О шрамах

К сожалению, Феликсу не посчастливилось очнуться. Яркий свет в глаза приносит дискомфорт, но парень не в состоянии пошевелиться или еще как-либо объявить о том, что он пришел в сознание. Помутневший разум, не отошедший от огромной дозы снотворного, постепенно раскачивался, шаг за шагом погружая Феликса в реальность. Мышцы крутит, его тошнит, язык присох к нёбу. Хочется выблевать все органы. Горло саднит, а в голове туман и шумы, походящие на помехи связи из-за нестабильного подключения. Открыть глаза удалось не с первого раза. Феликс не знал, сколько минут, часов или дней прошло, когда у него наконец получилось это сделать самостоятельно. Кажется, он пролежал так, ни на что не реагируя, вечность. Его руки и ноги были привязаны к спальному месту, и все что он мог - вертеть головой. От осознания своего положения он слабо усмехается, обратно прикрывая глаза, потому что держать их в открытом состоянии дальше оказалось до невозможности трудно. Они сами слипались, он был еще слишком слаб. С каждым новым вдохом он все глубже и глубже погружался в полудрему. Сквозь сон он слышал, как его куда-то перевозят, слышал вновь пришедшего врача, который что-то спрашивал, будто сквозь толщу воды, снова почувствовал вспышку света, но все, что удалось ему выдать - это недовольное "ммм", потому что мыслями он витал далеко от больницы. Ему снился день побега, как он летел по лесу, тяжело дышал, пока пот катился по лицу и шее, впитываясь в одежду; как боролся за право оставить этот мир, помнил, как адреналин разрывал грудную клетку, что, казалось, он не выдержит, а мозг работал на пределе; как ноги гудели, а тело ныло из-за чрезмерного выплескивания энергии в драках. Он вспоминал все это и не мог понять: почему у него ничего не вышло? В конце концов, он никому не был нужен, и тот факт, что его спасли, выглядел медвежьей услугой на фоне всего того, что с ним происходило на протяжении трех лет. Возможно, врачи думали, что совершали благое дело, промывая его желудок. Вот только не в случае Феликса. Через несколько недель его выпишут и он возвратится туда, откуда так яро старался сбежать. Разве это жизнь? Феликс считает, что нет. Он знает, многие бы упрекнули его, ткнув носом в то, что поступок больше походит на решение незрелого глупого школьника, чем совершеннолетнего парня. В его мыслях как будто бы не существовало света, тени, полутени, рефлекса, даже бликов. Одно сплошное черное пятно, без рамок, без проплешин; ровно выкрашенная, практически идеальная в своей пугающе утягивающей угольности клякса, дотронувшись до которой можно исчезнуть. Феликс не станет отрицать, более того - согласится со всем. Да, так и есть. Он не видел в своем положении и намека на луч света. Но как бы глупо это не выглядело, как бы глупо не звучало, это его жизнь, и никто не имеет права думать, что смог бы поступить лучше, будучи в его шкуре. Это его боль, его страдания, его выбор. И даже если он абсурдный, неправильный и абсолютно нелогичный - плевать. У него свои способы выказывать свое упрямство, независимость и превосходство. Дедушка наверняка не оценил его честности, усилит контроль. Но доверял ли старик до этого, вот в чем вопрос. Феликсу слабо верится. Жаждал сделать больно, возможно, сломить. Он хотел покинуть этот мир, не оставив записки, потому что молчание воспринималось бы красноречивее сотни слов, красиво сложенных на бумаге; потому что тишина и собственные мысли, гложущие нутро, всегда могут сказать больше, намного больше, чем обыкновенные слова, значение которых часто искажается. Слова врут, часто и много. Они душат, путают двусмысленностью и водят за нос. В тишине же не может быть лжи. В ней есть только правда и ничего кроме правды. Это чистосердечное признание Феликс и мечтал отпечатать на подкорке у дедушки. Он. Не. Убийца. Парень еле приоткрыл глаза, оглядывая помещение, в котором оказался. Светлые стены, несколько кроватей, большое стекло, через которое виден коридор, две двери, одна из которых служила выходом. Острый запах хлорки и медикаментов ударяет в голову, и тогда до него доходит - это больница. Что ж, проснуться здесь всяко лучше, чем очутиться в собственной комнате. Однако, будь у него выбор, он предпочел бы не просыпаться вовсе. Но его никто, конечно же, не спрашивал. После очередного пробуждения, когда голова чуть прояснилась, пришел врач. Он проверил состояние парня и дал краткие указания рядом стоящей медсестре. Та внимательно слушала и молча кивала. Этим и приковала к себе скучающего Феликса, намеревавшегося отвлечься от роившихся в голове мыслей, что мегафоном в ушах путали и без того не отошедший от препаратов мозг. Девушка обладала совсем не женственными чертами лица, скорее грубыми, отличающимися от стандартов красоты. Маленький, почти кукольный, нос, большие глаза с пышными, явно нарощенными ресницами и пухлые губы. Она не обладала ничем из этого списка. Узкий нос с небольшой горбинкой, ничуть не портящий девушку, тонкие губы, гармонично смотрящиеся на вытянутом лице с осунувшимися по какой-то причине щеками, и обычные ресницы, не вызывающие удивленных или восхищенных вздохов. Ее серо-голубые глаза миндалевидной формы были опущены в пол, создавая образ провинившегося человека, а руки убраны в карманы, отчего те забавно оттопыривались. Длинные серебристые волосы, завязанные в аккуратный хвост, поблескивали от больничных ламп холодными искорками, завораживали. Они доходили до середины поясницы, и Феликсу вдруг стало безумно интересно, как они смотрелись бы в распущенном виде. И то ли он изголодался по человеческому обществу, то ли обезумел, потому что она пленила. Видимо, действие снотворного, несмотря на многократные процедуры по очистке от этой гадости желудка, до сих пор не закончилось, иначе как объяснить все то, что он чувствовал. Возможно, он просто не мог мыслить трезво. Впервые Феликс ощутил что-то помимо необъятных размеров грусти, пожирающей его изнутри. Это самую малость смущало и в чуть большей степени нервировало, вместе с тем будоражило каждую клеточку сознания. Удивительно, что он был в состоянии думать о чем-то кроме того, что с ним произошло. Но это же Феликс, иначе он не мог, да и не впервой ему разочаровываться в чем-то. Пустота внутри него стала его вечным товарищем. Это больше не удивляло как раньше. А вот девушка... Парень быстро прогнал бесполезные мысли. От них не стоило ждать ничего хорошего, разве что чувство неудовлетворенности, ведь вряд ли неудавшийся суицидник с проблемами - это предел чьих-то высоких мечтаний. Безумство. Жаль, что он это он, а не кто-то другой, так бы у него появилась возможность подружиться. Сконцентрировать внимание на чем-то одном оказалось труднее, чем Феликс предполагал. Он поморщился от неприятно тянущей боли, стреляющей куда придется точно иголками, старался перевернуть голову в сторону правой руки, которую медсестра подготавливала, видимо, для капельницы. Ее лицо не выражало ничего. Отрешенная, загнанная. Они похожи, но парень никогда не покажет этого, скрыв свои реальные чувства за колкими фразами и сарказмом, что иногда был не к месту. Феликс упустил тот момент, когда его мысли начали крутиться только вокруг безэмоциональной девушки. Он изучал ее, старался нащупать и дать название тому эфемерному чувству, что образовывалось при виде нее в воздухе, витало в нем, через время исчезало без следа и вновь возвращалось, усиливаясь в разы. Оно практически ощущалось физически; еще немного, и его можно было бы потрогать, но стоило приблизиться - лопалось мыльным пузырем. Было в ней что-то такое чарующее, привлекающее. Не в романтическом плане, совсем нет. У него было одно предположение: он видел в ее глазах то же желание, из-за которого Феликс и оказался на больничной койке. Это роднило их, совершенно незнакомых людей, не знающих друг о друге ничего. Он не мог знать этого наверняка, ведь пересечься взглядами им так и не удалось. Это, вопреки ожиданиям, не оттолкнуло его. Чувствовала ли она то же, что и он? "Феликс, ты сошел с ума", - хохотало внутреннее "я" громче обычного. Это чистой воды бред. Нельзя почувствовать близость, соприкосновение душ в одностороннем порядке. Это обязательно должно работать в обе стороны, каждый должен стать одновременно и принимающим и отдающим. Феликс не стал спорить с очевидным. Любопытно, девушка сейчас выглядела так же, как когда ему сказали, что его родителей больше нет. В тот злополучный день парень тоже очнулся в больнице. К нему в палату пришли какие-то люди и показали снимки с места преступления, задавали вопросы, но Феликс не знал ответов, он чувствовал один лишь страх. Он ничего не понимал, а на животе обнаружил огромных размеров повязку, пропитавшуюся кровью. Его накрыла паника. Спрыгивая с койки, он вцепился в дедушкин воротник и заплакал навзрыд, моля о том, чтобы тот успокоил его, сказал, что все сказанное - ложь. Но дедушка молчал. После несправедливого суда в Феликсе что-то изменилось, сломалась какая-то важная его часть. Он показывал только те черты, что в нем хотели видеть окружающие. Сумасшедший? Да! Импульсивный? Еще бы! Несерьезный? Так и есть! Он оправдает даже самые худшие ожидания. Только оставшись один на один с собой в зеркале, он мог разглядеть огромных размеров черную дыру, что поглощала его целиком незаметно для остальных, разрушала. Его надломленность осталась незамеченной. Был ли он хорошим актером, или же всем, кто окружал его, было плевать на него - он не мог предположить наверняка. Следующие пару дней прошли по схожему сценарию: утром к нему приходил врач, после забегала медсестра, но уже другая - с короткой стрижкой и темными вьющимися волосами. Удивительно, но она оставляла его равнодушным, не цепляла, какой бы яркой помадой не пользовалась. В воображаемой схватке побеждала девушка с волосами цвета серебра. Феликс много думал о ней, и вопреки всем сомнениям, буянившим во внезапно проснувшемся ото сна сердце, мог поручиться, что ее взгляд определенно ощущался пустым. Феликс знает его слишком хорошо, чтобы спутать с чем-то еще. Еще через день Феликс отчаялся и решил, что больше ему не посчастливится встретить ее. У судьбы же сценарий имел давно прописанную завязку, кульминацию и конец, которые явно отличались от того, что надумал себе Феликс. В полдень, после невкусного обеда, который многие вышибалы могли взять на вооружение как вариант самой жестокой пытки, медсестра заглянула в широкое окно, через которое врачи обычно наблюдали за пациентами, и скрылась за дверью напротив. На этом все не закончилось. Она быстро вышла оттуда, зашла к нему в палату, разложила на рядом стоящей тумбе все необходимое. Соединила капельницу с прозрачным пакетом раствора, подвесила на специальный железный крюк штатива и в одно движение обработала руку, чтобы воткнуть иглу в вену на сгибе локтя с первого раза. Феликс даже не почувствовал укола. Выполняя все операции, девушка выглядела профессионально, однако ее молодость невозможно было отрицать: на вид он дал бы ей около двадцати трех лет. Феликс сверлил ее внимательным взглядом, пытаясь встретиться с ее погасшим, но та мастерски делала вид, что не видит этого, намеренно игнорируя. Ему вдруг стало интересно: будет ли она завтра, придет ли? Это было бы неплохо, если учесть то, что в скором времени они и вовсе не увидятся. - Надеюсь, это яд, - хрипло пошутил он, улыбаясь одним уголком губ. Сарказм обычно выручал. Но не сейчас. В ответ на тишину Феликс коротко хохотнул. От долгого молчания голос походил больше на звук скрипучей двери, петли которой забыли смазать маслом, нежели на мелодичный смех, приятный уху. Медсестра ничего не ответила, продолжив заниматься своими делами, отчего стало немного обидно, по-шутливому, не серьезно. Отсутствие реакции заставило Феликса скривиться в забавно-недовольной гримасе. Скорее всего его расстроило совсем не это, а то, что ему хотелось распробовать чужой голос на вкус, ведь все те, что он слышал до этого, ощущались на языке пресными, пережеванными сотню раз и неинтересными, как песок на зубах, как самый невкусный на планете грейпфрут. Феликс не знал, что ожидал почувствовать от этой девушки. Возможно, соленую горечь, так похожую на его собственную, но вместе с тем новую и необычную. Медсестра продолжала собирать оставленный после процедуры мусор и игнорировала Феликса, будто он надоедливый соседский ребенок, от которого хотелось поскорее избавиться. Поэтому он не нашел ничего лучше, чем вытянуть иглу из вены и показательно отбросить ее на пол. Большего не мог себе позволить. Переведя неживой взгляд на молодого парня, она устало выдохнула, доставая новую чистую иглу, припасенную на всякий случай. Феликса незримо уколола совесть, совсем не больно, но ощутимо. Кажется, он прибавил ей хлопот. Однако парень ничего не мог с собой поделать, все выходило само собой. Два несчастья же должны держаться вместе, верно? Девушка не кричала, не злилась, никак не комментировала поступок Феликса, лишь принялась выполнять работу заново, в этот раз ощутимо грубее. Пройдясь смоченной в спирте ваткой по тонкой покрасневшей коже, приобретшей местами сине-зеленый оттенок, она воткнула иглу в вену вновь. - Снова ничего не скажешь? - хмыкнул Феликс, пытаясь выгнуть бровь, но ничего не вышло; мимика все еще была ему неподвластна в полной мере. Свершилось. Взгляд глаза в глаза дольше нескольких секунд; от этого Феликс ощутил небывалый прилив бодрости. Между ними словно произошел немой диалог. Односторонний, конечно, но этого хватило, чтобы он убедился в своей правоте. Ему не показалось, что в глазах помимо тлеющей боли больше ничего нельзя было разглядеть. Сложно спутать столь сильные чувства с обыкновенной усталостью. - Лежи спокойно, - как ребенку объяснил глубокий голос, совершенно не вяжущийся с образом девушки. Феликс замер в изумлении. Голос, пропитанный тысячью оттенков скрываемой печали, щипал на языке ожидаемой горечью, а в послевкусии отдавал солью, видимо, от недавно пролитых слез. Неожиданно он окутал его тонкими нитями из сладкой ваты, липкой, вместе с тем и воздушной. Парень и не предполагал, что можно радоваться одному лишь отклику. Вот он есть, и он существует, представляете?! Он не пустое место, его видят! На мгновение внезапная Феликсова улыбка вдруг потухла. Он задумался, соотнося исключительно мужской голос с фигурой, стоящей перед ним, и пришел к одному очень забавному выводу. Феликс расширил глаза и истерически засмеялся. Так, как давно не мог себе позволить: беззаботно, смакуя переливающиеся радугой смешинки, вылетающие изо рта. Какой он дурак! Перед ним стояла вовсе не девушка, а молодой парень в медицинском халате. Феликс сквозь смех присмотрелся получше. Точно. Черты лица вырисовывались одна за другой и вдруг стали бесконечно понятными. Феликс хохотал как умалишенный и, будучи не в состоянии остановиться, хватался свободной от капельницы рукой за живот. Слезы скатывались в уголки глаз, и даже адская боль по всему телу не смогла остановить его веселья. Медбрат, стоящий напротив него, заозирался по сторонам, чувствуя, как за ними наблюдают заинтересованные лица. Он чувствовал себя неуютно под прицелом чужих глаз. Ему куда больше нравилось, когда до него никому не было дела. Однако он смирился со своей участью и продолжил сверлить смеющегося парня взглядом. Тот будто и не собирался останавливаться, утирал слезы и весь сжимался от боли, но хохотал и хохотал по-детски беззаботно и задорно, иногда до безобразия заразительно. "Странный", - подумал про себя молодой человек, намереваясь уйти. Сделать ему этого не удалось. Феликс схватился за бок и скривился в болезненном спазме. Смех прекратился, плавно перешел в болезненный стон. Медбрат приподнял чужую рубашку и обнаружил под ней то, чего, возможно, ему не стоило видеть. Широкий розово-серый шрам выглядел ужасно, проходил от нижних ребер до практически пупка. Феликс вдруг стал необычайно серьезным и напряженным, когда понял, что произошло. Он хлестанул медработника по руке, застывшей в нескольких сантиметрах от бывшего пореза. Несостоявшееся касание жгло. Отдернув ткань рубашки вниз, Феликс возвратил ее на место. Наступившую тишину едва ли можно было назвать комфортной. Возвращая невозмутимый вид, медбрат поправил рукав белого халата, из-под которого виднелся тепло-желтого цвета напульсник. Он прокашлялся и сказал совершенно спокойно: - Надо наложить повязку. Рядом со шрамом он обнаружил краснеющую гематому, которую необходимо было срочно обработать. О причинах ее появления он не знал. И вряд ли хотел когда-нибудь узнать. Феликс показательно отвернул голову к стене. Таков был его ответ.

***

Феликс никогда не любил больницы. В детстве он часто оказывался в подобного рода местах. Будучи любопытным ребенком, он никогда не упускал возможности залезть на дерево, разбежаться со всей силы, чтобы побить собственный рекорд по прыжкам в длину или подраться с мальчишками за самую красивую палку-рогатку, найденную на дороге. Нелюбовь к больницам росла в нем постепенно, взращивалась долгие годы. Феликс будто притягивал к себе неприятности. В шесть ему вырезали аппендицит. Он лежал в палате вместе с мамой, и старшие ребята смеялись над ним. В шесть с половиной он расшиб бровь об угол двери, пришлось зашивать. Его глаз распух, и в классе его прозвали квазимодой. В семь навернулся с горки и сломал руку. В восемь по неосторожности получил ожог и ходил каждый день на перевязку, потому что родители были заняты. Но все это меркло в сравнении с тем, что произошло с ним в девять. Незадолго до своего десятого дня рождения после школы он наткнулся на группу подростков, мучавших маленького котенка. Парни лет шестнадцати громко гоготали, выпуская клубы дыма. Курили. На улице стоял конец ноября. Мама-кошка нервно мяукала внизу, наворачивая беспокойно круги. Феликс не смог пройти мимо, не смог закрыть глаза, как делали все люди до него. Может быть, он слишком много на себя брал, а может, ценил чужие жизни. Ему стоило засунуть чешущиеся кулаки в карманы школьных штанов, уйти прочь, заняться уроками и попытаться вытеснить мысли об этом из головы. Но он физически не мог, ноги приросли к асфальту, не давая сдвинуться в сторону дома. Феликс стоял, хлопал густыми черными ресницами, пытаясь усмирить наплывающий гнев. Однако сдерживаться после того, как те пнули кошку, отбросив ее на несколько метров в сторону бетонных плит, лежащих в месте вечной стройки, стало невозможно. Он накинулся на подростков с кулаками, тем самым веселя их. Феликс бодался в животы, кричал что-то неразборчивое о жестоком обращении с животными, бил по рукам и ногам маленькими кулачками, неравномерно распределяя силу и теряя половину, пока расслаблял кисть при ударе. Все выглядело безобидно, пока парням не надоело. Феликс, в свою очередь, не желал останавливаться. Вывихнув руку, он продолжал сыпать ударами. Один из старшеклассников откинул мальчишку от себя, когда тот его разозлил окончательно. Феликс провалился в излом между бетонными плитами, напоровшись на острый железный штык. Почувствовав теплоту от хлещущей по ноге крови, он коснулся бедра рукой и обнаружил там рваную рану. Он не плакал, когда подростки разбежались кто куда, оставив его одного. Кошка жалобно запищала, словно сочувствовала ему. Феликс мягко ей улыбнулся, стараясь лишний раз не двигаться до приезда скорой, которую сам и вызвал. "В каждой бочке затычка", как любила говорить мама, сжимая в крепких объятиях, прежде чем поцеловать в макушку. Он и не спорил. Даже считал это преимуществом, тем, что делает его особенным, непохожим на остальных детей: немного стеснительных при родителях и егозливых в их отсутствие. Феликс за словом в карман не лез, скромностью не страдал, по мнению взрослых был ребенком природы, для которого посидеть дома в сильный ливень - сущий ад. Ему не удавалось ладить с другими детьми на его улице, его друзьями стали бездомные животные. Кошки трактором мурчали от его прикосновений, собаки радостно виляли хвостом. Даже самые дикие и отстраненные рано или поздно доверялись ему, прикрывали глаза, когда он находился рядом, и принимали от него принесенную из дома еду. Это льстило. Смотря в больничный потолок, Феликс предполагал, что в глазах других людей он ненормальный. Потому что назвать его "нормальным" или "обычным" не поворачивался язык. Он был странным чуть ли не с рождения, и вряд ли все его отличительные черты характера появились из ниоткуда. Можно сказать, они просто стали бросаться в глаза, обострились, усилились. Кто знает, как сложилась бы его жизнь, будь он другим, более спокойным и тихим, как все. Феликс приходит к выводу, что это был бы не он. Кто-то другой, с его внешностью, в его одежде, рожденный с ним в один день, но все же не он. Феликс другой, с этим ничего не поделать. Если честно, то он и не пытался. На пятый день Феликс пришел в себя окончательно. Он больше не чувствовал сонливости, а потому хотел наконец поговорить с медбратом. Феликсу этот разговор был жизненно необходим, он не знал, что сделать, чтобы добиться своего. Ему ничего не оставалось кроме как дежурить у окна. Через него он смотрел на коридор, по которому изредка кто-то ходил. Завидев знакомое лицо, он стучал по стеклу, привлекая к себе внимание немой сценкой. Его актерских навыков никто не оценил. Зато он откровенно веселился от вида красных лиц врачей и остального медперсонала. Феликса попытались успокоить, но он не поддавался, ускользал из рук и хохотал, перепрыгивая по кроватям. Чтобы ему не вкололи успокоительное, закрылся в туалете. Феликс лег на пол, подглядывая через щель под дверью. В палате стояли несколько медсестер и его лечащий врач. Потоптавшись на одном месте, они покинули помещение, оставив после себя тишину, что продлилась довольно долго. Как бы он ни старался разговорить медбрата, тот ставил капельницу, выдавал таблетки и уходил, так и не удостоив взглядом. Феликс не отчаивался, это уже стало своеобразной игрой, которая не давала ему заскучать в этом месте. Так что в какой-то степени он был благодарен, потому что это отвлекало его от дурных мыслей, которые то и дело лезли в его голову по ночам. Он не мог уснуть, ведь бессонница так никуда и не ушла. Феликсу становилось еще хуже в то время, когда на небе расцветали звезды подобно вечным жемчужинам в саду. Одеяло будто бы придавливало его огромных размеров валунами, от чего он практически не мог дышать, а впоследствии и уснуть. Если все же ему удавалось это сделать, то всплывали кровавые руки, смыкающиеся на его шее. Они душили, выбивая предсмертные хрипы. Феликс метался по кровати, сжимал простыни и обильно потел, просыпаясь с учащенным пульсом и каплями беспокойства, выступившим на лбу. От этих странных снов он не в состоянии избавиться, они преследовали его. Всегда все заканчивалось одинаково: он лежал на чем-то холодном и смотрел вслед удаляющейся от него мужской фигуре с широкими плечами, тянул к ней руку. Спину и бок пронзала тупая боль, настолько сильная, что он отключался. Еще ни разу не случалось так, что ему удавалось избежать этой участи. В одну из таких ночей парень привычно устраивается у окна, разглядывая огоньки машин. Люди спешат домой, к своим семьям, чтобы успеть на поздний ужин. Феликс не сказал бы, что завидует, скорее ностальгирует по тем временам, когда мама темными вечерами так же спешила к нему, чтобы почитать сказку, уложить в кровать и укрыть легким как перышко одеялом, заботливо подоткнув его со всех сторон, чтобы он не простудился. Феликс скучает. Необъятно сильно. Тоска по ней изводит его, он тянется к воспоминаниям жадным до прикосновений зверьком, давно не чувствовавшим человеческой теплоты. Укладывая голову на сложенные друг на друга руки, прикрывая следом глаза, Феликс тяжело вздыхает. Он жмурится, отгоняя негативные мысли. Его плеча осторожно касаются, и он вздрагивает, напрягаясь всем телом от прикосновения. Поворачивая голову в сторону пришедшего человека, он никак не ожидал увидеть его... Молодой парень стоял, закусив правую щеку изнутри, намеренно избегая пересечения их взглядов. Не зная, как правильно реагировать, Феликс улыбнулся, выгнув вопросительно бровь. Неожиданный ночной визит разжег и без того немалое любопытство. Феликс обвел изучающим взглядом палату. Зацепившись им за одну из дверей, он тут же подскочил со спального места и, схватив несопротивляющегося парня за руку, потащил его в туалет. Щелкнув хлипким замочком, он выдохнул и только тогда отпустил чужую руку. - Зачем? - замучено выдал тот. Феликс закусывает нижнюю губу, привстает на цыпочки, чтобы глаза оказались с собеседником на одном уровне, приближает лицо и выдает: - Это ты лучше скажи, зачем приперся ночью, - он подчеркнуто выделяет последнее слово, - в палату к нестабильному подростку, что представляет собой угрозу для общества? - как на духу выдал он, наблюдая за реакцией. На лице не дрогнул ни один мускул. - А ты представляешь? - парень стоически вытерпел заинтересованный взгляд. Он дышал ровно, словно не нервничал от той ситуации, в которой оказался. Видимо, такой ответ устроил Феликса. Он еле заметно улыбнулся кончиками губ и отошел на несколько шагов назад, сцепляя руки за спиной в замок. - Когда пойдут на вечерний обход, могут заметить, что ты в моей палате. Возникнут вопросы, - поясняет он, наклоняя голову чуть вбок, точно кот. - Так зачем ты пришел? - перекатился с пятки на носок. Затаив дыхание, он ждал. - Я принес успокоительное, - медбрат пожал плечами. Закатив глаза, Феликс выдал разочарованное "а". Сам того не подозревая, он надеялся услышать что-то другое. Правда, что именно, он так и не придумал, ведь медбрат снова подал голос. - И... мне ничего не будет. Следующая смена последняя. Я увольняюсь. Феликс не успевает удивиться внезапной разговорчивости парня, который на мгновение затих, обдумывая следующие слова, что собирался сказать. - Еще одно. Перестань... - Что перестать? - не понял Феликс, хмуря брови. - …пялиться на меня и следить за мной. Это нервирует. Сделай одолжение, воздержись пару дней. - Почему нет? - Потому что, - устало выдыхает он, подходя ближе. Он касается Феликсовой руки, приподнимает ее, вкладывая в ладонь таблетку, и надавливает на пальцы, чтобы те сомкнулись. Видя, что медбрат собирается уйти, Феликс придавливает его к стене, преграждая путь к двери: - Может, я хочу подружиться! Он блуждает взглядом по лицу, спускается ниже шеи и натыкается на бейджик с именем. На нём печатным текстом выведено "Валерий Смирнов". - Зато я не хочу, - Валерий слабо попытался оттолкнуть подростка; у него ожидаемо не вышло. Видно, что он не намерен тратить силы на бессмысленные драки и препирательства, все его поведение говорит о спокойствии. Сердце неслышно бьется в привычно замедленном темпе, лицо не выказывает удивления, раздражения - никаких ярких эмоций. Совершенно. Только безграничное равнодушие к происходящему. Феликс облизывает потрескавшиеся от сухости губы, пытаясь на ходу выдумать оправдание, чтобы задержать парня подольше. Попробовать разговорить его. Если не сейчас, то когда? Голову посещает одна идея. - Ты правда увольняешься? - кивок. - Тогда поможешь мне сбежать?