Не верь своим глазам

Вдыхая запах теплой кожи, Чонгук готов ко всему. Готов получить по яйцам или по лицу, готов даже к тому, что его выгонят, одарив на прощание ледяным взглядом. Готов оправдываться и молить о прощении, списывать свое поведение на то, что он не выспался, что надышался цветами в магазине… Но он не готов к тому, что Тэхен, секунду помедлив, расслабится, склонив голову в сторону. Открыв ему доступ к шее и замерев в неподвижности. Этот жест Чонгук интерпретирует правильно, несмотря на скудость опыта и душевные терзания. И облегчение накатывает лавиной, оставляя после себя спокойное опустошение. Внутри расцветают снежные пионы и взрываются фейерверки, руки, которыми он упирается в столешницу, начинают даже подрагивать – он много пережил в своей жизни. Но никогда не испытывал ничего, даже отдаленно похожего. Если так ощущается первая любовь, можно ее задержать навсегда? Эта мольба звенит где-то на задворках сознания, пока Чонгук вдыхает аромат кожи на доверчиво открытой шее. Он оставляет на ней россыпь невесомых поцелуев, поднимаясь выше, ведя носом за ухом и прихватывая губами мочку. Втягивая ее в рот и ощущая, что Тэхен вздрагивает, словно от удара током. Тэхен отстраняется, но расстроиться Чонгук не успевает: он плавно поворачивается в его объятиях, и теперь можно смотреть в удивительные теплые глаза. Любоваться родинкой на кончике носа, а если повезет, то даже ее поцеловать… — Ты молодец. – Тэхен улыбается, сжимая его талию. Потом тонкие пальцы скользят выше, оглаживая грудь, и еще выше - по шее, к затылку, зарываясь в волосы. – Я уж думал, мне придется в трусах тебя встречать. — Я идиот. – Чонгук улыбается, всматриваясь в любимое лицо, и наконец находит в себе силы оторвать руки от столешницы. Обхватывает ладонями его шею, оглаживая большими пальцами идеальную линию челюсти. Любуясь мягко очерченными губами и все еще не веря, что может их поцеловать. В руках Тэхена ему отчего-то сразу делается спокойно. Так, как бывает лишь дома, которого у Чонгука никогда не было. — Обожаю самокритичность. – Тэхен насмешливо щурится, всматриваясь в его лицо. А Чонгук – тихо выдыхает, прислоняясь лбом к его лбу. Пытаясь хоть немного усмирить пожар, бушующий внутри. Отстранившись, он медлит, глядя в лучистые глаза. Но сдерживать себя уже не получается, он терпел слишком долго, сублимируя на супы и занимаясь уборкой. Поэтому он делает то, о чем мечтал с первого дня встречи: прикасается кончиком языка к родинке, аккуратно обводя контур любимых губ. А когда они раскрываются в немом приглашении – целует медленно и глубоко, крепче сжимая ладони на тонкой шее. Губы у Тэхена оказываются гораздо круче, чем в его мокрых снах. Они чувственные и уверенные, сильные и опытные – последнее Чонгуку нравится не особенно, но у Тэхена как минимум есть дочь, поэтому ждать от него девственность абсурдно. Но этот факт тут же поселяет внутри странную неуверенность (а вдруг у Тэ были партнеры лучше его?), и желание немедленно стереть с его тела и сознания любые воспоминания о других. Член с его мыслями совершенно солидарен, он ноет от прилившей крови, Чонгук неосознанно вжимается крепче в бедро Тэхена, обхватывая ладонью тонкую ляжку. Поднимая ее верх и заставляя обхватить ногой свои бедра. — Я тебе не балерина. – Выдыхает Тэхен ему в губы, прежде чем снова прижаться к ним кусачим поцелуем, и Чонгук задушено стонет, обхватывая его талию. Усаживая на столешницу, устраиваясь меж его разведенных в стороны ног и с упоением вылизывая горячий рот. Он прекрасно понимает, что на многое сегодня рассчитывать не стоит – пошел четвертый час ночи, Тэхену обязательно нужно поспать, да ему и самому не мешало бы. Но он отпустит возлюбленного только после того, как сполна насладится его телом, поэтому он скользит кончиками пальцев под кромку шорт, без труда протискиваясь под мягкую ткань. И остатки мозга выбивает из черепа в тот самый миг, когда в ладони ложатся упругие бархатные половинки, лишенные белья. — Блять, Тэ. – Чонгук втягивает воздух с жалобным всхлипом, сдергивая с его бедер хлипкий кусочек ткани и отбрасывая куда-то на стул. – Ты серьезно? — Что-то не так? – Тэхен раскрывается, отдаваясь в его руки, и утыкается лицом в его шею, выводя узор кончиком языка - однажды Чонгук набьет татуировку, повторяющую этот контур. Отвечать смысла нет, он слышит, как звенит его голос от смеха, поэтому склоняет голову, ловя любимые губы в новый развязный поцелуй. Растягивая в ладонях эти половинки и прижимаясь крепче к его твердому паху. Он снисходит до жалости, когда Тэхен трется о него, бессвязно шепча что-то истерзанными губами. И склоняется, любуясь его членом – он такой же идеальный, как и весь Тэхен, язык болит от желания изучить узор набухших венок, и Чонгук счастлив, что терпеть ему не придется. Он исполняет второе желание из своего бесконечного списка, пробегаясь кончиком по сплетениям, насаживается, сразу пропуская плоть глубоко в горло, и прикрывает глаза – этот член помещается в его глотке идеально, и у Чонгука отпадают последние сомнения в том, что Тэхен создан специально для него. Они же зачем-то встретились в этом забитом городке? Тэхен глухо стонет, тонкие пальцы крепче цепляются в волосы, Чонгук ускоряется – он прекрасно понимает, что возлюбленный не продержится долго, слишком сильно они этого хотели, пока Чонгук вертелся на кухне и выбирал кактусы. Ему немного стыдно, он извиняется, как умеет, скользит языком по уздечке в невесомой ласке, касаясь, словно перышком, и Тэхена подбрасывает на столешнице, выгибая – Чонгук не отстраняется, он ловит все до последней капли, наслаждаясь его оргазмом. Не собираясь признаваться, что кончил, стоило тонким пальцам крепче сжать его волосы у корней – ведь это не потому, что он фетишист. А потому, что именно так Тэхен делал в его фантазиях, когда стонал вслух его настоящее имя. Он проходится невесомыми поцелуями по внутренним сторонам стройных бедер – почему-то быть с Тэхеном грубым не получается, он создан для нежности и поклонения, и Чонгук готов этим заниматься до конца своих дней. Осталась самая малость – сделать последнюю работу и рассказать ему правду о себе, используя прошедшее время. Ведь фраза «я убивал» очень отличается от фразы «я убиваю», в этом Чонгук почему-то не сомневается. Он распрямляется, когда теплые пальцы тянут за волосы вверх, снова опирается о столешницу и нависает над Тэхеном, неосознанно укрывая собой вялого возлюбленного. Тот устало прислоняется лбом к его плечу, тихо выдыхая – в этот миг Чонгук может свернуть с места всю планету, потому что он всесилен и непобедим, он довел до оргазма лучшего парня на свете, ему положены все золотые медали этого мира. Но на лице Тэхена четыре еще необласканные родинки, поэтому он, взяв в ладони это лицо, скользит по ним поцелуями, прикасаясь к каждой по отдельности. Тэхен наслаждается лаской недолго, он тянется первым, целует мокро и глубоко, член Чонгука снова заинтересованно дергается, но он усилием воли заставляет себя отступить. И гордится собой, пожалуй, даже больше, чем после отсоса. — Тебе пора спать. – Тихо шепчет он, снова целуя любимые губы. — Пойдешь со мной? – Тэхен не спорит, сползая со столешницы. Он – живое воплощение греха, у него зацелованные губы и упавшая с плеча футболка, стройные ноги и тщательно эпилированный пах, Чонгук нервно сглатывает, уже представляя себе выполнение третьей фантазии в своем бесконечном списке. Ему вообще немного больно от эмоций, которые его кроют – потому что не может быть все так идеально, в его жизни так не бывает никогда. Он заставляет себя вытрясти из головы внезапную тоскливую муть и кивает, беря узкую ладонь, сплетая их пальцы. Он идет за ним в спальню, как зачарованный – готовый следовать за ним на другой конец страны, мира и даже галактики, если придется. И погибает от восторга, когда Тэхен, устроив на его плече голову, тут же проваливается в сон, доверчиво подобравшись еще ближе под бок. Утром он аккуратно выворачивается из объятий, и Чонгук тут же открывает глаза – он просыпается мгновенно, готовый срываться и действовать, эта привычка в прошлом не раз спасала ему жизнь. Но Тэхен ласково целует его в шею и укрывает одеялом. — Спи. – Тихо шепчет он. Чонгук не спорит. Он глотает комок в горле, устраиваясь удобнее - в постели, которая пахнет Тэхеном, в квартире своей новой семьи. И прикрывает глаза, слушая тихие шорохи. — Папа, а почему мы шепчем? – Голосок у Ерим звонкий, даже когда она старается говорить тихо. — Потому что Енжун еще спит. — Круто! Мы все-таки оставим его себе? – Ерим оживляется. А Чонгук крепче стискивает веки – он впервые так сильно ненавидит чужое имя. И намерен сделать даже невозможное, чтобы услышать собственное, сказанное любимым голосом. — Оставим, если ты съешь всю кашу. – Чонгук хмурится, когда Тэхен идет ва-банк: утром аппетит малышки оставляет желать лучшего, он в этом уже убедился, неужели Тэ готов рискнуть их новообретенной близостью, если Ерим не справится? — Я съем даже кастрюлю, - торжественно клянется Ерим. И улепетывает на кухню под тихий смех отца. Чонгук не понимает, в какой момент уют этого дома позволяет ему снова провалиться в сон, но просыпается он, только когда теплые губы прикасаются к его плечу, а чужие пальцы скользят по линиям пресса, и удивляется самому себе: слишком расслабился. — Красивые тату. – Тэхен улыбается, на нем только полотенце после душа, Чонгук задушено стонет, обхватывая хрупкую талию и роняя его на постель. Список желаний горит перед глазами, он начинает с самого яркого, пересчитывая губами родинки, рассыпанные по нежной коже, скользя языком по острым ключицам и паховым косточкам. Тело в его руках стройное и подтянутое, Чонгук уверен, что вряд ли видел в жизни что-то прекраснее этих ног – которые, как он и ожидал, идеально ложатся на его плечи, когда он подтягивает это тело к краю постели. Он сглатывает, дорвавшись до упругих половинок, растягивая их, как он мечтал, и прикасаясь языком к плотно сжатому входу. Тэхен над ним глухо стонет, тонкие пальцы впиваются в простыни, Чонгук и сам готов орать – слишком уж идеально все происходит, так просто не бывает. Мышцы послушно расслабляются, Чонгук толкается языком глубже в горячее нутро, крепче сжимая стройные бедра и вознося небу молитву о возможности всю жизнь стоять на коленях перед этим парнем. Тэхен стонет громче, когда к языку присоединяются пальцы, он насаживается на них самостоятельно и Чонгук понимает его правильно, ловя губами истекающую головку, оставляя на ней невесомый поцелуй. Размазывая смазку по своему стоящему колом члену и притягивая раскрытое тело ближе к себе. Он толкается внутрь, прижав ладонь к гладкой груди, слушая пальцами сбитый ритм его сердца. А потом – обхватывает пальцами чужое горло, проникая глубже. Ощущая, как вибрация низкого стона проходится по нервным окончаниям десятибалльным землетрясением, выбивая пол из-под ног… — Боже, Енджун… Чонгук замирает, каменеет, цепляясь за хрупкую талию второй рукой – чужое имя врывается в уши раскаленным прутом, протыкая голову насквозь. Внутри кипит ненависть – и к реальности, в которой любимое тело трахает кто-то другой, и к Тэхену – который не может держать язык за зубами в такой момент. — Помолчи. – Цедит он сквозь зубы, толкаясь глубже в раскрытые бедра, натягивая его на себя до основания. – Пожалуйста. Тэхену, впрочем, уже не слушает его – он сосредоточен на своих ощущениях, ресницы на закрытых глазах подрагивают, Чонгук бездумно любуется раскрасневшимся лицом, прежде чем срывается в самый древний ритм на планете. Когда Тэхен кончает без рук, до боли вцепившись в его предплечья, Чонгук позволяет и себе сорваться в бездну, прижавшись лбом к его влажной груди. Обхватывая его в объятия и укрывая собой – это кажется очень важным, потому что Чонгук рожден, чтобы любить Тэхена, быть с ним рядом и оберегать его чудесную дочь, обеспечить ему рай на земле и превратить в праздник каждый его день. Тэхен устало облизывает пересохшие губы – Чонгук бездумно зависает на этом движении, а потом тянется, облизывая их собственным языком, толкая его в горячий рот и ощущая, как тонкие пальцы зарываются в его влажные волосы, массируя затылок. Это запрещенный прием, Чонгук обожает, когда его гладят, особенно когда это делает самый красивый парень в мире. И осторожно приподнимается на локте, крепче притираясь к возлюбленному. Глядя немного виновато: его член все еще внутри, плотно сжатый шелковистыми стенками, и твердеет моментально, потому что эти губы имеют над ним какую-то запредельную власть. Тэхен в ответ на его взгляд смеется, накрывая ладонью его щеку. Обхватывая ногами его бедра и раскрываясь под его давлением. — Не смотри так. Я хочу тебя не меньше. Чонгук облегченно вздыхает, позволяя себе расслабиться. И нежно оглаживает тонкую талию, вспоминаю следующую позу из своего бесконечного списка. Когда Тэхен засыпает, измотанный марафоном, Чонгук выскальзывает из постели и спешит к себе: возлюбленного срочно надо накормить, он за это утро сжег калорий больше, чем за месяц с непоседливой крохой. А Чонгуку меньше всего хочется, чтобы он похудел еще больше — его талия в ладонях и так ощущается слишком хрупкой. Он заваривает лапшу и жарит грудинку: давно заметил, что Тэхен сторонник максимально простой и натуральной пищи, в этом они с ним очень похожи. Хотя, а разве могло быть по-другому? «Гуки, ты готовишь как бог, но подача на двоечку. Как я, по-твоему, должен запихивать в рот эти куски? Ты не мог нарезать мясо мельче?» - недовольный голос Джина врывается в голову, когда Чонгук заканчивает нарезать грудинку на максимально удобные кусочки. И он замирает над сковородой, невидяще глядя на творение своих заботливых рук. Только сейчас понимая смысл фразы, которую в своем прошлом слышал от друга сотни раз. «Влюбишься — поймешь». Сейчас Чонгук действительно понимал. Потому что получил одним махом ответы на все вопросы, которые раньше задавал Джину. «Схуяли я должен что-то резать? Большие куски вкуснее» «Схуяли я должен убирать? Я тут не один живу» «Схуяли я должен бежать в магаз? У всех ноги отказали?» Чонгук перемешивает грудинку и добавляет приправы, принюхиваясь к аромату из кастрюли: лапша получилась отличная, осталось приготовить мясо, и он сможет тащить своей паре хоть какую-то добычу, раз уж чемоданы с баблом пока недоступны. Тащить не приходится: он слышит тихие шаги, а потом сонный Тэхен притирается к плечу, заглядывая в сковородку, и Чонгук в который раз стекает лужей прямо к его босым ногам. — Класс, еда. - Хрипловатый голос Тэхена надо запретить вместе с очками, короткими шортами и растянутыми футболками. Потому что этот голос похож на бархат, он гладит внутренности и порождает в уме всякие непристойные вещи, которые хочется сделать немедленно. А ведь они поесть собираются… Чонгук ласково целует подставленные губы и выключает огонь, краем глаза наблюдая, как Тэхен устраивается на стуле, поджав под себя ногу. Он с голым торсом, разукрашенным после бурного утра, и собственник внутри Чонгука гордо попискивает, раздуваясь от счастья. Вслух Чонгук ничего не говорит — ставит перед возлюбленным тарелку и чашку со свежезаваренным чаем, и подумывает сгонять за шампанским, чтобы отпраздновать их первую ночь нормально, а не сраным кактусом… «Влюбишься — поймешь». Тэхен ест медленно и лениво, он еще не до конца проснулся. И Чонгук ловит это настроение, вливаясь в тишину: он, конечно, скрывает очень многое. Но если разобраться, о возлюбленном он знает тоже ровно нихрена. Кроме того, что у него самая красивая девочка на планете. — Тэ, а откуда вы? Тэхен поднимает голову, смотрит вопросительно, не прекращая жевать. А потом — аккуратно откладывает палочки, откидываясь на стуле. Глядя на него со спокойной насмешкой, которую Чонгук прекрасно понимает, сразу ныряя взглядом в тарелку... Спрашивает тот, у кого даже мобильника нет, хах. — Я из Тэгу. - Тэхен сцепляет пальцы, укладывает на них подбородок и смотрит в окно. Чонгуку этот взгляд не нравится, он в целом уже и не рад, что затеял этот разговор. - Но у меня там ничего не осталось. Так получилось, что у моей семьи был большой дом в центре города. Древний, в нем пять поколений выросло. Не очень ухоженный, но все равно архитектурная жемчужина. - Тэхен криво улыбается. А Чонгук ощущает, как тревожно сжимается все внутри. - Родителям несколько раз предлагали его продать. Они, естественно, отказывались. А потом… Когда мне было четырнадцать, маму убили. Обвинили отца, хотя в своей жизни не убил даже муху. - Темные глаза холодеют от воспоминаний, Чонгук холодеет тоже — ему больно так, словно убили его собственных родителей, хотя он их никогда и не знал. - Его посадили, а через год он покончил с собой. Надо мной оформила опекунство тетя, которую я даже не видел, меня бабушка воспитывала. А дом она, естественно, сразу продала. — Прости. - Чонгуку стыдно за свое любопытство и хочется удавиться, но еще больше хочется разыскать тех, кто придумал эту схему, и мучительно медленно расчленить на мелкие запчасти. Тэхен же, в ответ на его слова, легко улыбается и качает головой. — Больше десяти лет прошло. Я уже отболел. — А что с домом? - Вот сейчас Чонгук чувствует, что у него есть шанс восстановить справедливость. Ведь если убить всех, кто его купил… — С домом… Очень странная история. - Тэхен усмехается, беря палочки. Лениво гоняя по тарелке кусочек грудинки. - У тети его купило агентство недвижимости. А через год — продало министру экономики. Который все эти годы и просил родителей его продать. Такое вот совпадение, представляешь? — Министру экономики? - Чонгук напрягает память: она поддается неохотно, все-таки ему 9 лет назад было как раз 14. Но именно в это время будущих бойцов начали натаскивать на охрану первых лиц, поэтому худо-бедно представителей власти он помнил. - Это случайно не тот, которого потом посадили? — Ага. - В этот раз улыбка у Тэхена вполне искренняя, а глаза начинают мерцать. - Он брал взятки в особо крупных размерах. Чтобы выплатить штраф, он продал дом. Его купил начальник полиции города. Но он его тоже продал, когда вскрылась информация, что его семья торговала наркотиками. — И что с ним сейчас? — Полицейский — сидит. - Тэхен пожимает плечами, запихивая в рот грудинку и начиная медленно жевать. - А дом еще пару раз пробовали продать. Но у него теперь репутация проклятого места. Его обходят стороной. — Это плохо для дома - быть пустым. - Чонгук сам не понимает, почему так переживает за родовое гнездо возлюбленного. Но чувствует, насколько он важен для Тэхена, каждой фиброй влюбленной души. - В доме надо жить. — Я в курсе. Но у меня нет миллиона долларов. - Тэхен горько усмехается, опуская взгляд. А Чонгук — мысленно лупит себя по губам, которые горят от желания произнести заветную фразу… Черт, кажется, у него есть идеальный свадебный подарок. — Спасибо. Ты божественно готовишь. - Тэхен стряхивает с себя меланхолию, а Чонгук просто кивает, собирая посуду. Ощущая, как возлюбленный снова притирается к его спине, и млея от спокойного счастья... Ведь совсем скоро он подарит ему воистину дом мечты. — Пойдем в постель? - Тэхен выдыхает это ему на ухо, и Чонгук не глядя ставит куда-то тарелки — потому что руки, живущие собственной жизнью, уже подхватывают под бедра стройное любимое тело. Домой Чонгук попадает только к вечеру – когда зацелованный, затраханный Тэхен с улыбкой выпихивает его из своей квартиры, собираясь в садик за Ерим. И неизвестное количество времени просто сидит на диване, пялясь на свои пальцы. Вспоминая произошедшее и улыбаясь, как идиот — потому что самый счастливый день в жизни важно отпечатать в памяти до последней секунды. Чтобы быть уверенным, что он вспомнит его, даже вернувшись с того света, после амнезиии и клинической смерти. Но дела не ждут. А обещание, данное себе, жжет внутри — потому что приближает тот самый день, когда он услышит собственное имя, сказанное бархатным хриплым баритоном. Он находит в себе силы встать, берет телефон и открывает письмо от Чимина, бегло его просматривая. А потом – обреченно прикрывает глаза, откидываясь на спинку дивана. Чимин был прав. После такого остаться на месте он не сможет. К своей новообретенной семье он отправляется на следующий день — со свежеиспеченной пиццей и новым набором Лего. И застает Тэхена и Ерим перед разложенной на полу картой. В гостиной царит атмосфера веселья и предвкушения, поэтому Чонгук, пристроив на кухне свою ношу, опускается на диван, уже понимая, что они делают. И искренне сочувствуя возлюбленному - ведь теперь он знает, почему маленькая семья вынуждена скитаться по стране. — Ну, давай. – Тэхен хлопает в ладоши, когда девочка торжественно закрывает глаза – и, покружив пальчиком над картой, утыкает его… — Знаешь, давай нет. – Тэхен смеется, рассматривая темно-синюю гладь. – Мы не русалочки. Мы там не выживем. Еще раз? — Енжун, а давай ты? – Чонгук вздрагивает, переводя удивленный взгляд на малышку. – Ты же едешь с нами? Чонгук беспомощно пожимает плечами, глядя на Тэхена – тот смотрит в ответ очень невинно. И приподнимает брови в жесте вопросительном и немного насмешливом, потирая кончиками пальцев засос на своей шее. От взгляда на этот засос Чонгука снова бросает в жар – он оставил на шелковистой коже очень много следов. Но Тэхен не отставал, разукрашивая его в ответ. И Чонгуку до сих пор сладко от укуса, оставленного возлюбленным под левым соском. Он встает с места молча, не уверенный, что голос его не подведет в этот момент. И опускается на колени рядом с Ерим, внимательно рассматривая карту. Ощущая, как тонкие любимые пальцы скользят по позвоночнику вверх, мягко прикасаясь к волосам. Он закрывает глаза, сглатывая комок в горле. И упирает палец в место своей мечты, то самое, куда он мечтал отправиться, когда наконец бросит работу… Но даже в самых бредовых мечтах с ним не было его семьи. — Чеджу. Кто бы мог подумать. – Тэхен откровенно веселится. Но Чонгук напускает на себя вид лихой и придурковатый – нет, у него не абсолютная фотографическая память и нет никакого контроля над телом, он случайно попал, что за грязные инсинуации? — Море! Круто! – Ерим проходится по гостиной мелким торнадо, сваливаясь в итоге в подставленные руки Чонгука, и счастливо хохочет, дрыгая ногами. Даже не подозревая, что переживает в эти короткие моменты наемник, не знавший домашнего тепла. — Через недельку начнем собираться. В конце месяца мы уедем. – Тэхен информирует спокойно, Чонгук молча кивает, крепче обнимая ребенка. – Я как раз успею найти нам нормальный садик и квартиру. Нам. Чонгук уверен, что Тэхен этим коротким местоимением обозначает не только себя и дочь. Он молча тянется, прижимаясь губами к голому колену. — Мне нужно уехать, Тэ. – Слова даются с трудом, но Чонгук держится: это та самая работа, после которой уход. Та, что развяжет ему руки и позволит купить возлюбленному и родовое гнездо в Тэгу, и гребаный замок в Германии. А на сдачу — домик на Чеджу, чтобы увозить малышку на море на все лето. — Работа? – Тэхен понимающе кивает, продолжая мягко наглаживать его волосы. – Опять на две недели исчезнешь? — Боюсь, что на три. Чонгук ненавидит себя сейчас, видя, как на любимые черты опускается задумчивость – он понимает, что его отъезд сейчас максимально некстати, он так хотел помочь семье Ким собрать вещи и многочисленные фигурки лего… — Мы тебя дождемся. – Тэхен ласково ему улыбается. А Чонгук нихрена не понимает, чем заслужил такой подарок в свою жизнь. Сеул Чонгуку не нравился никогда. Слишком яркий, слишком шумный, слишком фальшивый. Такой же фальшивый, как он сам – убийца, прикидывающийся золотой молодежью, одетый в Луи Витон и цедящий приветствия персоналу в ресторане. На его запястье – часы за 70 косарей, а в руках – айфон, в котором по-прежнему нет сим-карты. Но он очень сосредоточенно всматривается в экран и искренне улыбается, потому что в памяти мобильника уже десятки гигабайт занимает крошечная семья Ким, смотреть на которую ему никогда не надоедает. Краем глаза Чонгук отслеживает свою жертву. И задача кажется ему все менее выполнимой. Потому что главу триады нельзя просто так взять - и убить. Точнее, не так. Нельзя ВЫЖИТЬ, убив главу триады. Чонгук понимает это, оценивая ресторан, персонал которого на 70% состоит из наемников Главы. А его телохранители рассредоточены по залу настолько грамотно, что он все еще не уверен, что определил всех. Застать его в одиночестве или пробраться в крепость, почему-то именующуюся домом, нереально… Но Чонгуку нравятся нереальные задачи. Он тратит две с половиной недели на разработку приемлемого плана, в котором есть 30%-я вероятность, что он выживет – остальные планы давали на эту вероятность ноль и немного уходили в минус. Еще два дня уходит на подготовку. А в день Ч он бесплотной тенью проскальзывает в «похоронный» фургон триады, захлопывая дверь в тот самый миг, как водитель закрывает свою. И попадает в особняк Главы, окруженный пустыми пластиковыми мешками для трупов. Внутри этот дом даже хуже, чем снаружи – Чонгук убеждается в этом, распластавшись на крыше невысокого домика для прислуги. Рассматривая в крошечный бинокль, как глава расхаживает по своей спальне, и понимая, что шанса выстрелить отсюда у него нет: кант по краю стекла свидетельствует, что разбить его можно только ракетой земля-воздух, а Чонгук ее как-то не прихватил. Чонгук водой стекает с крыши: вероятность выжить тает на глазах, пока он петляет между камерами, псами и десятками охранников, и ящерицей взбирается по отвесной стене. До цели он прорывается, уже окруженный трупами и зажимающий рукой простреленное плечо… Но прорывается. А потом целую минуту сидит над трупом. За дверью, которую совсем скоро снесут с петель. И обреченно понимает, что выхода отсюда у него нет. От потери крови начинает слегка кружиться голова, он затягивает на руке ремень и устало выдыхает, на короткую секунду прикрывая глаза. Под веками – ласковая улыбка Тэхена, который лежит под ним, уставший от близости. Он прикасается пальцами к его щеке, обводит контур губ и удовлетворенно выдыхает, от чего Чонгуку становится тепло и хорошо. А потом легко поднимается с постели и выходит из комнаты уже одетый, ведя за руку Ерим. Уходя с ней по залитой солнцем улице - туда, куда Чонгуку с ними не по пути. Чонгук знает, почему подсознание вытолкнуло в память именно эти кадры — потому что у него есть фото, на котором семья Ким идет в садик. Он снял их со спины, поймав момент, когда Ерим не прыгала козой вокруг отца, а чинно вышагивала, держа его за руку. Это фото в Чонгуке будило очень противоречивые эмоции – невыносимую нежность. И какую-то глубинную, вязкую тоску – стоило лишь осознать, что вот так они могут уйти из его жизни насовсем. По улице, затопленной солнцем. И все, что у него останется – это тени на асфальте, отброшенные двумя самыми дорогими людьми. Чонгук упрямо трясет головой, срываясь на ноги и подлетая к окну. Нашаривая щеколду, распахивая его наизнанку, прячась за створкой и сбрасывая вниз сразу несколько гранат – да, ему заплатили только за одного. Но он усеет трупами все это место, чтобы вернуться к своей семье. И сопровождать их по залитой солнцем улице. Вторая пуля обидно попадает в ногу. Но Чонгуку все еще везет – выстрелы задели только мускулы и ткани, никаких серьезных повреждений нет, а кожа у него гладкая и шелковистая, иначе нахрена он каждый вечер щедро льет на себя детское масло? С этими мыслями он врывается в гараж и восхищенно замирает, во все глаза рассматривая открывшуюся перед ним сокровищницу. Подмывает запрыгнуть в Роллс-Ройс главы, но смысла нет – даже бронированная, эта машина не спасет его от смерти, потому что вряд ли на ней он как-то затеряется на улицах города. С этой мыслью он прыгает на мотоцикл – тот черный и идеальный, Чонгук не раз облизывался на эту модель, ныряя носом в ноутбук, но тратить столько сотен тысяч долларов на два колеса ему отчего-то казалось кощунством. — Вот счас тест-драйв, а потом посмотрим. – Бормочет он в свою балаклаву, заводя мотор. Нога слушается все хуже, то и дело соскальзывая с подножки, пот и кровь пропитали кожаную куртку, отчего она, кажется, стала тяжелее на несколько кило. Но руки, затянутые в черные перчатки, пока слушаются. И этого достаточно для того, что на максимальной скорости вырваться из гаража, устремившись к воротам и на ходу бросая вперед еще одну гранату. Кусок оторванного металла пролетает над головой, он успевает пригнуться, но плечо все равно взрывается болью, он едва не теряет управление, пролетая между искореженным ограждением, трупами и выжившими, которые беспорядочно палят в дым. Перед ним – дорога, позади – рев внедорожников, но Чонгук вдыхает полной грудью и кричит под маской, срывая голос. Здесь его шансы снова выросли до 30%. У него все еще есть надежда догнать свою семью на пустой улице. Зверь под ним – послушный и стремительный, Чонгук срастается с ним, вжимаясь грудью, петляя по улочкам и дорожкам и слыша не отстающий рев машин преследования. Уже совсем рядом он слышит и вой сирен, вероятность выжить снова скукоживается, и Чонгук принимает самое важное решение – он ныряет в тупик, въезжая прямо в беспорядочно сваленные мешки с мусором. Трясущимися руками доставая телефон из внутреннего кармана куртки. Вкладывая в него симку и набирая тот самый номер, который горел в памяти. — Ты только возьми трубку, - хрипло молится он, стягивая пониже ткань, освобождая губы и перенося вес на здоровую ногу – простреленная уже почти не чувствовалась, отдаваясь в синапсы острыми вспышками боли. – Пожалуйста, возьми трубку. Это же я. — Алло? – Родной голос вливается в ухо шелком, Чонгук бессильно закрывает глаза, унимая слезы. — Тэ… - Собственный голос тихий и хриплый, у него крайне мало времени – он слышит рокот знакомых моторов совсем близко. Эти люди не из тех, кто пропустит хоть одну подворотню, они ищейки, доведенные до безумия, они обнюхают каждый угол и каждый мусорный бак, и разорвут его на атомы, стоит попасть к ним в руки. – Тэ, это я. — Привет. – Чужая улыбка пропитывает теплом каждую клетку, Чонгук моргает, позволяя влаге, сорвавшейся с ресниц, впитаться в ткань. – Как ты там? Как работа? — Не очень хорошо. Я с крыши упал. – Чонгуку хочется жаловаться впервые в жизни. Хочется, чтобы его пожалели, утешили и обняли, чтобы тонкие пальцы гладили волосы, и чтобы Тэ помурчал ему колыбельную – его голос для Чонгука мощнее любого успокоительного, он готов жить на его звуках вместо еды и даже воздуха... — Ты цел? – В низком голосе искреннее беспокойство, Чонгуку немного неловко за свой порыв. – Был у врача? — Нет, только собираюсь. – Врет Чонгук. Моторы стихают, в его распоряжении – считанные секунды, поэтому он говорит то, что должен был сказать давно, то, что понял, впервые заглянув в бездонные глаза за роговыми очками. То, что чувствовал, готовя супы, нарезая грудинку на сантиметровые кубики и дыша запахами цветочного магазина в три ночи. – Тэ, я люблю тебя. Очень люблю, слышишь? Тишина, воцарившаяся в трубке, оглушает, Чонгук каменеет, крепче сжимая в руке телефон. Молчание не очень хороший знак, он прекрасно это понимает, и ненавидит себя за эту поспешность – с другой стороны, у него не так много вариантов. Ведь уйти, не сказав Тэхену о любви, он все равно не мог. — Енжун… - Тэхен медлит целую вечность, Чонгука трясет каждым нервом – он слышит стремительные шаги и чужую ругань, приближающуюся к его убежищу. – Вернись ко мне. – Наконец тихо выдыхает трубка, поднимая дыбом волоски на руках. – У меня тоже есть что сказать. Чонгук неслышно хихикает, отключаясь. Ломая флешку, раздавливая телефон и тщательно разбрасывая обломки по мусорным мешкам. Садясь на мотоцикл и стартуя с тупика в тот самый миг, как в него забегает пятерка с пистолетами. Погоня бесконечна и высасывает последние силы, но Чонгук цепляется крепче в руль, всматриваясь в дорогу: там, в ее конце, его ждет Тэхен, а кто такой Чонгук, чтобы его подвести? Ему остался последний рубеж, кусок дороги, на котором ему нужна только удача и зеленая волна – если он сможет пролететь на желтый на первом светофоре, преследователи потеряют его безвозвратно, потому что будут вынуждены останавливаться на каждом. Этот кусок уже дважды спасал ему жизнь, когда она не была ему особенно нужна, не может же он подвести, когда Чонгук впервые боится не вернуться? Бросить свою семью одну на пустой улице? Он выжимает из мотоцикла максимум и прекрасно это понимает, мотор надсадно воет, а желтый впереди уже начинает мигать: машины и электрички на этом перекрестке идут сплошным потоком, он не проскочит здесь на красный, нет ни малейшей надежды. Поэтому он считает желтые подмигивания, как зачарованный… И они отвечают на его исступленную мольбу: он успевает в последнюю долю секунды, проскальзывая буквально впритык к двинувшейся электричке. Чонгук запрещает себе орать и радоваться. Он петляет три бесконечных часа, заметая следы, удерживаясь на мотоцикле только на чистом упрямстве. Он бросает зверя на пустой стоянке, воруя сначала ничем не примечательный серый «Хюндай», после меняя еще две машины. Последнюю он бросает за три километра от своего убежища, где наконец приводит себя в порядок, перевязывает раны и переодевается в обычную одежду. На перрон он приходит скучающим студентом-полуночником, с чупа-чупсом в зубах и головой в панамке, трясущейся под модный бит. И никому нет дела до его бледности – потому что пить надо меньше. Добравшись до своей квартиры, он падает на колени и бессильно утыкается лбом в пол, обмякая. Все еще не веря, что справился. Ощущая, как адреналин волной оставляет тело, и скатываясь в блаженную пустоту.