Разбивай и Прячь

       Ноябрь начался с концерта Мирона в Олимпийском. Славе он предложил поторчать «за кулисами» — тот, конечно же, героически отказался. Аж семь раз кряду. А на восьмой обещал подумать. На девятый, глядя на молящий взгляд Мирона, Слава все равно не смог согласиться. Это позор для всего антихайпа! Нет, Карелин так бы не смог. Уж что-что, а принципы свои предавать — не в его правилах было.        Фёдоров шутил, что столько ни одна девчонка не ломалась. Слава в ответ обещал, что ещё много чем его удивит. Да и постановка вопроса в корне не верная! Позови Мирон его вдруг на свиданку — было бы другое дело. Он бы тоже тогда не ломался. А тут какой-то там концерт! Это уже предательство всей идеи! Замай бы такое не простил.        Слава очень гордо собирал Мирона на концерт. Его ведь трудами Оксимирон поправился до приличного из скелетного! И больше он не был таким мертвецки бледным. И даже смеялся часто. Кажется, он сам захотел выпить сегодня со своими после концерта, а не просто плыл по течению, соглашаясь на любые идеи. Человек часто соглашается на что-то без желания, лишь бы почувствовать себя живым на пару секунд. Разве не глупости?        Славе очень хотелось сказать какие-нибудь важные напутствия — не свались со сцены, не спи с кем попало, не сорви связки, не пей слишком много. Мирон ведь очень хочет отказаться от всех своих вредных привычек, но эти искушения так и ждали его на каждом углу! К тому же… ну какой святой идиот не выпьет после того, как соберёт Олимпийский? Отметим сегодня похороны эго Аксюморона в Олимпийском?

Сорян, бро Сегодня я жду его дома Мало ли, какой откат будет с такими впечатлениями Он мне ещё живой нужен Я в некрофилы не хочу

Да я понимаю Но если что, мы с Ваней пьём Можешь подъехать если что

Замётано)

       Слава чувствовал, что ему надо посидеть дома и дождаться Мирона. Во-первых, чтобы быть рядом, если у него случится рецидив на фоне стресса, волнения и переживаний, обилия эмоций. Во-вторых, он будет пьян: может, наконец, объяснит, что он к нему чувствует. К чему были эти гляделки? В-третьих, Слава себе слабо представлял, что будет, если они с Мироном будут вдвоём нажратые под одной крышей. Чем это может закончиться?        Когда Фёдоров убежал на свой концерт, Слава посвятил своё время чтению. Взял первую попавшуюся книгу в комнате Мирона и неспешно подгружался в выдуманный автором мир. А дальше в ход пошёл чай. Много чая. Следом и кофе — время летело, а Мирон никак не возвращался домой. В голову сразу вернулась собственная фраза: «С кем попало не ебись». Для Славы ведь все были «кем попало» для Мирона, кроме самого Карелина. А если тот ему изменяет?        «Боже, какие измены, вы даже не встречаетесь», — пронеслось у Славы в голове. Конечно, стоило бы и прислушаться к голосу разума, но ревность закипала слишком быстро. И остудить её никакой логикой не выходило. Бесконечные «а если» так и вертелись в его голове. «Надо было ехать с Мироном», — подумал Слава. Наверное, так действительно было бы спокойнее. Либо же он бы устроил сцену ревности прямо перед всем табором. Но это было бы крайне глупо! Если сам Мирон и Ваня, скорее всего, подумали бы, что Слава по натуре своей дебил, то Женя бы сразу обо всем догадалась! Во всяком случае, так думал сам Карелин.

***

       Слава всеми фибрами души ненавидел тот день. День, когда зернышко надежды на что-то счастливое и долгое наконец взросло. А в итоге оказалось, что плоды у этой надежды были кислыми до сведённой челюсти. И совсем они не были сладкими. Скорее, ядовитые с чарующим ароматом, заставляющим съесть хотя бы один, а потом медленно умирать. Самое отвратительное, что Слава чувствовал, что он умирает.        Нутро билось в немых конвульсиях. Панических атак не было — Слава совершенно не боялся своей гибели. Карелину было просто до ужаса мерзко это чувствовать, как нутро распадалось на атомы, электроны срывались с орбит и мертвым грузом летели вниз, оставляя после себя лишь тяжесть на душе.        Вроде бы он был спокоен — так, во всяком случае, могло показаться, если наблюдать за ним украдкой издалека. Но что-то заставляло его вздрагивать от каждого нового уведомления. Казалось, что ещё мгновение, и он бы взорвался. Сам бы разлетелся на частички, как и атомы внутри него. Слава напоминал себе гранату. Одно неверное слово или движение вполне могло стать катализатором реакции — мощному взрыву, крику или сломанным вещам. Только вот телефон бы не разбить: смотреть на приходящие уведомления о сообщениях Мирона — его гребанная зависимость.        «Прострелите мне, блять, колено», — Слава сам не понял: было ли это сказано вслух или так и осталось в его голове. Как же ему хотелось сорваться, даже не собирая вещей, и приехать по знакомому адресу. «Ты ведь меня звал», — самое хуевое оправдание. Карелин серьезно других выходов не видел: только прямо сейчас встать и приехать, раз уж Оксимирон просил и ждал. И именно его же ждал! Не кого-то ещё.        Ощущение было, что для всех он стал не больше, чем клоуном. Каким его, собственно, и выставил Оксимирон. Сначала это было смешно, теперь от этого медленно становилось тошно. Кто-то просто ждал новые баттлы, кто-то все ещё не мог смириться с результатами. Произошло всё так, как и было предсказано: один поехал дальше стадионами, другой не прекращал его троллить. И Слава в этой ситуации еще и оказался влюблён в своего выдуманного врага. Клише для плохого романа, если уж быть честными. Он стебал Мирона за трагическую любовь посреди антиутопии не для того, чтобы превратить свою жизнь в мультфильм «Эй, Арнольд!». Ты в порядке? В плане, я имею в виду, как твоё самочувствие?

Ощущаю себя гранатой) А так всё хорошо, не забивай себе мозги чувством вины, пожалуйста

       «Динамит и диверсант, картина маслом», — смеётся про себя Слава, опрокидывая вновь голову на спинку стула. Он размеренно бьется об неё своим затылком — под это уже можно зачитать. Экран вновь сверкает, показывая, что Мирон написал ему. И насколько Славу хватит не смотреть?        Раз. Слава бы с удовольствием вернулся в день баттла, чтобы просто на него не приходить. Слишком много уж проблем принесла ему эта историческая хуйня.        Тогда его мир был бы не таким сюрреалистическим. У него появились толпы обожателей — он знал, что его ценят и слушают. Но ни одна живая душа не знала, что он умирает! Никто из них так и не понял, что происходит у Славы внутри. Такого одиночества он не испытывал никогда. И оно организовывало такую давку, на которую не была способна толпа в метро в час-пик.        Два. Слава понял, что он чем-то был похож на подполковника Килгора. Тот ясно говорил, что напалм напоминал ему запах победы. Запах победы Карелину правда тогда нравился, шум толпы, восторженные крики.        Но сейчас он понял, что напалмом пахнет разруха. Понял, когда почувствовал его с утра на кухне, разглядывая холодное солнце. Так сейчас пахло его нутро. А ещё так пахло от Мирона, когда он лежал и смотрел в потолок, не желая шевелиться. Но запах Фёдорова ему нравился, было в нем что-то особенное. В разрушении важнейших основ внутри была скрыта своя неповторимая эстетика.        Три. Так ведь всегда и бывает — своё воспринимается больнее, чем чужое. Чудовищно, но оно присутствовало в каждом человеке. Наблюдая за болью Мирона, Слава хотел помочь, Слава был готов на многое, чтобы помочь ему, но не понимал в полной мере, что это такое. Карелин даже видел в этом определённую красоту — даже в до омерзительного впалых щеках. А столкнувшись с собственной неуправляемой болью лицом к лицу, Карелин видел и в ней, и в себе, и в мире исключительное уродство.        Четыре. Слава потянулся за телефоном. Его хватило чуть больше, чем на минуту. Вот это, конечно, рекорд. Целую минуту не отвечал Оксимирону, зная, что тот написал и ждал его ответа. Славе от самого себя было и смешно, и дурно, и противно. Ты мне сейчас напоминаешь мамонтенка на льдинке Может, сменишь направление гребли? Я всегда тебе рад. И сейчас я жду только тебя

Если уж дело дошло до символизма, то я и есть та самая льдинка

       Слава был уверен, что зима была сейчас совсем не за окном. Это так — психологический параллелизм, который подкинула ему природа, чтобы посмеяться. Вот почему всё было занесено снегом: его сердце незамедлительно покрылось ледяной коркой, как компрессом, чтобы снизить болезненные ощущения. Зима была совершенно не за окном — она была в его душе. Мне правда нужно сказать тебе нечто важное Я знаю, что должен был раньше Но я серьезно испугался, мне словно рот заклеили скотчем

Если верить моим воспоминаниям Уж что-что А рот тебе не заклеивали Наговорил ты более, чем достаточно

У меня всё ещё дурацкое ощущение, что это был не я, а кто-то другой Просто говорил он моим голосом

И через твой рот

       У Карелина было ощущение, будто он наконец взорвется прямо сейчас. С одной стороны, он надеялся, что это принесло бы ему облегчение. С другой стороны, он боялся, что это могло плохо закончиться. Я понимаю, как это звучит

Нет, Мирон, ничего ты не понимаешь. Ты сейчас пытаешься собрать по кускам невнятный фоторобот того, кто это сделал «на самом деле» И это блять видно в твоих новых кусках «Ну это был не я, я не имел в виду именно это, я имел в виду это» Раз все беды из-за этого «портрета», то разбей его, давай И мучиться не будешь Разбивай его и прячь

Слав, самое отвратительное, что сказанное — это то, что мне и нужно было сказать Я не хочу врать, что ты все неправильно понял Это я уебок Который Блять, который наговорил хуйни А потом уже всё осознал

Так от меня-то что тебе нужно? Завязывай играть в сплита, у тебя хуево получается

Я хочу, чтобы ты приехал Я хочу сказать тебе кое-что Больше я совсем ничего не хочу

***

       Мирон закатился в квартиру пьяным, спотыкаясь о собственные ноги. Слава с готовностью его ловит, а тот даже не сопротивляется. Он тыкается носом в плечо, позволяя Славе поддерживать его подмышками. И сам обнимает, немного прижимаясь ближе, заодно подбирая свои ноги, нечаянно наступая на носки Карелина. — Я ждал этого целый день, — пьяно лепетал Мирон, довольно прикрывая глаза. — Если ты сейчас съебешься или отпустишь меня, я лягу прямо на коврике в коридоре. — Да куда я тебя отпущу, — умиленно проговорил Слава. — Сейчас уложу тебя спать, тогда и пойду. — Я тогда всё равно встану и пойду спать на коврик.        Этого прикола Слава не понял совершенно. Возможно, это мозги отказались выполнять свою функцию: Слава все ещё был приятно потрясён, что Мирон «ждал этого целый день». Целый день ждал этих объятий! Разве это не прекрасно? — Тогда что мне делать, Мирон Янович? — Остаться лежать у меня, — отозвался Фёдоров. Кажется, он был более, чем серьезно настроен: и это считывалось в его совершенно нетрезвых глазах. — Женя сегодня подумала, что я решил вернуться к таблеткам, и они дали результат. А я такой: «А это всё Славотерапия», — зевнул Фёдоров, не отрывая лица от плеча Карелина. — Ваня шутил, что надо тебе разрешить вытаскивать так людей из депрессивной фазы, новая метода лечения, — пьяно продолжал Мирон. — Но кому я тебя отдам? Ты моя Славотерапия.        Слава очень радовался, что Фёдоров не видит его лица. Он ведь расцвёл! Стоял и улыбался, как идиот, прижимая Мирона к себе покрепче. — Вас не тошнит, господин император? — на всякий случай уточнил он. — Всё, что мог, уже того, — отозвался Мирон, лениво махнув рукой. — Я хотел раньше сесть в такси и приехать, но меня не пускали, пока не подействует этот… энтерос… энтерпидор… абсор… что-то там, короче, я не выговорю, — попытался объяснить Фёдоров, но быстро забыл про эту затею. — Значит, не против немного прокатиться? — Ну, на великах сейчас я точно не смогу, — объясняет Мирон. — Но можем вызвать такси и маршрут построить через катания… туда… сюда… обратно… — Да не так, горе ты моё луковое, — улыбнулся Слава, подхватывая Мирона под бёдрами. — А вот так, — показал он, оторвав Окси от пола. — До кроватки.        Мирон с готовностью обхватил ногами стан. Так почему-то казалось устойчивее. Руками он сжал чужие плечи, разглядывая квартиру даже чуть повыше, чем со Славиного роста. — Бля-я-ять, — протянул Мирон, замечая огромный слой пыли на верхних полках: там лежало то, чем он особо и не пользовался. — Мы с тобой вот так генеральную уборку произведём, — пьяно и с заплетающимся языком сказал он. — Обязательно, — кивнул Карелин, относя перебравшего Мирона в спальню. — Но потом, сейчас об этом не нужно думать. — А ведь ты этот позор ежедневно видишь! Пиздец, — грустно заметил Фёдоров. — Нет, реально пиздец, я ж не свинья такая… я просто не дотягиваюсь. — Да-да, — закивал Слава. — Это у меня телосложение беременной цапли, я помню. — Ой, нихуя, — Мирон потрепал его по плечу, крепче цепляясь за руку, когда тот опускал на кровать: только бы не ушёл. — Я это тогда от пизды ляпнул, — вздохнул он. — Всё с тобой заебись.        Слава лёг рядом, как и обещал, а Мирон с готовностью уложил голову на его плечо. Тактильности, что ли, не хватает на пьяную голову? — А я сегодня, — Фёдоров снова зевнул, — не смог девчонку поцеловать, ты прикинь?        Слава немного напрягся. Зачем ему это вообще знать? Уж что-что, а подробности постельной жизни Мирона были в сфере его интересов, только если они были напрямую связаны с ним. — Че бы это? Старость не в радость? — нервно отшутился Карелин. Нельзя же просто проигнорировать! — Я подумал, что ты меня дома ждёшь, — продолжил рассказывать Мирон, закрывая глаза. — Тёплый такой. Домашний. И понял, что не хочу с ней целоваться, — подвёл итог он, — к тебе хочу.        Слава улыбнулся, позволяя себе крепче обнять Мирона и притянуть поближе. Какой же тёплый образ сформировался у Фёдорова в голове. Славе это, само собой, не льстило, но душу определённо грело. Оксимирон отказывается целоваться, потому что дома его ждёт Гнойный! Вот это, конечно, статья для желтой прессы, не иначе.        Мирон, кажется, решил отказаться от своего изначального плана: поспать на Славиной груди. Он попытался приподняться на локте, но сначала промазал, опираясь на Славину ключицу, а потом уже сообразил, что опираться нужно было на подушку. — Ваня говорит, что я идиот, — рассказал Мирон. — Не про поцелуи, а что вот живу с тобой, радуюсь этому, а нихуя не происходит. — А что должно произойти? — спросил Слава. Он тоже хотел приподняться, но Мирон затормозил его свободной рукой, изучая черты лица. — Что-нибудь эдакое, — неловко начал Мирон. — Как в гейской порнухе, — Фёдоров нервно засмеялся. — У него такие штуки проще выходят… типа… ладно, забей. — Как в гейской порнухе, — с улыбкой повторил Слава.        Похоже, Рудбой не такой и дурак! И то ли понимает намерения Славы, то ли видит его эффект на моральное состояние Фёдорова и ценит это. А может, считает, что Мирон в него влюбился. Или даже знает это совершенно точно! — С дурацким названием, — кивнул Мирон. — Но я такое не смотрел никогда, а сейчас… — Что «сейчас»? — с непониманием и надеждой спросил Слава. — Если захочешь ударить, бей не по лицу, — отозвался Фёдоров.        Слава был более, чем шокирован. Мирон наклонился к его губам, а затем накрыл их своими. Поцелуй был довольно помятый, но Карелин очень старался ответить со всей нежностью и чувственностью, правда, это было не совсем удобно из-за того, в каком положении и состоянии был Мирон. Слава ласково придерживал его за затылок, показывая, что не собирается драться и в панике убегать. А Мирон постепенно расходился.        Язык осторожно провёл по сухим губам, а затем смело проскользнул в рот. Сколько же Фёдоров сегодня выпил, чтобы так делать! Запах и вкус подтверждали, что Мирон вылил в себя более, чем достаточно. А сколько он до этого пытался воздерживаться от алкоголя?!        Рука Мирона потянулась к ширинке, а затем соскользнула ниже, сжимая член через ткань джинсов. Слава руку чужую поймал, укладывая её себе на живот. От своих прошлых размышлений он был не в состоянии отказаться: уж пьяный секс с мужиком мог вывести Мирона из равновесия. К тому же, он был довольно пьян. Конечно, Фёдоров сам лез к его штанам, но они на трезвую голову даже не флиртовали! А тут секс. Слава совершенно не хотел оставить Мирона с травмой и с мыслью, что им воспользовались, потому что он перебрал. Пока они не обсудят это будучи в трезвом уме и памяти, как бы ни хотелось, Слава не мог допустить перехода во что-то серьёзное. К тому же, если презервативы и могли прятаться в тумбочке, то другие необходимости вряд ли были Мироном подготовлены и куплены. — Ты не хочешь? — спросил Мирон немного расстроенно, отрываясь от чужих губ. — Хочу, — честно признался Слава. Чувствовал ведь, жук, что Славе очень хотелось! — Но ты перебрал, Мирош, мало ли потом всю жизнь будешь считать это пьяной серьёзной ошибкой. — Нам на жизнь — одна жизнь, — напомнил Фёдоров. — Лучше рано, чем никогда.        Мирон снова наклонился к чужим губам, утягивая Славу в поцелуй. Вот целоваться Карелин был не против. Он был уверен, что Мирон часто целовался с кем-то после пьянки, и это был бы для него не такой шок на утро. Но рука снова поползла ниже, поглаживая внутреннюю сторону бедра, и вновь возвращаясь к члену. Слава снова её поймал. — Святое ты благородство, — фыркнул Мирон. — Я не хочу оставлять тебе в подарок боль, — объяснил Слава. — Мы аккуратно… — Не эту боль, Мирон, — покачал головой Слава. — Я не хочу из терапии превратиться в твою депрессию.        Мирон снова коснулся чужих губ своими, теперь уже без языка. А затем улёгся к Славе на грудь, закрывая глаза. — С того момента, как я стал знаменитым, — начал рассказывать Мирон, — ты первый, кто меня продинамил.        Слава еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Он нежно поглаживал чужую спину, слушая, как постепенно выравнивается дыхание. — Я ведь ценю тебя, — отзывается он. — И я уважаю тебя.        Но Мирон этого уже не слышал. Слава уловил тихое сопение. Если Фёдоров с утра вспомнит, что Слава отвечал на поцелуи, будет, конечно, неловко. А с другой стороны, сам ведь целовал! — Ты тоже первый, — прошептал Слава, оставляя поцелуй на виске Мирона. — Первый, кто заставляет меня столько чувствовать.