Разбивай и Прячь

       Вечер тянулся для Карелина неимоверно долго. Он стукнулся головой об стол, услышав очередное оповещение о новом сообщении. Слава был готов выбивать ритм своей головой об этот самый стол, если бы это помогло выкинуть из головы все беспокойные мысли. Но он лишь устало укладывает ладони на стол, упираясь в них лбом. Что там ещё? Что Мирону ещё от него нужно?        Слава тянется за телефоном, разглядывая панель уведомлений. Может, заблокировать контакт? Пусть они просто исчезнут из жизней друг друга, словно никогда и не были близко знакомы. Так всем точно будет проще. А Слава из себя это как-нибудь вытравит: и чувства из сердца выгонит, и мысли из головы. У него для этого столько способов! У него для этого столько возможностей…        А если вдруг пересекутся на тусовках, то сделают вид, что совершенно не хотят общаться, оскорбленные итогами баттла. Это бы у них точно получилось. Пожертвовал бы Мирон своей репутацией ради разговора? Или не смог бы? Слава вот бы держался из последних сил. Я волнуюсь за тебя, Слава. Блин, прости за точку Я, правда, очень сильно волнуюсь за тебя

Пора спать, Мирон

       Слава печатает совершенно уставший. Диалог и изматывает его, и сил придаёт. Пока он был для Мирона терапией, Фёдоров стал для него чем-то вроде героина. Слезть не получалось, как бы Карелин ни старался. Он сгрыз себе все ногти до мяса в ожидании этих сообщений. Когда видел уведомления, Слава совсем не хотел отвечать. Но раз за разом сдавался, потому что без общения с Мироном, без малейшего контакта с ним, Карелин себя не ощущал собой. Я не могу уснуть без тебя Помнишь, как тогда? После Олимпийского этого ябучего Я тогда заснул у тебя на груди, помнишь? Я так хорошо тогда выспался Никогда так хорошо не спал!

Если честно, я упорно старался это забыть Но спасибо, что напомнил День, когда я решил, что могу на что-то надеяться

Зачем ты так?

А почему я не могу так, Мирон? Почему я не имею права сказать тебе, когда на секундочку задумался, что действительно могу нравиться тебе? Что мои чувства для тебя не пустой звук?

Они никогда не были для меня пустым звуком! Не делай из меня монстра Я всегда был благодарен тебе за твою заботу и любовь!

Иногда обычной благодарности чертовски мало, если ты не знал Хотя, я очень рад, что ты не знаешь, что это Я очень рад, что тебе не было вот так погано Я очень рад, что ты не хотел взаимности, получая в ответ «благодарность» Какой бы искренней не была эта херова благодарность

Благодаря тебе я почувствовал, что значит, когда тебя по-настоящему любят, уважают и ценят Я не забыл. Ничего из того вечера не забыл! Я помню, как ты переживал, что я буду жалеть на утро И, если честно, я жалел жалел, что этого так и не произошло.

***

       Утро Славы началось напряжно. Он никак не мог заставить себя встать — Мирон за ночь никуда не скатился с его груди, продолжая сладко посапывать. Рука, если честно, уже ужасно затекла, но Карелин не мог заставить себя пошевелиться. Так страшно было прервать момент! Так страшно было разбудить Мирона, мирно спящего на его груди.        Комнату уже заполнил неприятный запах. Надо было распахнуть окно перед сном, но вчера Слава не сообразил. А теперь шевелиться совсем не хочется. Разбудить Мирона означало прервать собственную сказку!        А ещё Слава собой по-настоящему гордился. Не воспользовался положением! Как честный, порядочный сказал, что подождёт до трезвых решений Фёдорова. Ведь пьяное согласие и даже желание человека, который впервые подаёт знаки внимания, совершенно таким не считается. Одно дело, будь они уже долго в отношениях, когда Слава был бы уверен, что Мирон точно его хочет. А тут — никакой уверенности, только шанс подарить Фёдорову новый депрессивный эпизод.        Мирон распахнул синие глаза, на пробу касаясь рукой его живота. Точно нервно и от того торопливо пытался опознать, кто это, на ком он уснул? Головой вертеть, чтобы разглядеть, он совершенно точно не смог бы: черепная коробка однозначно раскалывалась после выпитого вчера. Эх, а как хорошо шёл! Как долго держался без алкоголя! — Что вчера было? — тихо протянул Мирон, не в силах пошевелиться.        Спустя мгновение, Фёдоров всё-таки нашёл в себе силы сползти с чужой груди, медленно опуская голову на подушки.        Для Карелина вопрос прозвучал соразмерно удару тока. Что вчера было? «Ты меня целовал и хотел стянуть с меня штаны, хватая за член», — пролетело в голове за секунду. Но разве именно это хотел бы услышать Мирон? Нет. Если не помнил, то пусть уж и не вспоминает теперь, что между ними было. Мало ли, как это повлияет на его самочувствие. — Ты пришёл, я отнёс тебя в спальню и ты с угрозами, что без меня уйдёшь спать на коврик у двери, оставил меня здесь, — рассказал Слава, опуская подробности поцелуя.        Слава до одури боялся, что Мирону станет хуже. Хватит ему воспоминаний о вчерашнем дне. Человек, только выбравшись из ямы эпизода, отдал все свои силы и эмоции на Олимпийский. Какие ещё ему впечатления? Поцелуй с другим взрослым мужиком, вызвавшимся стать его терапией? Звучит абсолютно не весело, для Мирона уж тем более.        Карелин сам с этими воспоминаниями справится — будет помнить за них двоих. А Фёдоров пусть и дальше живет в счастливом неведении. Может, если спьяну он полез целоваться, то через время они поговорят об их отношениях трезвыми? Может, они со всем справятся? Должен же быть хоть какой-то хороший вариант развития у этой истории!        Слава надеялся, что со временем Мирон полностью выплывет. Может, Карелину даже удасться потравить тараканов в его голове! Но пока им стоит на время забыть про разговоры о чувствах. Пока Фёдоров сам не захочет обсудить что-то подобное. — Я ж тебе всё плечо отдавил, — протянул Мирон, укладывая ладонь на свой лоб. От каждого произнесённого слова голова раскалывалась только сильнее, точно мозг бился о черепную коробку. — Брось, — отмахнулся Слава, поднимаясь с кровати. — Ты переоцениваешь свой результат по набору веса. Все ещё легкий, как пушинка. — Пушинка под семьдесят кило… — Пушинка, цыц!        Карелин наконец распахнул окно, впуская в комнату свежий воздух. Мирон второй рукой прикрыл свои глаза от поступавшего из окна света. — Сейчас поднимем тебя на ноги, — вздохнул Слава, наблюдая эту картину. — Активированный уголь и аспирин? — Круче, — покачал головой Карелин. — Прохладная минералка, энтеросгель, линекс и ибупрофен, — улыбнулся он. — Поверь мне, такое комбо мертвых на ноги ставит, а ты ещё живчиком выглядишь.        Мирон ухмыльнулся. Уж кем-кем, а живчиком он явно не выглядел. Скорее, кем-то вроде гусеницы в период окукливания. Но со Славой он спорить не стал. С Карелиным также бесполезно спорить, как и с ним самим. И сейчас уж точно Фёдоров не был готов к такому испытанию.        Слава был крайне упёртым бараном. Мирон прекрасно знал, что никто рядом с ним не имеет права на свою точку зрения. Избранные, само собой, имели права на свою обоснованную точку зрения. Но даже выслушав её, Карелин мысленно слал их нахуй, пусть вслух лишь отшучивался. Признать правоту собеседника для Карелина — точно признать собственное поражение. Признать, что его картина мира неверная, и терпит крушение. Ощущение было, что любое слово против его создаёт огромную трещину в мироздании, которую Славе удавалось заштопать лишь бесконечными шуточками и подколками.        Но шутки Славы Мирон ценил. Очень уж они помогали. Моментами Фёдорову казалось, что их бесконечные потоки сплетались в надежный канат, способный вытащить наружу даже из самой глубокой ямы.        Карелин медленно собирает весь необходимый набор для реанимации императора. Он несёт всё перечисленное в спальню, оставляя на тумбочке, сначала давая Мирону почти залпом опустошить первую бутылочку холодной минералки. Затем в ход, почти сразу, идёт энтеросгель. Фёдорову явно не доставляет удовольствие глотать этот ужас, но что поделаешь — тошноту убрать надо. — А ибупрофен? — Через пятнадцать минут минимум, — произнёс Карелин.        В такие минуты Слава ему напоминал заботливую мамочку, которая сделает всё, чтобы её ребёнку стало лучше. И похуй, что этому драгоценному чаду уже больше тридцатки. Всё равно же родной и любимый. Раньше Фёдоров специфично относился к подобным проявлениям любви и заботы, но сейчас ему это казалось чем-то важным, дорогим и ценным. Славе вообще шло заботиться. Такие проявления ласки казались чем-то до боли искренним и правильным. Именно это он и ожидал от Карелина в перерывах между шутками. «Бойкий и ласковый», — раздался собственный голос в голове, повторяя уже почти забытую строчку из раунда. В каком же раунде он это спизданул… надо было меньше увлекаться таблетками, чтобы это помнить. — А пораньше никак не выйдет? — с надеждой спросил Фёдоров, чувствуя, как даже собственные мысли превращаются в отбойный молоток, бьющий по черепной коробке. — Я не хочу, чтобы тебя таблеткой стошнило, герой.

***

Врун ты несчастный а говорил, что вообще нихуя не помнишь

А что мне надо было сказать? Что? «Слава, мне понравилось, как ты целуешься?» Что ты от меня ожидал?

а тебе понравилось?

       На самом деле, не имеет значения, что тогда Слава ожидал и хотел от него. Во-первых, всё равно бы это ничего не изменило. Во-вторых, Карелин сам не понимает, что он тогда хотел от Мирона. Единственное, что ему тогда было необходимо, чтобы Фёдоров просто почувствовал себя хорошо. Ему и сейчас-то, в принципе, большего и не надо: он и Мирон чувствуют себя хорошо. И они рядом. Как же Славе хотелось, чтобы они просто снова оказались рядом!        Но стоило только посмотреть на приложение такси, как Карелина волной накрывало отвращение к самому себе. Он искренне пытался вспомнить хотя бы одну причину вернуться к Мирону под бок, но он не находил их. Ни одной веской! Только его собственное желание, только чувство удовлетворения от близости с человеком, которого он любит.        Он любит своей неправильной любовью, поломанным сердцем, уезжающей кукухой. Всеми правдами и неправдами стараясь объяснить себе произошедшее, снимая вину с Фёдорова. Он тоже старался обелить Мирона в своей памяти, но потраченные белила лишь превратили рисунок в грязное месиво из оттенков и чувств. Даже красивые цвета помутнели и испортились. Он пытался закрасить всё, что осталось в памяти. Слава пытался оставить его только лишь красивым и чистым воспоминанием, выбелить всё, что делало картину непривлекательной. Забыть, выместить, закрыть. Пробелы в памяти — пустые пятна на этой картине — были для Славы более привлекательны, чем истинный рисунок. То, что получилось, не вызывало в груди ничего кроме отвращения, омерзения, горечи и сожаления.        Сожаления, что всё закончилось именно так. Понравилось. И. Блять. Дело совершенно не в том, что у тебя какие-то вау-навыки и скиллы, они совершенно не вау То есть Они хорошие, очень хорошие, но дело совершенно не в них Просто мне было очень хорошо, что это делаешь ты Свободно так, не задумываясь, что это неправильно, что это не одобряемо. Ты просто берешь и отвечаешь и, блять, это ты делаешь, именно ты, Слава Карелин, который меня вытаскивал, когда мне это было нужно Я бы поцеловал тебя ещё раз

Снова ебучая благодарность? Ты своим мнимым благородством и честностью сведёшь меня нахуй с ума Я уже чувствую, что мои винтики работают не так, как обычно, а с целью свергнуть кукуху нахуй

Да пошла нахуй эта благодарность! Нет во мне этого «благородства» Я обычный мужик, Слав, совершенно обычный, но когда ты говоришь обо мне, мне кажется, что я действительно особенный. А не просто ничтожество, которому крупно повезло И каждый раз Каждый гребанный раз, когда ты говоришь Не обо мне, а в принципе говоришь Я чувствую, что ты — лучший человек блять, которого только могло сшить мироздание. Когда ты стягиваешь с себя кожу из шуток и подколов, перестаёшь генерировать панчи, я вижу лучшего человека из всех возможных и невозможных Не хорошего, не плохого, не идеального и без выпученных изъянов Ты блять живой Ты живой А я сам себя превратил в послушную марионетку собственных страхов

я попрошу, я генерирую исключительно гениальные панчи! а вообще, Мирон, серьезно, тебе надо спать по ночам, а не рефлексировать, это хуево заканчивается я не хочу однажды услышать по новостям, что твой труп вытащили из ванны

А больше ничего ты мне сказать не хочешь?

Хочу Много всего сказать хочу, на самом деле Но это всё потом, пожалуйста, потом Я не хочу говорить с тобой на такие темы вечерами, это систематически хуево заканчивается.

Трупа в ванне не будет. Мне перед тобой стыдно пытаться сделать что-то подобное. Ты столько времени и сил убил на моё стабильное состояние, а я просто возьму и смою это в унитаз? Ну уж нет. В туалете смывают дерьмо, а это самое ценное, что у меня есть на данный момент.

Какая глубокая мысль. Катит на строчку в текст, если по-лучше оформить метафору, задумОйся

Ха-ха-ха Я искренне, вообще-то

Я знаю, Мирон, но у меня уже переизбыток твоей искренности Если я пару раз не отшучусь, а буду всё воспринимать и отвечать исключительно на серьёзных щах, то я взорвусь нахуй А Ваня мне уже сказал, что он не будет оттирать мои мозги от стенки, если я решу героически застрелиться. И Замаю запретит. Так что мне это ну вообще никак нельзя допустить

Ладно, извини Понял-принял, как грится Если что, можешь правда не волноваться за мою жизнь и здоровье. Я говорил с Ваней обо всем, он напрягся, и теперь у меня отметка каждые тридцать минут, что я жив-здоров у него и у Жени. Если её нет, и я не отвечаю на звонок, то они приезжают. Помереть мне не дадут без моей Славотерапии.

Пожалуй, это лучшая новость на сегодня

       Слава пытался угомонить бардак в своей голове, но выходило откровенно плохо. Мысли не раскладывались по полочкам, тараканы в панике бегали из угла в угол, предчувствуя, что их собираются вытравить. Может, стоить этим заняться?       Только Слава знал, что тараканы вернутся. Они ведь часть его головы, как-никак! Часть его образа мыслей, музыки, всей жизни… а теперь. Теперь помимо них частью его жизни стал Фёдоров. Каким-то неведомым образом! И Слава погибал от одной только мысли об этом. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — бессильно повторял он, ударяясь лбом об стол в такт приходящим уведомлениям. Правда, Слава сам не понимал, кому адресует эти слова: себе или Мирону?        Мирон вытравливал из него остатки души каждым сообщением, душил каждым приятным словом. И никак не останавливался! Карелину было искренне плохо от этой несправедливости. Беспокойные мысли Мирона мешали ему даже спать. Слава слышал их постоянно, делал всё, чтобы помочь. А Фёдоров даже не может просто отстать от него! Хотя бы на время.        Карелин оставался живым, но чувствовал, как умирал. Чувствовал это каждой своей клеточкой, но никто этого не видел. Или просто игнорировали, считая, что он справится. А Слава совсем не справился. Он себя-то угомонить не мог, что уж говорить о бесконечных мыслях, летающих пулями в его голове.