The Scarred Vampire

      «Мне дали больничный всего на два дня, на сегодня и завтра».       «Что случилось? Может за лекарствами сбегать? Напиши, какими».       «Всё в порядке. Я сама. Лучше собирайся на работу».       «Давай обед приготовлю?».       «Зик».       «Понял, принял, ладно».       Мэй прикрыл веки и откинулся на спинку стула. Он и подумать не мог, что Моника пойдёт в больницу: вчера всё было нормально, она не жаловалась на самочувствие, хотя и запах от неё начал исходить странный. Странный запах… Кажется, он когда-то чувствовал похожий, но теперь засомневался.       — Кажется, утром она что-то говорила, но я ничего не услышал, — напрягся, помассировал виски, пытаясь вспомнить, — нет, ничего. Ладно, может быть, задержусь, дождусь её и расспрошу.       На работе ему сдвинули график по неведомой ему причине, а он и не был против. Сначала так думал, что не против. А теперь, когда квартира убрана до блеска, обед готовить «нельзя», — да и не из чего толком, — а делать больше и нечего, страдали руки. Расцарапанные в кровь. Снова. Нужно купить что-то, что будет приятно крутить в руках и отвлекать от пустых, навязчивых мыслей, занимать мелкую моторику. Иначе придётся идти к психотерапевту, пытаться выразить проблему нормальным, человеческим языком. И просить, чтобы выписали таблетки от тревоги. А из-за чего тревога? Да чёрт её знает. Может, от скуки. Он старался не думать о том, что творится вокруг него; старался не думать, что может ждать его в будущем, потому что прекрасно представлял, почти знал, — случится кошмар, о котором лучше не воображать, чтобы не загнаться, не накручивать нервы на кулак раньше времени, чтобы они не надорвались в самый нужный момент. Поэтому нынешнюю реальность лучше игнорировать и…       Мобильник пискнул, и Зик порывисто наклонился к нему, надеясь, что это СМС от Моники.       Сообщение от Закари: «Говорить сейчас можешь?». Отбил в ответ «Могу».       Закари позвонила моментально.       — Ну, как поживаешь? Ты что, не на работе?       Зик лениво встал со стула, упал на кровать, почти уткнувшись носом в подушку, пробормотал:       — Попросили прийти попозже и задержаться. Дома торчу.       — А чего такой вредный тогда? Отдых же.       — Не люблю безделье.       У Закари что-то резко зашуршало, словно она скинула со стола альбомы с эскизами и ворох ткани; этот звук больно ударил в ухо.       — Не могу нормально привыкнуть к тому, что жизнь так быстро меняется, особенного после такого затишья, типа…       Зик пожалел, что опередил её, не дал сказать какую-то колкость, не дал пошутить, не дал увести разговор в более непринуждённую стезю. Нужно что-то придумать, надо сгладить ситуацию, спрятать свою оплошность.       — Да я вот тоже не привыкну, что твоя жизнь меняется так быстро.       — Я, типа, с Моникой съехался. Вроде и ничего такого, но если мы пережили ремонт, то уже ничто не страшно, — он натянуто, скрипуче засмеялся. — Спасибо огромное за помощь, кстати. Я тебя и Ноэля задёргал, конечно…       — Ничего страшного, это было даже интересно, — пауза, но Зик не успел вставить слово. — А твоя девушка, она какая?       — Ну, я же, вроде, рассказывал? Моника…       — Я не про это. Да, ты говорил, что она милая, хорошая, красивая и все дела. Говорил, что она упёртая и немного замороченная и, как ты выразился, «с немного змеиными повадками», хотя я не понимаю, что это вообще значит. Меня интересует другое, — Закари выждала паузу, надеялась, что Зик догадается, но он отмалчивался. — Она такая же, как ты? Или нет?       Зик надеялся, что в его голосе не звучало ни издёвки, ни усмешки:       — Ты хочешь узнать, не вампир ли она? Вампир, — пытался подыскать нужные слова. — Понимаешь, так проще. По крайней мере некоторые волнения уходят на второй план, в быту легче, да и можно друг друга чему-то научить, понять…       — И тебе нормально?       — Нормально, а чт… — он запнулся, резко сел на кровати и уставился в окно. Где-то вдалеке мелькала чёрная точка, похожая то ли на птицу, то ли на вертолёт. — Да, мне нормально. И ей тоже. Слушай, давай поговорим на другую тему? Типа, если хочешь познакомиться с Моникой, то пожалуйста, хватай родителей и прилетай к нам, погуляем по городу, увидимся нормально наконец и…       Зику уже надоело, что Закари его перебивает, но не сопротивлялся. Ему не хотелось обострять и без того напряжённый разговор, ему хватало и того, что сменить тему получалось с трудом.       — Мама с Ноэлем как раз хотела съездить в Филадельфию, но не знаю, когда. И всё-таки… Тебе правда кажется, что ты живой?       Терпение кончилось.       — А что, тебе так хочется меня похоронить?       Сестра прошипела что-то нечленораздельное и бросила трубку. Зик перезванивать не стал. Пусть остынет.       — Да ну это всё к чёрту, — он вскочил с кровати и пошёл одеваться. — Лучше приеду пораньше, вдруг и отпустят раньше…        Работа отвлекала: то и дело звал к себе Ильф, — старик к нему привык, постоянно подходил, ворчал, давал советы, зазывал на перекур; даже его тяжёлый акцент не казался таким страшным и непонятным, — приходилось постоянно уходить из-под раздражённого взгляда Барбаджи, даже заглянули новые клиенты, но пришлось отправить их к девочке-продавщице на втором этаже. Но время всё равно тянулось невыносимо медленно и это нервировало. Впрочем, нервировало Мэя сегодня всё: утренний разговор с Закари, молчание Моники, — он уже закидал её СМС, но в ответ тишина, — вечно ржущий коллега неподалёку, слабость в руках, собственная раздражительность. В голове одновременно пусто и гулко, но мелькало множество мыслей, и они жужжали, надоедливо жужжали.       Надо на воздух.       Зик с силой отпихнул тяжёлую железную дверь на парковку, и она с дребезгом ударилась об стену. Сел на бетонные ступеньки, достал из кармана спецовки потрёпанный металлический портсигар с выгравированным флагом Пенсильвании, орлом и двумя конями, — он купил его на какой-то ярмарке за бесценок, когда гулял по городу с Моникой, — и не глядя достал сигарету, прикурил, затянулся. Шоколадный ароматизатор, приятный, не слишком химический. Курение теперь стало не просто методом успокоения, каким оно и было всегда для Зика, но и приятной лотереей: в портсигаре вперемешку лежали сигареты разных марок, разной концентрации и смеси табака и с разными ароматами. Он старался задерживать дыхание перед тем, как открывать портсигар, чтобы не обламывать себе кайф обострившимся обонянием.       Во время курения мысли приобретали стройность марша в черепной коробке. Не всегда, но очень часто.       «Я никому и никогда не одалживал денег, только Закари, и то — дарил. Подарки не возвращают. Деньги сам никогда ни у кого не просил, родители — не в счёт. Девушку или жену ни у кого не уводил, уберегло. Кейси… Да ну, бред, после моего признания он дал мне по лицу и потом избегал, будто бы я не приглашал его выпить в дружеской обстановке, а… К чёрту. Судя по всему, так и останется всё это влажными мечтами. Так. Вроде никого не обижал, не оскорблял, законы не нарушал. Так, с кем расставался — всегда полюбовно, по крайней мере точно оставались друзьями или «дурацким опытом из прошлого»… Тупик», — Зик выдохнул рассеянное облачко дыма. Приятно пахло шоколадом, а на улице почти плюс десять. Настолько тепло и хорошо, что размазывало, развозило. Думать не хотелось, но Зик всё равно напрягся, всмотрелся в тёмно-синюю «Хонду». — «Лицо из воспоминаний очень знакомое… Точно где-то раньше его видел до всей этой херни. Я ведь описал его в участке, составил фоторобот. Нужно и сейчас его вспомнить. Нужно только напрячься и вспомнить».       Зажмурился, напрягся — и ничего. Вместо чётких черт лица только расплывчатые цветные пятна. Неужели бесполезно?       — Вот же хрень, — он затушил сигарету об бетонную ступеньку и встал, потянулся. Покурил и хватит, пора возвращаться к работе.       Но он прислонился к стене, снова зажмурился. Вспомнить. Вспомнить лицо в подробностях. Вспомнить, где видел его раньше. Не может же быть так, словно он забыл лицо той сволочи…       Проясняется. Тонкие, острые черты лица, широкие скулы. Кожа бледная настолько, что через неё приступали сетки голубых капилляров. Ярко-рыжие короткие волосы, брови — бледные, почти белёсые, как и ресницы. Глаза стеклянные. Ярко-голубые, стеклянные глаза с маленьким, цепкими зрачками. Это лицо словно мелькало в толпе… Толпа мелькала, а лицо оставалось неподвижно. Смотрело прямо на него, не сводя взгляда микроскопических зрачков. Толпа какая-то знакомая, и шум в ней тоже знакомый, и лицо…       — Давай, давай, просыпайся, — бормотал Ильф, помахивая под носом Зика вымоченной в спирте ватой. — Свалился так, что тебя было слышно аж на втором этаже, лосятина.       — Но окно было открыто, вот мы и услышали… — хотела мягко возразить ему девчонка-продавщица.       — Цыц, тебя не спрашивали.       Перед глазами плыло, а звуки словно в трубе. Зик с трудом перекатился на бок и так смог кое-как сесть, поддерживаемый Ильфом.       — Башка цела и на том спасибо… Ты чего в обморок отъехал?       Зик пожал плечами.       — Может, он не ел? Курение на голодный желудок вредно и…       В этот раз от неё отмахнулся Зик, а не Ильф.       — Просто резко голова заболела, сейчас пройдёт.       Старик Ильф пробурчал что-то вслед, но Зик не услышал, проигнорировал, и вернулся к работе. Он только взял на заметку, что лицо той сволочи он помнил, надо только постоянно держать его в памяти. Нужно только вспомнить, где они могли пересечься и когда. Когда и где ещё они виделись, кроме того злополучного дома на окраине Филадельфии.       На следующий перекур он вышел только вечером. Теперь просто физически надо было проветриться, а не морально, уже тянуло блевать от запаха машинного масла, смазочных материалов и накалившегося железа. Закари ему написывала, но он смахивал уведомления с экрана и забывал об их существовании. Если случится что-то срочное — позвонит, не переломится.       Моника на сообщения так и не ответила. Зик не стал её беспокоить ещё одной пачкой СМС и звонками, подумал, что устала и легла спать; хотя ситуация с её утренним походом в больницу его потихоньку подгрызала.       В этот раз попалась самая обычная сигарета, тот самый дурацкий пресный красный «Мальборо», но для разнообразия неплохо.       Зик не обращал внимания на существование надоедливого коллеги, без остановки ржавшего весь день, ровно до тех пор, пока он не заговорил:       — Слушай, чё ты весь день такой кислый? Обычно у тебя лицо попроще.       — Голова раскалывается, — почти не соврал. Снова затянулся и выпустил кольца дыма.       — А научишь?       Мэй криво усмехнулся. Даже потравить себя спокойно не дадут, обязательно прицепятся: если не с нотациями, если не с «дай стрельнуть всего одну», так хотя бы с такой ерундовиной.       — Если только научишь дуть пузырь из жвачки.       Надоедливый парень зашуршал фольгой от жвачки. Зик невольно закатил глаза.       — Я пошутил, слушай, — он прикурил уже вторую сигарету. И снова попался пресный красный «Мальборо». Когда нервничал, то курил быстрее, практически не чувствуя вкуса. — Не буду я тебя учить. Будто бы мне заняться нечем.       — Так бы и сказал сразу.       Блаженное молчание. Теперь даже красный «Мальборо» удалось нормально почувствовать, и сигарета уже казалась более успокоительной.       Жаль только, что тишина была недолгая. Зик уж про себя думал, что он трепло редкостное, ан нет, существуют и похуже… Неужели он в глазах других выглядел таким же надоедливым придурком?       — Слу-у-ушай, у меня к тебе вопросец есть.       — И какой? Есть вопрос — задавай.       — Ну и каково тебе быть кровососом?       Мэй аж прокусил край фильтра, почувствовал вкус клея и сплюнул.       — А с чего такие вопросы?       Парень улыбнулся и быстро потушил свою сигарету об здание автосервиса.       — А ты думал, твои зубищи не видно?       Зик промолчал. Думал, ответить ли ему уклончиво, послать коллегу на хрен или просто молча уйти дорабатывать.       — Вопрос хороший, но сложный. Вроде как привык, а вроде как и нет, смотря с какого угла посмотреть, — решил притвориться умником и свалить по-тихому. Потушил сигарету и быстро запихнул портсигар в карман спецовки. — В принципе, нормально.       — О, в какие умные дебри полез. А если по-простому: людей жрёшь?       Он уже открыл тяжёлую железную дверь и хотел было уйти, как резко остановился. Трясло пока изнутри, дрожь «наружу» пока не пробралась.       — Нет.       Зик зашёл внутрь и хотел хлопнуть дверью, закончить этот разговор, но парень дверь поймал и высунулся из-за неё. Почти призывный жест, чтобы его поганую шею защемили.       — Да врёшь, — улыбнулся широко, сощурился. Зубы ровные. Такие бы да выбить. — А если и нет, то я бы на твоём месте жрал.       Что-то резко щёлкнуло прямо в голове. Переклинило.       В ушах шумела бегущая кровь, голоса-бормотание-крики, глухие удары и лязг. Ярость, она выжигала изнутри. Не для того он говорил почти сквозь зубы, почти не размыкая губ; не для того он не питался на работе и старался есть только дома, заранее, или терпел; не для чужих тупых шуточек он следил за всем этим, стараясь выглядеть как обычно. Как раньше. Он понимал, что его попытки провальны, но… но не настолько же?       — А ну расцепились, салаги, — Зик почувствовал, как его за шкирку оттаскивал Барбаджа, и тут же обмяк. Все силы вдруг кончились. — Объясните, какого хрена драка?       Тот парень без остановки говорил, наверняка нёс какую-то чепуху. Мэй отмалчивался, что-то редко выдавал, но не помнил, что. Он вообще ничего не помнил. Будто бы и не с ним всё случилось, словно всё это реалистичный, но размытый сон.       О, а вот и кабинет огромного вредного старика; вот его какаду, говорливый, громкий и ласковый, — погладить его снова не удалось, снова по рукам дали и сказали сидеть смирно. Шеф о чём-то говорил, говорил, говорил… Зик выцепил из этого агрессивного и раздражённого потока речи только то, что с его аванса удержат двадцать процентов штрафа. Как кисло. Но с того придурка, — уже хорошо помятого, на лице синяки, — удержат уже тридцать пять процентов. Внутри что-то радостно так заскакало, кажется, маленький чертёнок злорадства. Ещё и подзатыльник получил за болтовню о вампирах.       «Да-да-да, вампиров не существует, не неси ерунды. Я просто фрик с заострёнными клыками, а ты больше не заглядывай в чужую пасть».       Оставшийся час работы прошёл медленно, сложно. Голова раскалывалась, руки почти не слушались, к горлу подкатывала обжигающая тошнота. Зик не знал, то ли паршивое настроение так сильно подпортило физическое состояние, то ли он приложился затылком об бетон удачно, когда упал в обморок.       Думать о первопричинах и не хотелось, думать больно, хотелось просто забыть сегодняшний день, вернуться домой, к Монике, и отдохнуть. Мысли вцепились в эту идею — вернуться домой. Идея обросла планами на вечер, списком покупок и совершенно отвлечёнными, приземлёнными мечтами. Думать и работать стало не так болезненно трудно.       В поезде клонило в сон, но свободных мест целый ноль — оставалось трястись и дремать в углу, прислонившись к нему виском, и чувствовать вибрацию прямиком из-под колёс.       Телефон пискнул. Сообщение от Моники:       «Прости, уснула. Ты уже едешь домой?».       «Да всё в порядке. Еду. На ферме купил всякой крольчатины».       «А сладкое купить можешь?».       «Могу. Что хочешь?».       «Не знаю. На твоё усмотрение. И эклеры».       Зик потёр переносицу. Кажется, правда придётся покупать то, что самому нравится в ближайшей кондитерской, — по вечерам у них скидки, почти всё сметут к его приезду под ноль, но что-то должно остаться.       «Оки. Как самочувствие? Может, в аптеке что-то купить?».       «Я сама купила. Живот не так болит, но я, наверное, выпью обезболивающее».       Зик приподнял брови, перечитывая сообщение. Сообразил. Вспомнил сестру — в такие дни она свирепствовала, а их комната превращалась в логово дракона. Приходилось идти на уловки, на задабривание, чтобы просто войти и забрать какую-то вещь со своей половины. Моника в последнее время была беспокойной, уставшей и плаксивой. А ещё он понял природу того самого «странного» запаха. Меньшее зло, что мог устроить женский организм.       «Выпей сейчас. Минут через сорок буду дома со сладким. Если ещё что-то захочешь — пиши».       Зик несколько раз прокрутил диалог с Моникой, не всматривался в слова, взгляд цеплялся только за стикеры и всякие сердечки. Улыбнулся широко, наверняка глупо, да плевать, зато плечи вдруг стали какими-то отдохнувшими, а рюкзак полегчал, будто бы он пустой.       Прочитал сообщения от Закари. Ничего интересного, попросила прощение за утренний разговор в таком обиженном тоне. Иногда ему казалось, что для Закари прощения попросить — это так, пустяк, на следующий день забудет. Но всё равно написал: «Всё в порядке, забей», и в диалог больше не заходил. Телефон в руках крутил и всё думал о том противном стеклоглазом лице. Дурно становилось, но надо было что-то делать: место преступления уничтожено, записей с камер нигде нет, а у полиции не хватало прямых улик, косвенных у них хоть отбавляй, только толка нет никакого. Пора самому искать ту падаль.       «Рэйден, могу позвонить?».       «Ага, давай».       — Что-то срочное? — фоном доносился шум голосов, металлическое постукивание дверец.       — Нет, ничего срочного, но… Наверное, можно обозвать это вопросом жизни и смерти? — Зик хрипловато засмеялся. Голос садился и говорить было сложно, — Можешь залезть ко мне в голову? Как ты делал это раньше? Я пытался вспомнить лицо того человека и мне кажется, я его где-то встречал раньше и не раз. Мне надо его вспомнить и…       — Извини, я могу это сделать, но не буду.       Мэй закрыл рот с громким клацающим звуком, уставился на бегущую строку. До его остановки ещё пятнадцать минут.       Рэйден отказал ему.       О т к а з а л.       — Прости?..       — Я могу это сделать, но я не буду. Пойми, если часто так делать, то это негативно скажется и на твоём, и на моём здоровье. И ладно ещё на моём, я о тебе больше пекусь, ведь…       — Стой, постой, притормози. Почему ты так волнуешься о моём здоровье, когда у нас есть шанс всё узнать? Может быть, я вспомню его? Может, мы его найдём?       — Что с того, что ты его вспомнишь? В полиции уже есть ориентировки на него.       — Ты сам себя слышишь? Я вспомню его имя и фамилию, если я правда с ним был знаком, а я уверен, что мы были знакомы, и так будет проще его найти. Пойми, Рэйден…       — Нет, мы не будем этим заниматься. Ты меня тоже пойми — я не хочу, чтобы у тебя крыша поехала, все эти прогулки по чужой памяти плохо влияют на эту самую память.       — Ох, у меня всё равно четыре сотрясения, что может быть хуже? Альцгеймер? Или как его там?       — Зик…       — Что?       — Я не хочу с тобой ругаться, просто хочу…       — Хочешь сказать очередное «нет»? Хочешь ещё раз сказать, как это вредно для меня? А мне плевать! Я просто хочу найти его и не хочу с этим мириться!       Поезд въехал в тоннель, связь оборвалась, и Мэй со злобой уставился на экран телефона. Перезванивать он не будет, он уже понял, что Лэйн непреклонен, не понимал только, почему. Должны же быть более объективные причины, кроме волнения о его здоровье?.. Чушь какая-то. Раздражение вернулось с троекратной силой, и Мэй выскочил на ближайшей остановке и пошёл в сторону Уинфилда быстрым шагом. Нужно проветриться, нужно проветриться, нужно проветриться, нужно игнорировать писк телефона, нужно игнорировать писк телефона…       Домой он вернулся через час, в кондитерской взял всё, что осталось на прилавке, и шёл с двумя пакетами, полными коробочек и свёртков. Только потом он понял, что погорячился с покупками, а с другой стороны… он соскучился по сладкому и ел его каждый день без угрызений совести. В итоге Монике приходилось следить за его рационом: всё-таки на одном сладком нормально не проживёшь, особенно с таким организмом.       — Я дома, — прикрикнул Зик и услышал, что голос сегодня приказал отдыхать. Совсем сел.       Через пару секунд из-за угла показалась Моника — немного растрёпанная, уставшая, но от одного её вида почему-то стало спокойно.       — Завтра у тебя выходной, да? — он нехотя отдал ей пакет, хотел сам донести, но Моника оказалась проворней.       — Да, но всё равно попросили вечером зайти на работу. А после работы я договорилась встретиться с Вероникой в кафе.       — Как-то это по-гадски гнать человека с больничным на работу… Вероника, кстати, кто?       Он не расслышал слов Моники из-за шума чайника и шуршания пакетов, однако повторять вопрос не стал, пусть спокойно увидится с подругой, он-то с Рэйденом и Форманом отвисает, пусть будет всё по-честному. В холодильнике идеальный порядок, своеобразная иерархия: овощи и зелень исключительно на верхних полках, мясо и субпродукты — на нижних, пакеты с кровью — на средних полках и в дверце.       — А десерты куда? — растерянно спросил он.       Моника быстро освободила одну полку и заставила её коробочками из кондитерской. Чайник щёлкнул.       — Как на работе?       — Да так… не вытерпел и подрался с одним придурком, теперь с аванса штраф удержат. Правда, зубы тому чуваку всё равно хочется выбить. Вампир, вампир, людей жрёшь… Тьфу.       Моника аккуратно схватила Зика за подбородок, повертела его голову, рассматривая. Ни синяка, ни ссадины. На руках ни царапины.       — Даже ударить тебя не смог. Успокой себя хотя бы этим — по крайней мере он слабак и ему остаётся только вякать и разводить других на драки. И понимаю, таких хочется сожрать. Но не будем опускаться до их дурацких стереотипов, верно?       Зик прищурился и потёрся об её ладонь лицом, приговаривая «верно, верно». В итоге Моника утянула его на диван, но Зик прилип, обнял, прижался покрепче, положил голову ей на плечо и смотрел на неё во все глаза. Каждый раз, когда она отворачивалась, тянулся за ней, то валил на диван, то притягивал к себе. Моника хохотала, Зик только сдавленно посмеивался.       — Ну хва-атит на меня так смотреть. Ты же не кот из «Шрека», — Моника отпихнула его лицо, но от поцелуя в щёку не увернулась, двигаться в крепких объятиях сложно. Дёрнешься лишний раз и уронишь стол. — Ну Зик!       Мэй игнорировал эти слабые отпихивания, повороты. Целовал если не в щёку, то коротко в губы, в висок, подбородок и шею. Волосы щекотали его кожу, сдерживать смех тяжело.       — А что мне делать, если я очень, ну очень соскучился по тебе?       — К примеру, не возиться за столом? Мы всё сломаем.       Зик всё-таки уткнулся носом в шею Моники и сделал глубокий вдох. От запаха пошли мурашки по коже, колко-колко, голова чуть закружилась. Естественный и индивидуальный запах Моники, запах её лимонных духов, — кисловато-сладкий, свежий и с лёгкой терпкой горечью. Замаскированный запах крови. Аромат отличный, почти идеальный. Он чувствовал лёгкую дрожь под ладонями, но Моника от него не отдалялась, наоборот, прижалась теснее, кое-как приобняла, сжимая между пальцев футболку.       — А если возиться не здесь?       И Зик посадил девушку к себе на колени, подхватил на руки и понёс в спальню. Никакого сопротивления, только сопение в шею, от которого безумно щекотно и хорошо. Теперь он всё реже носил водолазки, ему было плевать, что другие подумают про его шрам, а на вопрос «откуда?» он выдумал историю о том, что получил его во время службы в Сирии. Хотя он ни за что на свете точно не покажет на карте, где Сирия, и никогда не стремился в эту самую Сирию ни ради денег, ни ради убийств. Ни ради убийств за деньги. Он и в армию пошёл от безысходности. Только вот про шрам никто у него пока так и не спросил.       — Знаешь, это не самая лучшая идея.       — А это ещё почему?       Мэй сел на кровать, держал руки на бёдрах Моники и смотрел ей в глаза — взгляд у неё гипнотический, рассеивающий внимание. Наверное, именно так смотрят удавы в глаза жертве? Усыпляют, завораживают, а потом съедают? Если так, то он совсем не против. Давила на шею, прижимала к себе, даже немного придушивала такой хваткой сзади, — ну точно змеиные повадки.       — Во-первых, не потянешь…       — Звучит как вызов.       — Нет, я серьёзно… Зик, не сжимай так, синяки оставишь! — она резко сбросила его руки со своих бёдер и поёрзала, посмотрела на Мэя. А у того-то взгляд забегал, кожа на скулах чуть потемнела. Она улыбнулась и не давала себя коснуться, схватила за запястья и прижала к кровати. — Знаешь, меня не сильно смущает секс… сейчас. Вопрос в том, что если мы начнём сегодня, завтра или послезавтра, то это затянется надолго, я тебя из постели не выпущу.       Она понадеялась, что Зик отшутится, смутится, струсит, но в его взгляде чётко читалась фраза «а мне это как раз и надо». И он её, чёрт возьми, озвучил, прямо так:       — А давай? Слушай, ночь и день у нас свободны, почему бы и нет? Обещаю, кусаться не буду, — в этот раз Зик перехватил её запястья, завёл за спину, чтобы не выдиралась, чтобы шутливо не отмахивалась. Ему нравились эти заигрывания, но терпения уже не хватало. Когда он целовал её шею, Моника уже не паниковала, и давала оставлять на себе засосы, хотя и называла это подростковым баловством. Но ведь ему это безобидное баловство нравилось, — Хотя, у меня есть идея, как по-другому попить крови.       Какая-то заминка, пауза. Только тяжёлое дыхание у них двоих и верещание соседских детей этажом выше.       — Ты имеешь в виду…       — Да.       Зик отстранился, посмотрел на лицо Моники, ожидая увидеть удивление, но встретился только со снисходительной улыбкой, почти усмешкой.       — Из-вра-ще-нец, — она легко вывернулась из его хватки, прошептала почти в губы и укусила их до крови. Зик привык, но всё равно зажмурился от резкой боли. — Мне нравится. Надеюсь ты не против, если я буду кусаться.       — Не против, — пробормотал он в ответ.       — Ну и хорошо, тогда подожди немного.       И она буквально исчезла; только через какое-то время послышался плеск воды из-за незакрытой двери ванной. А Мэй лежал в кровати, слизывал всё проступающую на губах капли крови, и старался ничего себе не представлять, и так был взбудоражен. Прикрыл веки — ещё хуже, фантазия буйствовала, хотя… это делало ожидание приятнее.       Тонкие пальцы перебирали волосы, гладили, ласково прикасались к ушам; Мэй невольно заурчал и перевернулся на бок, уткнулся лицом в бёдра Моники и тут же сгрёб её в охапку. Аромат её тела скрыт за ненавистными шампунями с цветочными отдушками. Лаванда. Проклятая лаванда. Зик зафырчал.       — Ну и что ты нафантазировал?       — Может лучше покажу?       — Но ведь рассказывать тоже интересно…       Он проигнорировал эту фразу, повалил Монику на кровать, подмял под себя. Не смотрел, сразу припал к шее. Естественный запах ослаб, усилился аромат крови и чего-то ещё, что медленно дурманило ему голову.       Зик гладил, грубовато хватал и сжимал бёдра, ноги Моники. После переезда в новую квартиру, — а может именно после увольнения из «От заката до рассвета», Зик особо не задумывался над этим, — фигура девушки приобрела очаровательную мягкость. А ещё вместе с этой мягкостью фигуры ему нравилась особая притягательность Моники, вводившая его в транс.       Он готов поклоняться Монике. Её голос, её прикосновения, характер, её чёртов характер, смесь кроткой нежности и искусной хитрости. Нет-нет-нет, Моника не проста, и он чётко ощущал переход от ласки до лёгкой грубости. Осталось только узнать, увидеть своими глазами всю сущность Моники. Её натуру. Сейчас просто не те условия, чтобы проявился её характер, но, с другой стороны, она была спокойна и расслабленна — счастье ведь для него, правда? Зик всегда хотел благополучной стабильности. И ему казалось, что он был близок к ней.       — Не так грубо, — пробормотала Моника и переместила его ладони с груди на бёдра. Зику нравилось смотреть на её потемневшие скулы, хотя её кожа была достаточно смугловата, на её смущение и то, как она задирала свою футболку повыше. Не сводила колени, когда он стягивал с неё шорты вместе с бельём. — Хватит тянуть.       — Да ладно тебе, ожидание здесь самое приятное?       — Ну-ну…       Моника прикрыла веки, чтобы не видеть, как Зик спускался вниз, как целовал внутреннюю поверхность бёдер, — оставляя те самые засосы, яркие багровые пятна, — как ложился удобнее между ног и прикладывался губами к клитору.       Когда не виден процесс, он становится неожиданно приятнее; мрак отключает сознание, отключает завышенные ожидания и критичность; тело отзывается на каждое прикосновение.       Из окна тянуло ночной прохладой, бодрило; от тепла сигаретного дыма совсем разморило, спасал только сквозняк.       Моника смешно морщилась.       — Мятная попалась? — Зик затянулся классическим «Кэмелом» и усмехнулся. Моника, как маленькая воровка, стояла в его футболке, чуть прикрывавшей ягодицы. Зик старался об этом не думать, только обнимал и прижимал к себе посильнее. — Несчастливая.       — После такой и курить не хочется, — но Моника всё равно курила ту самую мятную сигарету. Она задрала голову и выдохнула облачко густого дыма прямо в лицо Мэю, улыбнулась. — У тебя лицо тако-о-ое было, когда я тебе отсасывала, ты бы видел. Испугался, что откушу?       Зик смущённо отвёл взгляд. Говорить об этом было правда неловко.       — Ты пообещала кусаться. И да, испугался, хотя было охрененно.       Моника захохотала, быстро затушила мятную сигарету и вытащила из портсигара Зика новую.       — Как мило.       Он лишь фыркнул, уткнулся носом в шею Монике и поцеловал, она засмеялась, по коже мурашки проступили тут же.       — Кстати, спасибо за еду.       Она поцеловала его в скулу, потрепала за щёку.       — Дурак, фетишист и извращенец… Вкусно хоть?       — Ага, особенно те мелкие штуки… не знаю, как называются, но они классные. Кровь из пакетов и рядом не стоит, твоя очень, очень сладкая и солёная одновременно, да… А ещё можно?       — Обойдёшься, — она погладила его по затылку и тяжело вздохнула, почувствовав, как рука Зика снова залезла под футболку. — Мы так до основного не дойдём.       — После перекура и продолжим, м? Кстати, кстати, а как думаешь, есть в каких-нибудь вампирских тусовках обряд посвящения, типа выпить кровь девственницы или менструальную кровь?       Моника прикрыла веки, пыталась вспомнить, да и так было проще, особенно когда кое-кто бесстыдно лапал грудь.       — Кровь девственницы — это дикость прямиком из Европы. Ты ведь помнишь тот сарай с мертвяками, в который мы ходили с Наной?       — Никогда в жизни не забуду.       — Так вот, я знаю, что кто-то из той компании новенького напоили менструальной кровью. Он, когда услышал, что от него хотят, сбежать попытался, но они ему в итоге так в рот залили.       Зик поморщился.       — Ты чего?..       — Это же отвратительно. Типа, окей, когда это кровь своей девушки, за милую душу. Но, типа, эту они откуда взяли? От кого? Я бы не рискнул, мало ли какую они гадость подмешали. А, кстати, ты так меня за волосы схватила, что до сих пор болят, — Зик захохотал и быстро потушил сигарету о пепельницу. — Зато тебе понравилось, так ведь?       Моника смущённо выдала «угу» и хотела схватить отобранную сигарету, но не успела, Зик её к себе развернул, положил руки на ягодицы и сжал.       — Прости, не расслышал?       — А как насчёт стонов?       — Я их хорошо расслышал, но сейчас ты сказала что-то другое, — он наклонился к её губам, и его снова укусили. Улыбнулся. — Ты ж мой змеёныш. Ну?       Моника поцеловала его, крепко прижимаясь губами. Вкус у поцелуя своеобразный, странный: горько-кислый, дымный, с привкусом крови и мятного амортизатора. Вкус странный, но будоражащий.       — Мне понравилось. Будешь так стараться и дальше — каждый вечер будешь проводить у моих ног. Чего хохочешь? Не испугала? Совсем-совсем?       Тон Моники был такой милый, почти наивный, хотя в начале в нём и прозвучало что-то властное, но тут же исчезло; Мэй невольно расхохотался ещё громче, но закашлялся. Окончательно охрип.       — С радостью.       Естественный запах Моники, запах крови — в венах всё вскипает, жарко, душно, тело Моники на контрасте кажется неестественно холодным, почти морозным, но Зик только прижимался к ней теснее, грел и старался запомнить этот проклятый гипнотический аромат. Кажется, в прошлые дни ему так не срывало шифер, было просто хорошо и очень приятно, но что-то явно поменялось, теперь в голове густой туман. Тело действовало на каких-то инстинктах или отработанных схемах поведения, действовало само, исходя из ситуации.       Ему нравилось состояние этакого транса, особой отстранённости и замутнённости сознания. Он трогал тело Моники, слушал её тихие стоны и продолжал толкаться.       И тут укус в шею. Острая, огненная боль в шее. Весь туман в голове резко рассеялся, и Зик почувствовал боль ещё отчётливее. Моника впилась ему в шею, а тело, — по наитию, — продолжало фрикции. Странная слабость в руках.       — Моника, пусти, — уговаривал её Зик шёпотом и чувствовал, что перед глазами всё поплыло, зарябило. Дышать трудно. Ох чёрт, ох чёрт, ещё и не выдержал, кончил. В голове словно всё резко схлопнулось, стало совсем больно. — Моника, больно, хватит.       Но она не отпускала, крепко держала за плечи, обнимала за бёдра ногами, прижималась близко-близко. И пила его кровь. Когда она вытащила клыки из его шеи, Мэй болезненно застонал. Подкатывала тошнота, тело ватное. Моника положила его на постель, нависла сверху. В сознании полный диссонанс: она казалась милой и привлекательной даже с его кровью на лице и диковатым взглядом заострившихся зрачков. Если бы ещё в глазах не рябило, и шея не болела, так была бы вообще красота.       — Прости, прости, я увлекалась… Ты как?.. Зик?..       Её слова терялись где-то в пространстве, уши заложило и подташнивало. Зик только отмахнулся, мол, «всё нормально», попытался сесть, но сполз обратно в бессилии. Моника исчезла. Моргнул — темнота, тяжёлая и вязкая, даже веки не открыть.       Кажется, его заставили съесть одну таблетку, вторую, с трудом запихнули третью, залили в рот воды. Чудом не поперхнулся. А Моника всё говорила, говорила и говорила, гладила по волосам и положила на голову что-то мокрое и холодное, такое противное, но не было сил даже шевельнуться.       Он не знал, сколько времени пролежал в этом жарком и гнетущем полузабытьи, но к нему наконец вернулась чёткость звука и картинки, словно и не было никакого помутнения. Зик слабо приобнял Монику, навалился на неё и посмотрел.       — А разве после укусов должно быть так плохо?..       — Ну, я слышала, что после укуса мертвяка можно попасть в больницу и… — Моника запнулась, тяжело вздохнула. — Я не думала, что тебе станет плохо, я же не настолько ядовитая, знаешь, не ядовитее питона и…       Мэй соображал тяжело, слишком много непонятной новой информации вот так вот сразу.       — Ты ядовитая?       — Чуть-чуть… Не больше, чем питон. У меня же в родственниках змеи. Ну, змееподобные существа. Ничего, скоро тебе станет лучше, я дала тебе обезболивающее и абсорбент, если что — вызовем скорую. Прости, я не хотела портить вечер.       Моника снова стала расплываться, но Зик решил об этом не говорить, просто прикрыл глаза, чтобы усталость не накатывала так сильно; потёрся об её плечо, обнял покрепче и вздохнул. Его точно сегодня кто-то проклял, иначе он не мог объяснить, почему всё шло наперекосяк.       — Да ладно, я не обижаюсь. Укусила и укусила, с кем не бывает, — он погладил её по талии и понял, что Моника успела надеть его футболку. — Ну скажи, я хоть вкусный? Только честно.       Заминка.       — Очень. Знаешь, от отца я слышала, что у живчиков второго типа кровь на вкус гнилая, почти как у мертвяков, но у тебя она как у обычного человека. Ты вкусный. Правда, я других вампиров никогда и не кусала, если честно.       Зик тихо засмеялся.       — Ну ладно, кусай меня, разрешаю. Только не так… жёстко. А то очень больно.       Моника поцеловала его в место укуса, на котором уже запеклась кровь тонкой корочкой, и Мэй айкнул. Болело всё равно адски… Впрочем, после длинных и острых клыков Моники совсем неудивительно.       Мэй прокрутил диалог в мессенджере.       «Слушай, а в твоей тусовке есть вампир, который может память читать или что-то в этом роде?».       «И ты меня разбудил своими погаными СМСками ради этого?».       «Да».       «Сукин ты сын».       «i>«…».       «Приходи сегодня к десяти на кладбище Маунт Мория. Встретимся у памятника младенцу в тридцати шагах от южных ворот. Сторожа только не разбуди».       «Это означает «да»?».       «Только ради тебя притащу с собой того парня. С тебя должок».       «Ладно, до вечера».       За окном автобуса медленно проскальзывали дома, уже достаточно хорошо знакомые, чтобы не смотреть каждые две минуты на бегущую строку с названием следующей остановки.       Зик обнял Монику и положил голову ей на макушку, тяжело вздохнул. Он думал, что сможет отвлечься от прилипчивых мыслей о том рыжем противном типе, но мозг зациклил их, назойливо повторял «нужно узнать кто он, нужно вспомнить, нужно, нужно, нужно…», сделал это почти навязчивой мыслью. Портсигар опустел за сутки наполовину, и «подворовывание» сигарет Моникой не смазывало эту картину — он правда выкурил столько сигарет, хотя на день растягивал две-три, максимум четыре.       «Да-а-а, кажется, у меня начинает появляться личная шиза, как у Рэйдена. У Рэйдена, правда, это какая-то мистическая хрень, а у меня правда шиза. Весело живу», — подумал он и перевёл взгляд на бегущую строку. Пора выходить. Отлипнув от Моники, сказал вслух, — И всё-таки вытаскивать человека с больничного — чистой воды гадство.       — С другой стороны, я ведь сегодня не работала, верно? Верно. Поэтому просто заберу кое-какие документы.       — И будешь работать в итоге дома ночью, да-да. Где-то пахнет обманом…       — Как твоё самочувствие, кстати?       — Да нормально, всё прошло, только шея немного болит.       — Прости, я не думала, что сорвусь, такое раньше всего один раз было и…       — Ничего страшного. В следующий раз просто что-то придумаем, чтобы тебе было не так легко меня кусать. Тут офис?       Он кивнул на пятиэтажное здание из красного кирпича.       — Да. Ну, до завтра?       Моника хотела отпустить руку Зика и войти в здание, но тот схватил её покрепче.       — А в смысле «до завтра»? Ты с Вероникой будешь до утра где-то сидеть, а потом пойдёшь на работу?       — Ну, да?.. — она потрясла сумкой-портфелем перед его лицом и расстегнула верхние пуговицы пальто, приоткрывая воротник белой рубашки и тёмный джемпер. — Уже готова к рабочему дню.       Зик поджал губы, хотел начать читать нотации, но прикусил губу.       — Подскажешь адрес Вероники? И, если что, пиши. Я всё равно думал вечером прогуляться.       Моника достала телефон, быстро написала сообщение; телефон Зика пискнул, на экране отобразилось два адреса — кафе и квартиры Вероники.       — Ревнивец.       — Только если чуть-чуть.       Он расплылся в довольной улыбке, когда его поцеловали в губы, ещё ноющие от дёргающей боли после укусов.       И улыбка тут же исчезла, когда он вспомнил, что надо тащиться на какое-то кладбище по городскому полумраку. Может, это вообще хреновая идея и стоит плюнуть на неё?       Но, с другой стороны, он не знал, где ему ещё раздобыть человека, способного влезать в чужие головы и читать воспоминания: Рэйден отказался, Форман сказал сразу, что у «Тринадцатых» ни одного мага в группе и все вампиры — это самые обычные кровопийцы. Вариантов больше нет.       До кладбища Маунт Мория пришлось добираться на попутных, большую часть времени — пешком по пустырям и практически просёлочным дорогам, продавленными машинами. В таких локациях ночью только фильмы ужасов про поклонников Сатаны снимать. Однако дрожь вызывал сильный холодный ветер, а не многочисленные могилы и памятники, хаотично разбросанные то тут, то там. Забор весь дырявый, вход открыт нараспашку, шлагбаум поднят, а сторожа и не видно. А точно ли за этим кладбищем кто-то приглядывал?       Вдалеке виднелся слабый белый рассеянный свет — горел экран чего-то телефона или никудышный фонарь. Больше никакого освещения на территории Маунт Мория и не было. Зик ускорил шаг. Нана ждала его.       — Добрый вечерочек, — проворковала Нана, отключив телефон. — Принёс жертвенный взнос?       — Чего?..       Нана вздохнула тяжело. Так тяжело, что можно даже сказать, что вздохнула она презрительно.       — Мы собираемся оживить одного нашего друга, нужен жертвенный взнос, чтобы нас не съел: туша коровы, свиная голова, человеческие кишки. Не?       Зик помрачнел. Лучше бы и правда сюда не тащился, но разворачиваться уже поздно и бессмысленно.       — Скажи ты об этом раньше, притащил бы тыквенный пирог.       — Тогда с тебя ещё один должок, я как-нибудь припомню.       — Да, да, да. Где там ваше сборище?       Нана схватила его за рукав ветровки и повела за собой.       Они шли по темноте среди могил и надгробий: Нана шла уверенно, точно знала местность, а Зик притормаживал и боялся запнуться об какой-нибудь памятник. Совершенно голая земля, не видно ни одного дерева, ни одного куста, только неровные ряды мемориалов и влажная, чавкающая под ногами земля.       Зик поднял голову и увидел слабое мелькание света, несколько квадратных точек, услышал галдёж и почувствовал слабый запах мяса и крови. И без него принесли предостаточно «жертвенного взноса».       — Эй, золотце, я привела к тебе клиента! — прикрикнула Нана, показывая свободной рукой на Мэя. — Отлипни от телефона!       — Клиента? — пробормотал Зик.       — Он за бесплатно в башку не лезет, но цены на услуги у него, знаешь, очень демократичные.       Зик уже чувствовал, что это дело воняло не бычьими кишками и мертвечиной, а дерьмом.       Они подошли к группе из четырёх человек, все отлипли от своих телефонов и уставились на Зика. Он не узнал в присутствующих ни одного знакомого лица. Ему с ними не по пути. А значит, они не должны знать его имени — это как минимум.       — Э-э-э, привет? Я Джесси, типа… — он поймал на себе заинтересованный взгляд Наны. Она его не перебивала. — Кто тут из вас мне нужен?       — Тебе нужно моё золотко, — Нана пихнула его к худощавому сутулому парню в капюшоне. — Артур, ты же уже дальше сам разберёшься, что да как, ладно? У нас время тикает.       — Иди уже, сами разберёмся.       И Нана ушла в компании трёх своих друзей, вокруг них летал такой гогот, словно по кладбищу разгуливала толпа пьяных подростков. Кажется, они чётко расслышали проклятия Наны в чей-то адрес.       — Пойдём, тут есть подходящий склеп.       Зик пошёл за Артуром.       — А склеп нам обязателен? Типа, чем тебе не нравится свежий воздух?       — Эти придурки орут и сейчас устроят оргию. Мешать будут.       — Ладно, логично.       «Ладно, логично, но мне всё равно не нравится», — хотел сказать Зик, но добавлять не стал. В конце концов, чем быстрее он узнает убийцу, тем проще будет его отыскать.       Тяжёлая каменная плита склепа практически не поддавалась, пальцы соскальзывали с поверхности, покрытой то ли грязью, то ли слизью. Однако «дверь» сдалась и со скрежетом отъехала в сторону на небольшое расстояние. В эту щель можно было вполне просочиться.       Зик включил фонарь на телефоне и подсветил им темноту склепа. И только сейчас он заметил, что глаза этого самого Артура были без радужки, без зрачков. Он пребольно укусил себя за щёку, чтобы не заорать.       — Чего встал? Пойдём.       — А? Да-да, иду. И Мэй пошёл следом за Артуром, постаравшись отодвинуть плиту ещё хоть немного, на случай, если придётся бежать оттуда, сломя голову.