i want to be naked (i don't mean my body)

В квартире Чонгука очень уютно. Тэхён задаётся вопросом: связано это в большей степени с мягким ковром, свежим постельным бельём и тёплым светом настольной лампы, или же всё дело в Чонгуке? В том, как он лежит рядом, мягкий и разморенный, и листает книгу с тихим шелестом? Снова что-то про китов — Тэхён слушал его пересказ вполуха вчера перед сном по телефону, все силы пуская на то, чтобы не сомкнуть раньше времени веки. Всё равно уснул, конечно, но на это и был расчёт. С мыслями о Чонгуке в небытие провалился, а с утра поднялся с постели, думая всё о нём же. — Я надеюсь, ты не чувствуешь себя таким же одиноким, как пятидесятидвухгерцевый кит. Тэхён отрывается от созерцания чужого профиля. — В смысле? — Пятидесятидвухгерцевый кит. Он поёт на уникальной частоте. Синие киты и финвалы поют намного ниже, двадцать герц — максимум. А тут целых пятьдесят два. Ему тяжело общаться с особями других видов, но он тоже кит. Самый одинокий кит в мире. — Чонгук переводит на него взгляд, полный грусти и сочувствия. Как тэхёново сердце может выдержать подобное влияние даже гипотетически? Чонгук жалеет какого-то незнакомого кита, который, очевидно, имеет сородичей, иначе не смог бы размножаться. Кита, которого наука считает просто необычным, нежели одиноким, может быть, даже гибридом синего кита. А Чонгук всё равно из-за него расстроен, и его огромное сердце позволяет себе печалиться просто потому, что кому-то такому же живому, как он, может быть одиноко. Тэхён, кажется, любит его. — Я не могу решить, что хочу ответить. Мы с тобой поём на одной частоте, я благодарен тебе за то, что ты всегда пытаешься меня понять и понимаешь? — брови Чонгука взлетают наверх, очки съезжают с переносицы, но он, кажется, слишком заворожён, чтобы вспомнить о них. Тэхён поправляет их за него. — Или мне стоит сказать, что мы с тобой разные морские обитатели, но всё равно уживаемся рядом, сопровождая друг друга даже в безмолвии? Или, может быть, что ты — мой океан, и с тобой мне будет всегда комфортно? Что я могу позволить себе быть одиноким с тобой? Чонгук шмыгает носом, поворачиваясь лицом обратно к книге. — Это сопливо, хён. Мне нравится. — А ещё это чистейшая правда. — Это драматичнейшая правда. — шмыгает носом ещё раз. Должно быть, он не ожидал таких откровений сегодня. — Но я буду знать, что ты не одинок. Тэхён, вообще-то, планировал намазать руки чем-нибудь увлажняющим, поцеловать Чонгука и улечься спать. Вымотался за сегодня, четыре пары — это вам не шутки. Но крем так и остался на прикроватной тумбе, которую ему без колебаний позволили занять на эти выходные, а в руках Тэхёна оказалась слегка потрёпанная библиотечная книжка. — Десять страниц в день? — Чонгук кивает. — Ты сейчас на какой? — На двенадцатой. — Тогда, может быть, отложим это? — Тэхён осторожно тянет за корешок, вытягивается всем телом, чтобы убрать книгу в сторону — всё на ту же тумбочку — пока Чонгук поправляет края его футболки. — Думаю, я сниму это, ты не против? — Чонгук сглатывает, когда Тэхён снимает верхнюю часть одежды и забрасывает её чётким попаданием на стул возле стены. Только он не выглядит возбуждённым, его пальцы вцепляются в кимовы бёдра скорее в поисках опоры, нежели прелюдии. Он выглядит напуганным. — Мне просто жарко спать в одежде, ты же помнишь? Но я могу надеть, если тебе дискомфортно со мной голым. — Ты не голый. — резонное утверждение. Чонгук немного расслабляется, пожимает плечами, будто стряхивая наваждение. Тэхён с секунду мешкается, пытаясь догадаться, из-за чего поведение его парня внезапно изменилось, и его озаряет. Раньше Чонгук не задумывался о подтексте снятой одежды, глубоких поцелуев или признаний, но теперь Тэхён сам, своими прикосновениями и намёками, натолкнул его на такие мысли. И Тэхёну искренне жаль. Он хотел дать Чонгуку понять, что готов. Что доверяет ему, что не считает секс чем-то грязным, что согласен разделить с Чонгуком постель, ночь, своё тело; а в итоге, кажется, переусердствовал со своей готовностью, начав на Чонгука давить. Не стоило ему делать из, в его понимании, акта любви, распланированное действие. Этот способ подошёл бы кому-то другому, но не им. Им нужно действовать по ситуации, интуитивно. Сейчас, например, интуиция подсказывает Тэхёну Чонгука поцеловать. Мягко, нежно, с любовью. Прикосновением губ не раззадорить, а успокоить. Он наклоняется, когда Чонгук подаётся ему навстречу, отрывая спину от изголовья кровати. Он обхватывает кимово лицо, большими пальцами гладит щёки; целует медленно и с упоением. Тэхён мычит от удовольствия, когда ощущает под своими руками мягкие волосы чужого затылка. Они чуть влажные — после их ужина и перед чтением в постели Чон принял душ. В ноздри забивается тяжёлый аромат одеколона — Чонгука самого душит этот запах, если переборщить, поэтому он наносит его перед сном, чтобы к утру тот слегка подвыветрился и приносил лишь наслаждение. Тэхён не будет иметь ничего против, если на нём аромат осядет, ведь тогда присутствие Чонгука мягким шлейфом будет окутывать его весь день. Ким хочет осесть на Чонгуке в ответ, оставить на нём незримый отпечаток. Хочет, чтобы Чонгук носил его поцелуи и прикосновения на себе, хочет, чтобы помимо пижамы этой ночью на него были надеты его признания и чувства, хочет укрыть его своей любовью, как одеялом. Ладони скользят по предплечьям — они влажные от волнения и пота, а не от крема, который забытой упаковкой валяется теперь рядом с книгой с загнутым уголком странички вместо закладки; губы сминают чужие, язык сплетается с другим — Тэхён хорош в запоминании танцев, но вальс поцелуя готов заново изучать ежедневно. А когда вальс превращается в кадриль, Тэхён не успевает себя осознать в пространстве. Мир вокруг него приглушается и затихает, остаётся только он, Чонгук и одно на двоих дыхание. Самое время остановиться, но как это возможно, когда его обнимают будто самого ценного человека на Земле? Тэхён обещал себе следовать моменту, поэтому кончиками пальцев начинает спускаться по чужим бокам к талии, чтобы сжать ту, а после и ниже — к самому подолу футболки. Чонгук ещё ни разу не позволял забраться под неё, а сейчас расслабляется покорно, покрывается мурашками. Но он не позволяет Тэхёну ускориться. Не позволяет задрать футболку повыше, не трогает в ответ заполошно и горячо. Он продолжает действовать медленно, обнимать Тэхёна за талию и перебирать губами в темпе анданте. Ким накаляется, а Чонгук не даёт ему достичь точки кипения. Когда воздуха в лёгких становится в дефиците, приходится отстраниться в очередной раз. Но в этом случае, наверное, надолго — чужой взгляд так и кричит о том, что рот — припухший, зацелованный — хочет что-то сказать. Тэхёну тоже есть, что сказать — например, то, что он не послушал совета Сокджина, не подготовил почву для диалога, поэтому придётся им повременить со всеми возможными продолжениями — но ещё и то, что он не против попробовать что-то лёгкое и безопасное. Петтинг? Возможно. Только если Чонгук хочет. Тэхён не хочет потерять его только из-за отсутствия интима, не хочет напугать Чонгука своей нераскованностью. Возможно, он думает об этом слишком много — его возлюбленный ведь даже не настаивает, сам не спешит, сам пугается. Он продолжает молчать, Тэхён воспринимает это как сигнал к действию — припадает к шее, наслаждаясь мелким вдохом и подрагиванием кадыка под его губами. Тихий, ласкающий слух звук покидает чонов рот, вероятно, против воли. Чонгук самого себя пугается, толкает Кима от себя — осторожно, но явно не случайно. — Не стесняйся стонов, хорошо? Твой голос всегда звучит прекрасно. Чонгук не рдеет от его слов и не улыбается. Не хмурит брови тоже. Он остаётся с нейтральным выражением лица, по которому сложно что-либо прочесть — для этого он явно прилагает усилия, так как его голос дрожит, когда он просит: — Тэхён, нам нужно остановиться. — Что-то не так? — Ким зачёсывает чонгукову упавшую чёлку, открывая лоб. — Я не хочу. — Тэхён улыбается, хочет сказать, что всё в порядке и он рад, что Чонгук сообщает об этом прямо, но тот не даёт себя перебить, продолжает. — Никогда не захочу.