The Scarred Vampire

      — Как же меня достал этот Форман, ты не представляешь, — сказал Зик, вытаскивая свои вещи из низкого комода и перекидывая их в кресло. — Уже скоро четвёртая тренировка, а я его отпинать даже не могу.       Рэйден стоял рядом с ним и усмехался. Он хорошо помнил нежелание Зика тренироваться с кем-либо ещё, кроме него, а теперь вот какой интересный поворот: на тренировку сбегает, а потом жалуется, что Форман его чуть в бараний рог не скрутил. Форман не обладал выдающейся силой даже с вампиризмом, зато он быстрый и ловкий, за ним надо внимательно следить, особенно за руками, чтобы успеть увернуться. Но и это не всегда помогало — у Формана насмотренность, реакция и навыки рукопашного боя сравнимы только с истинными детьми улиц, таких же ловких и прытких, со складным ножом в широком рукаве или кармане. И Зик пытался найти на него управу грубой силой и определённой непредсказуемостью, как передали Рэйдену.       — А я говорил тебе, что с ним не легко… Не забирай все вещи.       — Почему? — спросил Зик и всё-таки запихнул обратно в ящик джинсы и пару водолазок. Водолазок у него теперь ворох, самая ходовая одежда.       — Ну а вдруг захочешь у меня побыть?       — Логично.       Зик пересел на диван, схватил рюкзак и, сворачивая вещи трубочкой, продолжил жаловаться:       — У Формана вечно одно и то же: ты это не так делаешь, это нельзя, тебе просто повезло один раз, и вообще ты бестолочь. Вот в пятницу как ему втащу, тогда перестанет меня так называть.       Рэйдена Зик иногда почти умилял своими рассуждениями; кажется, он слышал нечто подобное из уст своей мелкой вредной сестры, тогда ей было года четыре, а ему двадцать два. Что-то наивное, воинственное и неоспоримое.       — Перехитришь его — перестанет звать бестолочью, дубиной, тупицей и чайником. Форман не особо признаёт грубую силу там, где можно сбежать или устроить подлянку.       Зик кисло усмехнулся.       — Ага, зато он говорил, что тебе оружие против вампиров нафиг не далось и проще зубы выбить.       Рэйден пожал плечами.       — Я скорее исключение. И у меня удар поставлен, без обид. Кстати, как с семьёй?       — С отцом и мамой отлично, переписываемся, созваниваемся, кажется, даже разговаривать полегче стало…       — Потому что у тебя голос стал чуть громче. Но иногда ты скрипишь.       Зик засмеялся.       — Хорошо, подмажу, скрипеть не будет. Но с Закари иногда разговор не клеится, иногда мне кажется, что она на меня обижена, а когда спрашиваю — так всё нормально, всё в порядке. Но я-то слышу, как она со мной разговаривает. Сдерживается, чтобы не выпалить какую-то фигню, хотя держится так себе, всё равно грубит и огрызается. Никогда не понимал, что у неё на уме в такие моменты…       — Мне кажется, что она просто не может свыкнуться с той мыслью, что ты стал вампиром. Знаешь, многим от этого часто тяжело и они переходят в какую-то стадию между гневом и отрицанием.       — Почему так думаешь? — он уставился на Рэйдена и отложил рюкзак.       — По своему опыту говорю.       — Тоже сестра?       Рэйден ответил не сразу.       — Мать и невеста, уже бывшая. Сестре плевать было, даже в школу тогда не ходила, — чтобы отвлечь Зика от сказанного, Рэйден потрепал его по волосам. — Чтобы Закари примирилась с этим фактом побыстрее, тебе стоит общаться с ней почаще. Тогда, возможно, она не будет принимать происходящее в штыки.       Зик улыбнулся.       — Тренер не играет, да?       Так и не хотел отцепиться от той фразы.       — Тренер попытался, получилось фигово, теперь на других отрабатывает.       Зик засмеялся непривычно громко, голос поскрипывал, но это почему-то не раздражало.       — Потренируемся на следующей неделе в воскресенье, отговорки не принимаю, — Рэйден проводил парня до двери, смотрел, как тот всё поправлял растрёпанные волосы. — Может помочь с переездом? Без машины неудобно ведь.       — Спасибо, но у нас там вещей минимум, да и во время ремонта как-то сами справлялись. Или ты хочешь к нам в гости? Можно, конечно, но не сегодня, хочется вдвоём побыть и все дела, сам понимаешь. И кстати, я думаю тут вот о чём…       — О чём? — он рассматривал чужое отражение в зеркале, клыки, крупные ровные зубы. В глаза ни Зику, ни его отражению не смотрел.       — Может, мне заявление забрать? Мне кажется, что это бесполезно — эта сволочь ускакала в неизвестном направлении, свидетелей нет и…       Зик заткнулся.       — Исключено. Убийц находят и через десять лет, если они не успевают за это время подохнуть.       — Но раскрываемость таких преступлений…       Рэйден снова его перебил. Зику хотелось бы, чтобы тот говорил раздражённо, зло, устало. Но Рэйден говорил так спокойно, что спорить с ним не хотелось.       — Даже и не думай забирать заявление без веской причины.       — А как понять, какая причина веская, а какая — нет?       — У меня спросить. Закрыли эту тему, — он снова растрепал волосы Зика, а парень в раздражении громко укусил воздух, клацая зубами. Впрочем, Рэйдена это не отпугнуло, он привык к подобным выпадам и знал, когда отдёрнуть руку. — Ну что, связь не теряем.       — С тобой? Да ну, брось, давно не встречал таких классных парней, как ты, типа, со времён армии, — Зик широко заулыбался и, уличив момент, отскочил от Рэйдена. — О, улыбнулся! Ну всё, теперь и уйти как-то не стыдно. До встречи!       Зик держал в руках коробку с книгами, умостив на неё подбородок для обманчивой надёжности, и тащился по лестнице вслед за Моникой. Лифт не работал и пришлось подниматься на десятый этаж пешком. Радовало только то, что они обойдутся только одним таким заходом — коробка с книгами была единственным тяжёлым багажом; Зик нацепил на себя свой рюкзак, один из рюкзаков Моники, а девушка несла ещё один свой рюкзак и огромный пакет с домашними сладостями — миссис Перрос не захотела отпускать свою полюбившуюся квартирантку без гостинцев.       До этого Зик успел съездить в салон сотовой связи, купить новую СИМ-карту на своё имя и передать её Монике; прошлая «симка» полетела в мусорный бак, и было во взгляде девушки что-то торжествующее. Словно она избавилась от какой-то ненавистной проблемы, растоптала её. Он ничего спрашивать не стал.       — Какой этаж? — пробормотал Зик. Надо было уговорить Монику сдать часть книг в ближайшую библиотеку.       — Седьмой.       — Господь, дай сил…       Уже на десятом этаже Зик позволил себе поставить коробку на пол.       — Ну же, открывай.       — Что это за заговорщицкий тон? Ты же там уже был, — Моника коротко засмеялась и провернула ключи в замочной скважине, открыла дверь. — Слушай, а у нас почти джунгли получились.       И они вошли в квартиру с узким длинным коридором, на стенах висело множество квадратных, треугольных и угловых полок, пока ещё пустых; скинули всю ношу на пол и коротко заглянули в кухню, — жёлто-песочную, с тёмно-зелёной мебелью и выкрашенной в тот же цвет техникой, — оставили там пакет со сладостями и вошли в спальню более спокойного цвета, тёмно-бежевую с редкими тёмно-зелеными элементами и рухнули на кровать.       Зик покрепче обнял Монику и почувствовал, как он дико устал.       — Поверить не могу, что нам одобрили такой ремонт, — пробормотала Моника, обняв парня и прижавшись к нему. — Свой угол.       — Очень красивый и уютный угол, который мы сами сделали, напомню.       — Только в две тысячи с трудом уложились… Но ничего, зато аренда чуть дороже комнаты у миссис Перрос.       Во время ремонта Зик не очень хотел привлекать её к каким-либо работам, отнекивался, пытался выдумать ей что-то полегче, но Моника всё равно обдирала старые обои, красила вместе с ним стены, собирала мебель и по каждому вопросу звонила в риэлторскую контору. Он думал, что они перегрызутся к чертям из-за каких-то пустяков, но всё прошло ровно и без нервов, если не считать смену трёх сантехников.       — Ну что, мы заслужили эту прекрасную квартиру и спокойную жизнь, да, Моника?       — Да, определённо… Зик, боже, ты сейчас дыру во мне протрёшь!       Моника со смехом отстранилась от Зика, но с большим трудом, потому что он постоянно тянул её на себя, хватал за рукава толстовки и валил на кровать, стараясь поцеловать. Она вскочила с кровати.       — Пойдём чай попьём, посмотрим, что нам миссис Перрос дала.       — Ну ла-а-адно, ладно. Но мне кажется, что она просто хотела избавиться от сладкого, чтобы дети не клянчили.       «Ну вот, облом», — устало подумал Зик, прошёл на кухню, упал на диван, подпёр рукой подбородок и смотрел, как Моника крутилась вокруг стола. Кипел чайник, шуршали бумажные пакетики с подписанными бирками на испанском языке. Моника поставила тарелки, вазочки и чайник с заваркой. А Зик всё смотрел, как она суетится, и не сводил глаз. Не заметил, что улыбается. — «Ну ладно, не сегодня, так завтра. В конце концов, мы уже две недели даже вместе не лежали. Вырубит моментально».       Чайник кипел невыносимо долго, Зику стал потихоньку рвать бумажные пакеты и раскладывать сладости по тарелкам. Кажется, сладким они обеспечены на месяц вперёд, кажется, их было восемь видов.       Орехи, судя по всему, арахис, в карамели и кунжуте он высыпал в прозрачную вазочку, утащил две штуки — сладко, вкусно, карамель идеальная. Кунжут совсем немного горчил в послевкусии.       Ещё орехи, но в этот раз в форме плоских сердец. Отломил краешек, пробовал, — вкус другой, не как у прошлых орехов, но похожий.       Какие-то розовые батончики из маленьких непонятных шариков приятно пахли вишней. Решив не пробовать их на зуб, Зик построил из них аккуратный зиккурат на тарелке.       В другую вазочку отправились печенья в странной белой неровной глазури, на тарелку — большой жёлтый бисквит или пирог с запахом мёда и кукурузы, в другую вазочку посыпались мягкие сдобные шарики в сахаре.       Зик разорвал предпоследний пакет и уставился на его содержимое. Большой белый сладкий череп, размером с ладонь, неумело разукрашенный шоколадом и цветной глазурью. Парень с опаской обнюхал сладость, — от неё пахло молоком, сахаром и миндалём, — взял в руку и рассмотрел поближе. Череп как настоящий, только… сладкий, весь в плоских цветах и сердечках. Гениальное объяснение, аж челюсть заклинило. Интересно, а он на вкус такой же, как и на запах?..       — Всё только не надкусывай, — сказала Моника и повернулась к Зику.       Они замерли. Моника смотрела на Зика, открывшего рот над сахарным подбородком «черепа» и готового в него впиться зубами; Зик смотрел на Монику, которая держала чашки с дымящимся кипятком. Он немного отодвинул от себя десерт, но челюсть закрыть не мог… и правда заклинило.       С трудом сдержав порыв засмеяться, девушка быстро поставила чашки на стол и всё-таки захохотала.       — Прости, — немного шепеляво протянул Зик и, положив под подбородок ладонь, с силой сомкнул челюсти и сморщился. Больно. Но он улыбнулся. — Не удержался.       Моника только кивнула, стёрла вдруг брызнувшие слёзы и немного смазала стрелку; Зик даже не обратил на это никакого внимания. Девушка села рядом с ним на диванчик, прижалась.       — А чего другой пакет не открыл? — и потянулась за ним.       — Как ты уже заметила, покушался на череп.       Моника высыпала печенье-пирожное, — маленькое, округлое, но при этом чуть приплюснутое с одной стороны, всё в плотном слое сахарной пудры, — в вазочку и застыла на секунду. И широко улыбнулась. Зик уличил момент и стащил печенье, закинул его в рот. Умеренно сладкое, с приятным сливочным вкусом и с каким-то странным, но душистым и нежным орехом внутри.       — Ох уж эта миссис Перрос, — всё с той же улыбкой пробормотала Моника и налила чай, взяла одно печенье и тоже съела его. — Положила нам свадебное печенье. Как увидела со мной хорошего парня, так сразу мысленно и поженила.       — Оно так и называется?       Девушка кивнула. Зик тоже улыбнулся и поцеловал её в щёку, прилипая сладкими губами к коже.       — Тогда будем считать это своеобразным знаком, — сказал он, съев ещё одну штуку. — С меня кольца и всё остальное, а с тебя — предложение.       — А почему с меня предложение? — она удивлённо приподняла брови.       — Потому что я невезучий: как только я делаю предложение, то отношения распадаются. Звучит, может быть, и нелепо, но… три раза уже проверял.       Моника пожала плечами. Улыбка, до этого весёлая и задорная, вдруг сникла, поблёкла. Не исчезла, но точно сделалась грустной, — Зик это заметил. Он аккуратно приобнял Монику и наклонился к ней.       — И чего грустим?       Девушка отвела взгляд, смотрела куда угодно, только не на Зика. И это ему не нравилось. Он аккуратно схватил Монику и посадил к себе на колени, развернул лицом к лицу. Взгляд у неё почти испуганный.       — Ну скажи. Я же не кусаюсь в конце концов. Что тебя беспокоит?       — Я понимаю, что мне стоило завести этот разговор раньше, но… — взгляд снова забегал. — Не хотела портить идиллию. Мне самой нравится то, как мы сейчас живём, ну, ты понимаешь, своя квартира, свидания, какая-то своеобразная беззаботность… Зик! Ты куда меня потащил?! — Моника вцепилась ему в плечи.       — В комнату, а то ещё раз дёрнемся и опрокинем стол. Я тебя слушаю, продолжай.       Но Моника молчала ровно до тех пор, пока они не оказались на кровати. Она отсела от Зика подальше, прижала ноги к груди, обхватив их руками, и уставилась на парня. Взгляд всё равно настороженный, напряжённый.       — Даже не знаю с чего начать… Вот скажи, у тебя хорошая семья? Да, ты мне рассказывал про маму, папу, сестру, но. Но если говорить коротко: они хорошие? Они тебя ведь правда любят?       Зик улыбнулся и подполз к девушке, но всё равно держал дистанцию, чтобы не нервировать её.       — Они меня очень любят. Мама и папа у меня замечательные, — он потихоньку взял Монику за руку. Она судорожно сжала его ладонь. Прохладная. — И Закари они очень любят. Они всё для нас всегда делали и делают. И с Закари у меня всё хорошо, но сейчас у нас что-то не клеится, не могу понять, почему. Но думаю, что скоро всё наладится. В конце концов, долго дуться на своих она не умеет… Правда, мы в детстве дрались, потом я получал от неё нагоняи и подарки с дурацким подтекстом, а я как-то вышвырнул из окна всю её косметику и журналы, потому что меня задолбал бардак — её шмотки на мою половину комнаты залезли. Но это было весело. Тогда орали друг на друга, мама с папой нас даже растаскивали, а сейчас даже смешно вспомнить. Ну, вот, вижу, улыбаешься. А у тебя как? Ты о своих даже не обмолвилась.       Улыбка снова исчезла с губ Моники, и Зик тяжело вздохнул. Он не выносил всех этих «сложных и серьёзных» разговоров, потому что не знал, куда деться, что делать, что сказать, чтобы никого не расстроить.       — Чувствую себя как в дурацком сериале про трудных подростков, хотя двадцать два, кажется, уже и не подросток, так, по нормальной жизни что-то между подростком и взрослым, — прошептала она, скользя взглядом по комнате, и остановилась на букете белых пушистых пионов на столе. Смотрела на них и не моргала. — Не люблю выворачивать душу наизнанку и проговаривать вслух всё это, легче не становится, только хуже. Но другого выхода ведь нет, верно? Верно…       Зик не перебивал, аккуратно гладил по руке. Её ладонь теплела.       — Мама у меня очень и очень хорошая, только по-английски почти не говорит, не понимает его, да и надобности нет — отец и родственники почти не выпускают её из дома. Или всё время вместе да вместе. Да и не все люди, знающие испанский, поймут, что мама говорит. Считай, почти беспомощна. Оно и не удивительно: из Мексики уезжать она не хотела, отец каким-то образом утащил. Нет дома — нет корней, до определённого момента и не взыграют, но сколько этого момента ждать?       — Прости, — шепнул Зик и сел ещё чуть ближе к Монике. — Я не очень понимаю, что за корни? Я понял, что она из Мексики и, возможно, откуда-то из деревушки, но…       — Коатликуэ.       — Кто-кто-кто? — смущённо пробормотал он, чувствуя, как уши горели от стыда. Он ни черта не знал про мифологию и культуру ацтеков, и молчал.       — Коатликуэ, женское божество конца и начала жизни. В маминой деревне посчитали, что она — её реинкарнация, поэтому и поклонялись. Знаешь, когда я была маленькой, я думала, что это всё сказки, которые мама придумала из-за тоски по родине и из-за того, что отец её никуда не выпускал, но потом я увидела, что это не мамина выдумка.       Зик только кивнул, показывая, что он внимательно слушает. Моника всё смотрела и смотрела на белые пушистые пионы. Казалось, что она побледнела.       — Вместо головы — две, две змеиные. Такие странные, что из них можно было бы сделать одно лицо. Она шипела и при этом говорила, представляешь? Мне было лет восемь и я тогда испугалась, что буду такой же, кажется, назвала её чудищем и не хотела подходить к ней ещё очень долго, хотя она потом выглядела, как обычно… Как же стыдно. Я потом очень, очень долго извинялась, но вина не покидает меня до сих пор. Она же не хотела такой показываться, это отец меня позвал, а я послушалась, пошла смотреть…       Зик приобнял Монику, прижал к себе, и та почти безвольно опустила голову ему на плечо.       — Я думаю, что она на тебя не обижена, ты была маленькой, ты испугалась, твоя мама наверняка всё поняла. Моника, послушай…       Вдруг Моника резко повернулась к нему, отодвинулась и села на расстоянии вытянутой руки. Взгляд теперь не испуганный, взгляд полный ожесточённости и злобы. Зик почувствовал, как по спине прошёлся острый холодок.       — Она наверняка не в обиде. Я в обиде. В обиде на себя и на отца. Я тупая, а он — со странными амбициями. Я его не понимаю, я знаю только то, что он эгоист и садист, — она сжала кулаки. — Послушай, я понимаю, что я поступила эгоистично по отношению к тебе с самого начала, ничего не сказала, даже не намекнула и не хотела этого сделать. Потому что по-нормальному жить хочу. Поэтому посмотри мне в глаза, просто посмотри. Я не прошу давать мне никаких обещаний, это глупо, не хочу, чтобы ты врал. Испугаешься — я тебя пойму. Верну все деньги и подарки и расстанемся, будто бы никогда и не виделись и…       — Моника, послушай…       — Нет, ты послушай, — Зик подумал, что она будет кричать, но голос у неё был вкрадчивый и спокойный, почти усыпляющий. — Закрой глаза и открой их, когда я попрошу. А то это превращается в фарс. Сегодня всё и решим.       — Ладно, как скажешь.       Зик послушно закрыл глаза и задумался. Только ему стало казаться, что жизнь, вроде бы как, стала налаживаться и пошла в нужном направлении, как ему словно вдарили кулаком в лицо и сказали: «размечтался, пацан». Невольно поморщился. Ему казалось, что Моника могла немного драматизировать, — почти все девушки склоны к сильным проявлениям эмоций, вот и сейчас Монике просто не давали покоя её проблемы, усталость и, возможно, сомнения. Сложные отношения с родителями, судя по словам про отца. Понять он её мог.       — Моника, а можно вопрос?       Зику послышался странный хруст, но он решил не открывать глаза.       — Ш-ш-што за вопрос-с-с?       Зик зажмурился, лишь бы не открывать глаза. Ему послышалось, ему послышалось, ему послышалось… Господи, только бы послышалось. Зик смирился со существованием вампиров, что они бывают и живчиками, и мертвяками, и ещё с какими-то странностями. Он смирился с тем, что бывает ещё и какая-то нечисть, которая может поселиться в чужой голове и сделать из человека вампира, — так, словно квартиру обустроили под собственные нужды, — и старался об этом не думать. Но он пока не хотел задумываться о том, что на вампирах вся эта история не заканчивалась.       — Что у тебя с голосом?       — Открой глаз-з-за.       Зик открыл на счёт три глаза, посмотрел на Монику. Из головы вышибло все мысли, осталась пустота.       Он подвинулся ближе, смотрел на Монику, не моргая, протянул к её лицу руки, — Моника смиренно дала трогать щёки, скулы, лоб, щурилась, — и кажется забыл, как дышать. Зик готовился увидеть что-то более страшное, чем то, что видел перед собой сейчас.       На смуглой коже девушки проступило множество гладких чешуек, как у змеи; черты лица обострились, немного вытянулись; в тёмно-карих глазах с трудом просматривался тонкий, вертикальный зрачок. Кожа на ощупь теперь необычная, ещё холоднее, ещё мягче, но становилось немного страшно, когда попадались и чуть задирались края чешуи. Зик заметил когти на руках Моники, заметил, как резко похудели её пальцы и запястья, сделались совсем тонкими.       Но Моника всё равно была похожа на саму себя. И Зика это успокоило. Это его Моника, просто… с такими вот особенностями. Которые она могла контролировать.       — Ты же моя умница…       — Ты с-сказ-зал ус-стрица? — между губами мелькнул тонкий раздвоенный язык.       Зик часто заморгал.       — Ох, нет, я сказал умница, а не устрица. Знаешь, ты меня больше напугала рассказами про своего отца и двуглавую маму… — он хотел аккуратно убрать волосы Моники ей за уши, но заметил, что те по-странному уменьшились, и решил этого не делать. — Выглядишь очень необычно и совсем не пугающе, знаешь… Но давай, превращайся обратно. Не думаю, что тебе так удобно говорить.       — Подож-жди, погляди.       И Моника вывернулась из тёплых рук Зик, села чуть подальше и открыла рот. Показывала множество островатых зубов, но главное — четыре тонких острейших клыка. И рот теперь у Моники открывался явно шире, чем у обычного человека. Было что-то в этом завораживающее, хотя Зик задней мыслью и понимал, что это странно. Странно, но осознать и принять можно точно так же, как и существование вампиров.       Зик потихоньку потрогал клыки Моники, укололся, — проверил на остроту, — и хотел вытащить пальцы, как увидел, как Моника прикрыла рот. И ещё прикусила, немного впившись в кожу зубами-иглами, водила раздвоенным языком между пальцами, и Зик прикусил губу. Да над ним издевались.       — Моника, дорогая, пусти, — попросил он и всё-таки получил свою руку обратно.       — А ты не с-суй руку, мне неприятно. Не с-смотри.       И он снова закрыл глаза. Снова слышал уже знакомый хруст, слышал тихий скрежет ногтей по коже, словно её царапали.       — Всё, смотри, — Моника больше не шипела, и Зик вздохнул с облегчением. На её щеке несколько красных свежих полос из-за острых ногтей. — Не испугался?       — Нет. Типа, знаешь, вообще не страшно по сравнению с тем, что уже успел насмотреться. Даже, эмм… мило? У тебя кожа приятная и все дела.       Он не успел среагировать, когда его повалили с объятиями на кровать. Моника лежала прямо на нём, уткнувшись подбородком ему в ключицы, и смотрела во все глаза, круглые-круглые.       — Значит, не расстаёмся?       — Не расстаёмся, конечно. Нашла из-за чего расстраиваться, ты бы видела себя со стороны, типа, как будто тебя кто-то обидел.       — Сама себя обидеть умею, других даже и не надо. Кстати, это ещё не всё, что я умею. Но, надеюсь, до этого не дойдёт. А то больно… А ещё я в двенадцать лет съела соседскую кошку. Случайно, я впервые сделала вот так и вдруг почувствовала, что голодна.       Зик только тяжело вздохнул и погладил её по голове. Видел, что она уже была готова заснуть, но ему хотелось прояснить пару вопросов. Но понял он одно: он практически влетел с ноги с залихватским «здрасьте» в чужую странную семью. У которой, наверняка, скелетов был не шкаф, а целый подвал.       — А я в детском лагере съел на спор жареную лягушку. Сам поймал и пожарил. Сотку, кстати, тогда никто так и не отдал. Ну и? Теперь-то мы знаем, что чужих животных есть нельзя и всё будет нормально. И, кстати, получается, что у тебя мама… эм, что-то вроде божества, а отец — человек?       Моника закрыла глаза и уткнулась носом уже ему в плечо.       — Нет, он урождённый вампир. Вот так и считают: один родитель вампир, второй может быть кем угодно, а ребёнок всё равно вампир. На мне природа, как видишь, не отдохнула.       — Просто ты сказала, что он не выпускает твою маму из дома, значит, и тебя бы не выпускал из-за твоих особенностей, типа, это такая редкость…       Моника не дала ему закончить мысль:       — Выгнал из дома, когда ему кто-то сказал, что я тусила с мертвяками. Он рассвирепел и послал к чёрту со словами, чтобы возвращалась только с женихом-урождённым.       Зик усмехнулся.       — Что-то я под его стандарты не подхожу. Тебе сколько хоть было? Восемнадцать?       — Пятнадцать. И знаешь, ты мне подходишь, поэтому ещё лучше — пусть бесится. Какая ужасная непутёвая дочь: жила чёрт знает где и с кем, с горем пополам закончила школу из-за подработок, бегала полуголой в стрип-клубе, так ещё и с жертвой убийства встречается. Кошмар ведь, правда?       Зик подзавис, пытаясь сопоставить возраст Моники с теми событиями, пока она смеялась.       — То есть он вышвырнул свою дочь-школьницу на улицу в духе «живи как хочешь», поставил ультиматум и при этом, получается, следил? Ладно ещё там отругать, под домашний арест посадить, но чтобы прогнать…       — Ну коне-ечно, а то вдруг одумаюсь и вернусь к такому золотому родителю. Он и сейчас о себе время от времени напоминает.       Зик подумал ещё немного. В голове начала проясняться ситуация с расстройством из-за СМС-ки и просьба купить новую симку на своё имя. Сквернословить не было его привычкой, но только одно слово крутилось на языке:       — Вот уёбок, — Зик резко приподнялся и только благодаря тому, что вовремя обнял Монику, не уронил её то ли на пол, то ли на кровать. — Слушай, да пошёл он нахрен, не надо из-за него расстраиваться. Мы же вместе теперь живём, сами зарабатываем и, типа, нам никто не указ, кроме начальников на работе. Нам вместе хорошо и ладно. Со всем разберёмся… Слушай, давай я с ним поговорю и…       — Бесполезно. Лучше к нему не лезть, пока он сам на пороге не покажется, — Моника с трудом утянула Зика обратно на постель. Чуть подумав, она быстро поцеловала его в губы. — Спасибо.       — Было бы за что, знаешь…       Но Зик умолк, почувствовав на губах чужой палец. Моника гладила его по волосам, и он чувствовал, как атмосфера давила на него усталостью и сонливостью. Слишком много новых впечатлений за один короткий вечер, оба почти без сил.       В мыслях навязчиво крутилась фраза «пока он сам на пороге не покажется», — было в ней что-то тревожное. И эта тревога медленно перешла в беспокойный сон.