Разбивай и Прячь

       Слава сам для себя неожиданно понял, что никогда не поймёт Мирона. Какого это понимать, что у тебя болезнь, которые многие даже не признают болезнью? Почему эпизод биполярного расстройства — это не достойная причина не выходить из дома? Почему детям в школах не дают отгулы из-за этого? Мир медленно погрузился в безумие, где все материализовали. А то, что нельзя пощупать, как бы и не существует вовсе. Он видит, что Мирон правда не может встать с кровати, хотя у него целы ноги и все кости. Ему раздробили внутри нечто такое же важное, превращая даже собственные мысли в неразборчивый кисель.        Это ведь страшно! Если руки в осколках можно перебинтовать, на сломанные ноги наложить гипс, то как наклеить на душу пластырь? Такого ведь ещё не придумали! А Слава очень хорошо видел и понимал, что у Мирона кровоточит то, чего нельзя коснуться. Карелин вспоминает собственное «я всё исправлю», когда он побежал накладывать бинты на ладони в осколках. Он просто спрятал причину, толкнувшую что-то внутри Фёдорова на программу медленного самоуничтожения.        Когда Мирон открыл глаза на его груди, ему очень не хотелось, чтобы Слава уходил даже на пару минут на кухню. Он даже переступил через себя, чтобы встать с кровати, лишь бы не оставаться в комнате в одиночестве. Одиночество сейчас пугало его даже больше, чем что-либо ещё. Лучше пусть прилетит метеорит, чем Слава выйдет из квартиры.        Если бы у него были верёвки или наручники, он бы без раздумий прицепил Славу к себе. Ему казалось, что причин Карелину оставаться здесь недостаточно, и он вот-вот уйдёт, хлопнув дверью. «Нужна более веская причина остаться», — время от времени пролетало у Мирона в голове. А что он мог сделать? Что он мог придумать, чтобы у Славы не было варианта свалить?        Украсть его паспорт? Нет, это даже звучит бредово. Может, стоит повторить перфоманс, из-за которого тот сюда приехал? А если это только спугнет его? Фёдоров совершенно не знал, что ему делать. Он чувствовал себя маленькой коалой, которой нужно было схватиться за маму и никуда её не отпускать. Или кёнгуренок… было бы проще, будь у Карелина точно такая же сумка, куда можно спрятаться от всего враждебного мира.        Мирону было страшно. Ему было очень страшно остаться одному. И Слава надо было оставить здесь любым способом. «Хотя… он ведь даже не собирался уходить?» — пронеслось в голове у Фёдорова. От этой мысли стало не по себе, и Мирон изо всех сил закачал головой, пытаясь выкинуть из головы все накопившиеся мысли. — Эй, — позвал Слава, отрываясь от плиты. Он стоял перед ним на коленях, ласково укладывая ладони на плечи. — Всё хорошо?       Мирон отрицательно закачал головой. Может быть, если Карелин увидел бы, как ему плохо, то даже и не думал никуда уходить? «Да с чего ты взял, что он об этом вообще думает?» — мысленно поругал себя Фёдоров. — Всё очень и очень плохо, — протянул Мирон, поднимая виноватый взгляд на Славу. — Ты захочешь уйти, раз я такой проблемный?        Карелин смотрел на него таким взглядом, будто Мирон только что похвалил перед ним Мози Монтану. Или сказал, что небо фиолетовое, а солнце зелёное, а слоники летают. Небывалая чепуха. — Я не захочу от тебя уходить, — отозвался Карелин, сильнее сжимая чужие плечи. — Я хочу помочь тебе. — Значит, уйдёшь, когда мне станет лучше?        Казалось, что Мирон искал подвох абсолютно везде, где можно и где нельзя. Точно он вообще никому не верил. Точно в любом исходе Слава обязательно уйдёт. — Я вообще никуда и никогда не уйду, — отрезал Слава, спуская ладони с плеч к локтям и ниже. От поглаживаний Мирону становилось спокойнее. — Пока ты меня сам не прогонишь, я не уйду, — уверенно повторил Карелин, слабо улыбаясь. — У нас по расписанию сейчас обед, Мирон Янович, — продолжил он. — Желаете откушать здесь или в постели? — Я не хочу кушать, — немного стыдливо признался Фёдоров.        Слава тяжело вздохнул. Он понимал, что Мирон в таком состоянии никогда и ничего не ел. Но ещё одно превращение в скелета могло повлечь за собой неплохие проблемы с желудком, как минимум! — Это нормально, — улыбнулся Слава. — Нормально, что ты не хочешь есть, — проговорил он, поглаживая Мирона по рукам. — Но я буду дико рад, если ты поешь со мной за компанию. Можем вдвоём из одной тарелки. Я очень хочу, чтобы у тебя были силы. Тебе они очень нужны. — У меня нет сил есть и… — Я тебя покормлю, — абсолютно спокойно отозвался Слава. — Несколько ложек, и всё. Чтобы ты хорошо себя чувствовал. Ладно? — Ладно, — нехотя буркнул Мирон, кивнув.        Слава вздохнул. Это было несколько проще, чем он себе представлял. Очень сложно говорить с ним, боясь ранить лишним или неправильным словом. Но, кажется, всё получилось! Мирон ведь согласился съесть пару ложек супа. А в нынешних обстоятельствах — это уже победа.        На самом деле, Мирон даже не представлял, откуда у его организма может взяться энергия на переваривание пищи. Единственная причина, почему он согласился поесть, — это Слава. Чтобы Карелин не решил, что он бесполезный, раз Фёдоров не ест, и не ушёл, надо было заставить себя проглотить и переварить суп. К тому же, Карелин старательно его готовил — пыхтел и пыхтел над плитой.        Вместо легкого бульона в тарелке оказался наваристый суп-пюре. Мирон осторожно потянул носом воздух над тарелкой: он слышал аромат грибов. В жиже виднелась красная шкурка помидоров, а ещё немного бекона. И это вкусно? — Это должен был быть молочный суп, — тихо и отчасти виновато проговорил Слава. — Но я с чем-то переборщил, и он стал супом-пюре. — Это очень аппетитно выглядит, — соврал Мирон. — Покормишь меня?        Карелин несильно кивнул головой, двигая свой стул за ножку ногой поближе к Мирону. Он зачерпнул одну ложечку, заботливо дуя на суп, чтобы не было горячо. — Я его пробовал, — предупредил Слава, вместо ожидаемого «летит самолётик». — Он съедобный. И даже, наверное, вкусный. Ну, мне понравился больше, чем мой борщ.        Мирон улыбнулся. Он проглотил содержимое ложки. Пищевод, а следом и желудок вздрогнули от горячей пищи. Такого они сейчас явно не ожидали: Фёдоров заставляет их работать.        А суп и правда оказался хорошим. Жижа была очень интересной — нежный молочно-грибной вкус приятно оттенялся копчёным беконом. Конечно, когда на ложке вместе с жижей оказался помидор-черри, стало немного страшно. Но Мирон с готовностью лопнул черри зубами. Сочетание вышло очень любопытное! Конечно, Фёдоров не ел бы такое каждый день на протяжении всей своей жизни, но ради эксперимента можно. — Но ты ничего не ешь, — тихо проговорил Мирон, услышав урчание в желудке Карелина. — Потом перекушу, — отмахнулся он. — Ничего страшного. Сначала вы, ваша Императорская Светлость.        Мирон буркнул что-то неразборчивое, поднимаясь со стула. Он вытащил из ящика вторую серебряную ложку и вернулся на своё место, набирая в нее суп. — Летит самолётик, — упрямо проговорил он, поднимая ложку в воздухе, осторожно двигая её по направлению к губам Карелина.        «Как же сильно трясутся его руки», — пронеслось в голове у Славы. Пара капель супа сорвались с ложки вниз, прямо на носок Карелина. «Ну хоть полы мыть не придётся», — улыбнулся он своим мыслям, открывая рот, ловя импровизированный самолётик.        Мирон, заботящийся не деньгами, а действиями, — это что-то особенное. Славе показалось это намного более ценным, чем его рассказ про песню, которую он слушает, когда ему плохо. — Кнау вэт ви вилл стил ич азер, ю кэн стэнд андер май амбрелла, — протянул Карелин, как только проглотил суп.        Фёдоров удивлённо поднял глаза, а затем расплылся в улыбке. Он придвинулся ближе на стуле, царапая им пол с противным звуком. Рука, увенчанная колесом, забралась в волосы Карелина. Мирон потрепал его по голове, а затем замедлился, ласково поглаживая по затылку. Слава расплылся, точно довольный кот, объевшийся сметаной. — Know that we‘ll still have each other, you can stand under my umbrella, — легко, но тихо пропел Мирон. Скорее всего, он тоже не попал в ноты, но звучало намного лучше, чем у Славы. Наверное, нормальное произношение играло в этом свою роль. — У тебя выходит заметно лучше, чем у меня, — отозвался Карелин, поднося ко рту Мирона очередную ложку с супом. — Но мне всё равно очень приятно, что ты выучил эту строчку, — улыбнулся Фёдоров в ответ. Он проглотил содержимое очередной ложки. — Вообще-то, — вздохнул Слава, — ю хэв май хиарт, энд ви вил невер би ворлдс апарт, — попробовал пропеть он. — Я выучил весь текст. — Maybe in magazines but you'll still be my star, — продолжил с улыбкой Мирон.        Фёдоров не поправлял Славу с его произношением, хоть это и корежило слух — резало просто безжалостно. Мирону было очень приятно, что тот сидел и учил текст песни, которая поднимала ему настроение.        А это «You have my heart» очень тепло отдавалось эхом где-то меж рёбер. Может, Слава и не понимал, что это значит, но Мирону почему-то было крайне приятно слушать это от него. Осознавая это, Фёдоров нервно вздрогнул, проливая содержимое ложки, которую хотел отправить в рот Славе, на пол. — Боже, прости, — тяжело вздохнул он, замечая, что большая часть угодила Карелину на носок.        Славе следовало бы встать и вытереть капли салфеткой или тряпкой, но он стёр их другой ногой. Носки уже по-любому кидать в стирку, а разрывать зрительный контакт с Мироном ему совершенно не хотелось. — Ничего страшного, — улыбнулся Слава. — Завтра помою полы.        Фёдоров хотел предложить вызвать клининг, но замолк, боясь присутствия в квартире посторонних людей. Что они подумают? Оксимирон и Гнойный в одной квартире. Сколько раз Мирон тронул его на баттле? Дудь, кажется, считал… «You have my heart», — зазвучало в голове голосом Славы, заставляя Фёдорова поморщиться.        Слава был не полнейшим идиотом. Он прекрасно понимал, что сказал. И именно поэтому он выбрал декламировать эти строчки из трека, а не какие-либо другие. Он действительно выучил весь текст: ему бы не составило труда в доказательство попытаться пропеть любые другие. Но он хотел сделать это своеобразным признанием. Может, косвенным. Может, совершенно не оценённым.        «Maybe in magazines but you'll still be my star», — зазвучало в голове голосом Мирона. И именно это он пропел, глядя Славе в глаза! Тёплое чувство охватило нутро Карелина целиком, заставляя сердце довольно сжаться. Может, это тоже своеобразное признание в любви?

***

       Слава продолжал тупо смотреть в телефон из-за их переписки. Именно она столкнула его обратно в воспоминания. В те дни, когда всё медленно стало катиться коту под хвост.        Мирон с новым депрессивным эпизодом и он, питающий к нему светлые и безответные чувства. Чем хорошим это могло закончиться? Тогда Слава утешал себя, что надо просто пережить этот момент. Побыть спасательным кругом, перетерпеть рецидив, остаться той самой «Славотерапией». В итоге-то что?        Теперь Слава чувствовал, что ему надо «пережить» каждый свой оставшийся день. До конца жизни.

Не смеши меня, Мирон. Ты никуда не приедешь. У тебя нет моего адреса.

Так дай мне его, и я приеду!

Нет.

Что? В смысле? Почему? Я хочу помочь тебе.

Не сдалась мне твоя помощь

Что?

Вот так, Мирон. Мне не нужна бесплатная нянька. Я сам справлюсь со своими проблемами. Ты можешь не испытывать чувство вины и пытаться побороть его таким образом.

Ты че, с дуба рухнул? Какое к хуям чувство вины? Почему ты считаешь, что мной движет это? Я блять просто хочу побыть рядом с тобой, говорить с тобой.

Ночке в твоей любови не унять мою скорбь

Да до дыр я заслушал твоё солнце мертвых! До сих пор понять пытаюсь, ты в октябре не выглядел убитым. Ты помрачнел только после моего олимпийского.

Наблюдал за тобой, выбирающимся из депрессии, и сливал весь негатив на бумагу. Вот и родилось Что видел, то писал. Пытался примерить на себя. Читал книжки, форумы и подобное про депрессивные состояния Хотел соответствовать статусу твой Славотерапии.

«Невзначай подставит мне плечо и тем снимет с петли» Ты ведь это и сделал со мной.

Я не вытаскивал тебя из петли, я просто был рядом.

Ты был рядом, и поэтому я не полез в петлю. Улавливаешь суть? И я хочу сделать то же самое. Хочу помочь тебе справиться. Стать твоей батареей питания, раз ты обесточен И мне очень надо кое-что сказать тебе!

Мирон, я очень сильно хочу спать. Спокойной ночи.

Добрых снов.