Зубейда

1339 год, Северо-Восточная Федерация (Северная Дичь)

      «Человек ко всему привыкает», — так шутили дивы между собой. Их убийственная ирония рождалась из попыток не сойти с ума в абсурдном мире. Хуже был только чёрный юмор людей, поднимающих из могил мертвецов. Когда-то Зубейда считала, что нельзя придумать ничего ужаснее и мрачнее, но…       После провала на всех вступительных экзаменах, когда она рыдала в коридоре, к ней подошёл один-единственный человек. Высокая и нелюдимая на вид женщина, заведующая кафедрой некромантии, Екатерина Михайловна Зейн. Она присутствовала и когда Зубейда пыталась поступить на экзорциста, и когда, после насмешек Ветлицкого, пришла сдавать экзамены, необходимые для медиума, и когда, в конце концов, появилась среди немногочисленных абитуриентов, желающих стать некромантами.       «Не плачьте, слезами тут не поможешь. К сожалению, решения Василия Геннадьевича не обсуждаются. Он не хочет видеть вас на факультете».       Помолчав, Екатерина Михайловна сказала тише: «У вас действительно большие способности к оккультизму даже для человека, не говоря уже о полукровке. Мы посовещались с некоторыми преподавателями, но всё, что я могу вам предложить — место помощника лаборанта. Иногда мы идём навстречу абитуриентам, которые в силу каких-то причин не сдали экзамены».       Тогда Зубейду передёрнуло от мысли о лаборатории некромантов, но это был единственный шанс зацепиться здесь и не тратить целый год на «изучение» магии. В благостных университетах за пределами Мирага первокурсникам давали азы, которые она усвоила ещё в детстве.       Работать в лаборатории оказалось не так противно. Конечно, поначалу ей поручали самые элементарные, зачастую грязные и тяжёлые дела: уборку помещений, сортировку образцов, поступающих для опытов, и кремацию тех, что были уже непригодны. Особенно Зубейду коробили трупы людей, но к концу учебного года даже ритуал прощания с очередным «Василием» стал восприниматься со своеобразной иронией. Декан недолюбливал некромантов, считая их дело низким, и те, от студентов до преподавателей, отвечали ему полной взаимностью.       Следующим летом удалось поступить на медиума. Поначалу были проблемы с практикой. Зубейда с детства усвоила мысль, что заглядывать в головы окружающих — неприемлемо. Кроме того, маги предпочитали скрывать мысли, чтобы во время создания иллюзий окружающие не могли распознать ложь и чтобы, в случае чего, легко уходить от ментальных атак. Зубейда всегда считала такое положение вещей благом, но, погрузившись в теорию оккультизма, поняла, что у такой неуязвимости была обратная сторона. Именно закрытость породила множество заблуждений о жестокости, холодности и злых намерениях тех, кого здесь называли «фейри».       Училась она самозабвенно, но каждая сессия превращалась в настоящий кошмар. На первом курсе было много общих предметов. Почти все преподаватели встречали полукровку в штыки и не слишком охотно меняли мнение, даже убеждаясь в её добросовестности. На второй год стало хуже: два предмета у медиумов вёл сам Ветлицкий. За семестр Зубейда натерпелась от него и пустых придирок, и целенаправленного «сбивания спеси», и даже прямых оскорблений. Зачёт по телепатии сдала с двенадцатого раза. Пересдача экзамена по ментальным техникам осталась на февраль.       Тяжело вздохнув, Зубейда склонилась над образцами. Из лаборатории она так и не ушла. После поступления её повысили до лаборанта. Кроме постоянного дохода, эта должность давала определённые льготы и повышала авторитет — хотя бы в глазах студентов и вменяемой части преподавательского состава. А ещё, как ни странно, Зубейда просто привыкла. Привязалась к людям, которые её окружали.       Дивы всё ещё казались ей странными, но эти странности она полюбила.       К концу третьего года в Оскове, Зубейда перестала заходить к Виктору и общаться с другими Старшими, которые иногда приезжали в университет. Её не тянуло даже в клуб, где по средам собирались студенты-полукровки. Она всё чаще ловила себя на том, что стала думать о Мираге как о чём-то далёком и не совсем реальном, что начала говорить слово «фейри» и отрицать своё родство с ними.       Единственное, о чём жалела Зубейда: ей так и не довелось увидеться с Иделем ещё раз. Когда он приезжал осенью тридцать шестого, лаборантов с помощниками на несколько дней отправили в соседнюю область для сбора и сортировки образцов. Потом амеджи был в начале тридцать восьмого, во время каникул, когда Зубейда уехала в санаторий. Наступил новый год, и поговаривали, что в следующий раз Идель заглянет в университет ближе к маю, но она уже и не знала, хочет ли этой встречи.       Что, если он осудит её выбор? Не примет новых знакомых и того, что она так и не раскаялась в побеге из Мирага, что нашла своё место среди дивов. Мать, Виктор, полукровки могли думать что угодно — их мнение тоже не имело значения, но увидеть укор в глазах Иделя… Этого Зубейда действительно боялась. Боялась даже сильнее, чем вновь столкнуться с ненавистью Ветлицкого.       — Витаете в облаках, сударыня?       Она подпрыгнула и, увидев вошедшего, возмущённо выдохнула:       — Игорь! Не смешно!       Во время ночных смен, когда риск явления высокого начальства и прочих неприятных личностей был минимальным, а студенты приходили не такими толпами, как днём, сотрудники лаборатории и большинство преподавателей предпочитали неформальное общение. С рук сходило даже панибратство. Некроманты считали, что исследование природы смерти сближает людей сильнее, чем иная дружба.       С заместителем начальника лаборатории у Зубейды сложились хорошие отношения. Поначалу он относился к ней скептически, полагая, что стараниями Екатерины Михайловны получил очередную головную боль, но уже в первую поездку за образцами изменил мнение. Там, в Ельне, упаковывая для транспортировки несколько «Василиев», Игорь похвалил Зубейду в первый раз: сказал, что не ожидал от молоденькой девчонки такой выдержки.       Она зачем-то рассказала в ответ, как по мере сил помогала матери в Мираге, когда та на несколько лет увлеклась селекцией. На самом деле, Люсия, конечно, увлеклась Лотаром, который не мог представить жизни без этого занятия, а «помощь» Зубейды в итоге оказалась скорее вредительством. Проводя много времени с животными и учась работать с ними, она, сама того не зная, выхаживала самых слабых, тем самым наталкивая известного учёного на ошибочные выводы. Игорь тогда хохотал на весь морг, и было непривычно понимать, что див, который старше почти вдвое, мрачноватый и въедливый, как почти все некроманты, принимает её за свою: смеётся с ней как с коллегой. Как с любым другим приятным человеком.       — Работы нет? — Игорь сел на соседний стул.       — Есть, но не так много.       — Отпуск бы взяла, в санаторий съездила. На тебе лица нет после сессии.       — Если Ветлицкий узнает, что я отдыхала, мне никогда экзамен не сдать.       — То есть? — Игорь нахмурился.       Две вещи делали его старше: усталость после опытов и мрачные мысли. Некроманты часто старились быстрее других людей. В свои тридцать четыре Игорь, высокий и симпатичный в молодости, ссутулился и словно угас: густая проседь в тёмно-рыжих волосах, огромные круги под глазами, сеть морщин, тяжёлый взгляд. Зубейда не хотела огорчать его ещё и своими проблемами, но считала, что поступит нечестно, если обманет.       — Он поинтересовался, чем я собираюсь заниматься на каникулах, — она опустила взгляд. — Ответила ему, что, конечно, учиться. А он мне: «Учиться — это замечательно, сударыня. Ваши-то сородичи только развлекаться горазды: море, санаторий, мероприятия всякие. Разбаловал вас Виктор». Так и сказал. Гадко это всё.       — И как такую тварь земля носит…       — Игорь!       — Да что, Игорь? — он отмахнулся. — Только вчера ругались. Ладно, говорю, экзорцисты и медиумы, но к некромантам-то вы зачем лезете? Приходил он на зачет сюда, когда Люточкина практику принимала. До трясучки её довёл: начал задавать первокурсникам вопросы по теории, да не простые, а такие, на которые даже преподаватель-то не сразу ответит. Как, говорит, они у вас практику сдают, если теории не знают.       Зубейда вздохнула. Все знали, как «заваливает» Ветлицкий.       — А ребята и так из сил выбиваются, еле концы с концами сводят! Сколько им дерьма ещё в жизни увидеть предстоит, сколько…       — Игорь, — Зубейда положила руку поверх стиснутого кулака, — ты его не переделаешь. Никто не переделает. То, что ты с ним споришь, уже говорит в твою пользу.       — Устал я, сил нет.       — Отпусти злость.       Пальцы медленно разжались. Зубейда накрыла его ладонь. Несколько секунд тишины, и некромант выдохнул уже спокойнее.       — Умеешь ты людям помогать.       — Для того и родилась.       Игорь сжал её руку. Он всё ещё волновался, но это было совсем другое, незнакомое волнение.       — Что-то случилось? Там, дома?       Игорь на несколько дней улетал — проведать мать, которая жила под Рёвгородом, и просто увидеть старых друзей. Многие из них разъехались по соседним областям, но в конце января раз в пару лет не упускали случая собраться вместе. Игорь часто рассказывал о своих студенческих приключениях. Зубейда любила слушать эти истории и смеяться.       — Ничего плохого, — заверил он, — но заглянул к Саше на кафедру, зацепились там языками с ребятами из местной лаборатории. К себе меня звали. В Оскове, мол, только нервы мотать, а так — на родной земле будешь, к матери поближе, к друзьям. Со своими.       Что-то кольнуло в груди. «Нет! Нет! Не уходи, не оставляй меня», — воскликнуло сердце, но почти сразу Зубейда одёрнула себя. Игорь был ей настоящим другом всё это время, и она не посмела бы начать отговаривать его от такой хорошей перспективы. Он скучал по дому, и чем дальше, тем больше. В Осков Игоря привели амбиции. Спустя годы достижений набралось немало, некроманты его уважали, но за каждый год здесь он отдавал гораздо больше, чем получал. Зубейда видела это и догадывалась, что в Рёвгороде ситуация изменится к лучшему. Родная земля всегда помогала оккультистам.       — А ты бы вернулась домой, Зубейда?       — Нет, — она покачала головой, — но тут нечего сравнивать: в Мираге практиковать оккультизм очень тяжело. Уже в тринадцать лет я начала испытывать на себе конфликт магий. Там ведь почти всё функционирует за счёт «классики», постоянный и довольно сильный фон. Магам он помогает, но нам лучше не находиться в таких местах больше месяца… Некуда мне возвращаться, Игорь.       — А твой отец-целитель? Известно о нём что-нибудь?       — Только имя Захар, и то, что он откуда-то из Великой Пущи.       — Под Рёвгородом живёт много целителей. Они хорошо друг друга знают. Можно поспрашивать, вдруг слышали про Захара из Великой Пущи.       — Да зачем это? Пустое.       — Зубейда, — Игорь подался вперёд, — я очень хочу тебе помочь. Твой талант, твоя доброта… Если это погибнет, я никогда себя не прощу. А Ветлицкого, если он ещё хотя бы раз тебя обидит, просто убью.       — Что ты такое говоришь!       — Правду: как чувствую, как с ума схожу от бессилья.       — Игорь!       — Не могу я тебя здесь бросить. Люблю. Поехали со мной в Рёвгород! Там есть, где учиться, и ребята все знакомые. Переведёшься сразу на экзорциста, к целителям будешь ездить. Они из своих лесов редко выбираются, но если подход найти…       Он говорил и говорил, а Зубейда ничего не могла ответить — не могла понять, почему ей так больно.       — Замолчи, — слова, наконец, нашлись. — Замолчи!       — Зубейда…       — Замолчи, пожалуйста.       Внутри вновь встрепенулась надежда. Немыслимая, дикая и почти позабытая. Так Зубейда поверила Ивану. Так поверила Иделю. Так теперь боялась поверить Игорю.       «Но ведь каждый из них помог тебе, разве нет?»       Иван довёз до Оскова. Идель поговорил с Люсией и, по словам Виктора, «принял главный удар на себя». Во всяком случае, вскоре после этого разговора Зубейда получила короткое гневное письмо от матери, в котором та разрешала ей жить, как пожелается, и отпускала на все четыре стороны.       «Ни Ивану, ни Иделю я не смогла ответить добром на добро, только доставляла им лишние проблемы».       Она совсем не хотела, чтобы с Игорем получилось точно так же.       Но его предложение было так кстати! Зубейда уже поняла, что при Ветлицком в Оскове ей никогда не стать экзорцистом, и нужно искать счастье где-то ещё. Она подумывала о Каварде, где к полукровкам относились лучше, чем в других городах. С другой стороны, именно рёвгородская земля славилась целителями. Местный университет, конечно, считался благостным с большой натяжкой: уже тридцать лет там никак не могли достроить библиотеку, но фейри делали всё возможное, чтобы решить это досадное недоразумение.       От бесконечного потока мыслей её отвлёк тяжёлый вздох Игоря.       — Понимаю, всё очень неожиданно, но, пожалуйста, прими мои слова всерьёз.       Зубейда медленно кивнула. Выполнить его просьбу было не так-то просто. Страстные признания, достижимое счастье — всё это казалось чем-то сказочным, невозможным. Зубейда не верила, что в Оскове кто-то всерьёз может полюбить полукровку.       — Я, наверное, не с того начал, — пробормотал Игорь. — Погорячился, как всегда.       — Мне нужно подумать.       — Да что тут думать? Зачем тебе старик? Тем более, со всякими… чувствами.       — Ты не старый.       Игорь хрипло рассмеялся, но это был вымученный, горький смех.       — Извини, — он поднялся. — Если мысль о том, чтобы стать моей женой, тебе неприятна, просто забудем этот разговор. Я уже решил, что в любом случае уеду. И в любом случае помогу тебе, если всё-таки решишь податься в Рёвгород.       Зубейда смотрела, как он уходит, и снова чувствовала невыносимую тоску. Были иллюзии, которые создавали фейри, и было другое — наваждения, которые, кажется, рождала сама эта дикая земля. Например, стоило человеку выйти за дверь — и всё, он навсегда пропадал. Словно растворялся от соприкосновения с реальностью. Оставалось только общее прошлое, но и оно отдавало горечью.       Любила ли она Игоря? Конечно. Говорить с ним ночи напролёт, иногда прикасаться к нему, смеяться или спорить — всем этим она дорожила. Потерять его было всё равно, что лишиться части себя. Мир снова куда-то уплывал за пеленой слёз.       Ну и рёва же вы, сударыня.       В любом деле главное не отчаиваться.       — Игорь! — крикнула она. — Игорь, подожди!       Он замер возле двери, а когда обернулся, Зубейда уже была рядом. Прижавшись к нему, скрывшись в его объятиях от всего остального мира, она кое-как смогла выдавить, что согласна: и на переезд в Рёвгород, и на замужество, и на всё, что угодно, лишь бы только никогда больше с ним не расставаться.