Разбивай и Прячь

       Утро начиналось также, как и тысяча других. Слава устало потянулся в кровати, разглядывая потолок. Надо бы устроить генеральную уборку. Вынести мусор — особенно тот, что скопился в его голове в виде кучи мыслей. Карелин потянулся за телефоном — впервые с того самого дня он надеялся, что не увидит там никаких уведомлений. Это означало бы конец. Но от абонента с сердечком и средним пальцем поступило более десятка новых сообщений. Слава очень не хотел их читать. Он упрямо отложил телефон, точно ребёнок, не желающий говорить с мамой, потому что она не купила ему конфет.        Мирон не дал ему гораздо больше, чем конфеты. Фёдоров буквально лишил их возможности быть вместе. Своими дурацкими стереотипами, страхами и…        Слава зажмурился, не давая слезе вытечь из его глаз. Он всего лишь намочил ресницы. Больше всего на свете он не хотел возвращаться мыслями в тот день, когда всё закончилось. Но ведь именно там могли быть спрятаны главные причины, чтобы вернуться на тот самый адрес, отправленный сообщением.

***

       Это утро началось также, как и все остальные. Слава разглядывал потолок, пока Мирон продолжал лежать, посапывая, на его груди. Карелин осторожно провёл рукой по его плечу, поглаживая. А Фёдоров, вздрогнув, широко распахнул свои глаза, удивлённо разглядывая Славу.        Каждый раз всё происходило одинаково — вечером Мирон не желал отпускать Славу от себя, просил не уходить в выделенную ему комнату, ложился рядом, а в итоге и засыпал на его груди, тихо протестуя, если тот хотел уйти. А с утра, разомкнув глаза, Фёдоров раз за разом смотрел на него так удивлённо, словно впервые видел. Точно перед ним был не Слава, а настоящее привидение.        Карелин старался не обращать на это внимания и прощать Мирону такие удивлённые взгляды — кто знает, что снилось его измученному биполяркой разуму? Он ласково поглаживал Фёдорова по спине, пока тот окончательно не проснётся, а тот старался побыстрее откатиться подальше, но упорно не отпускал Славу из комнаты даже на кухню.        Это даже забавляло. Каждый вечер перед сном он стремился как можно быстрее очутиться у Славы на груди, а по утрам точно пытался сбежать от касаний и близости. Теперь-то Карелин понимал, что имели в виду, когда говорили, что быть половинкой человека с расстройством до одури тяжело. Совершенно не понятно, что он хочет и почему. Зачем ему всё это?        Мирон же ругал себя за каждую такую реакцию. Каждый раз, когда он сидел на кухне и ждал завтрак, Фёдоров думал: «Однажды Слава поймёт, что ему ничего из этого не нужно». Может, Карелин просто пока не замечает всего. Не видит кошмара, в который Мирон собственноручно превратил свою жизнь. Не видит всех ужасов, которые происходят с людьми, которые по своей глупости или из-за разрушающего стремления помочь, привязались к нему. Слава просто слеп.        Он не видит. Он ничего не понимает. Его инстинкт самосохранения пока еще не завопил: «беги». Но это до поры до времени. Мирон знал этот сценарий наизусть. Каждому здоровому человеку однажды просто надоело бы быть его бесплатной нянькой. И Славе тоже, он ведь точно такой же человек, как и все остальные. В один день он устанет быть сиделкой — он не захочет больше быть его Славотерапией. — Ты ведь всё равно уйдёшь, — заявил Мирон, когда Слава колдовал над плитой. — Возьмёшь и уйдёшь.        Карелин моментально обернулся на чужой голос, пронизывая Мирона отчасти возмущённым взглядом. Слава сложил руки на груди, превращая себя в огромную уверенную скалу. Фёдоров в ответ лишь сжался на стуле — его напускная уверенность в себе неминуемо дала сбой. Он притянул к себе колено, упираясь пяткой в сидение стула, а руками обнял свою ногу. Очень хотелось, чтобы притянул его к себе Слава, но от одной подобной мысли становилось страшно и тошно. — И с чего такие мысли? — тяжело выдохнул Слава, разглядывая Мирона сверху-вниз. — Это само собой разумеется, — отозвался Фёдоров. — Все уходили. И ты уйдёшь. — С чего такая уверенность, что я — как все?        В Славе медленно закипало раздражение. Он столько сил оставил в этом доме — на кухне, как минимум. Читал про биполярное аффективное расстройство, изучал кучи рецептов, чтобы Мирону не надоела его стряпня! Если бы Замай узнал, что Слава заделался в кухарки, он бы ещё долго смеялся. А Карелину ведь еще и в радость это всё — что угодно, только бы Фёдоров выбрался из западни под лаконичным названием «депрессивный эпизод».        А Мирон одновременно с этим мешает его со всеми остальными. Со всеми «до». Слава шумно вздохнул и так же тяжело выдохнул, приближаясь к Фёдорову. Мирон в ответ обнял свою ногу крепче, внимательно следя за Карелиным. Тот привычно опустился на корточки перед ним, укладывая большую ладонь на тощую коленку.        У Мирона сразу мурашки по ноге побежали. У него сложилось отчетливое ощущение, что каждая мурашка пробивалась под кожу мелкими электрическими импульсами, подавая сигналы и в мозг, и в сердце. Орган с аортой вопил, что ему приятно. Мозг же кричал в ответ, что недопустимо, что ему от этого приятно.        Слава совершенно не знал, что ему делать. Как ему поступить? Мирон выглядел ребёнком, которому нужна любовь и забота. Но Фёдоров был взрослым, который вбил себе в голову необходимость отрицать такие потребности. Карелин видел, как он к нему жался. Но ещё Слава видел, как тот стремился максимально быстро это закончить, как только «приходил в себя». Точно если что-то немедленно закончить, то этого и не было. Как будто точки на страницах как-либо исправляют то, что написано выше. Как будто если перелистнуть страницу биографии, через тонкие листы не будет просвечивать толстая и уродливая клякса. — Мы все люди, — отозвался Мирон. — У нас у всех одинаковое поведение. — Мы все разные.        Голос Фёдорова звучал потерянно. Точно он уже не был уверен в том, что говорил, но свято и непреложно верил в сказанное. А вот голос Славы звучал железно. Он точно знал, что людей никогда нельзя сравнивать между собой. Если один — мудак, то второй вполне себе мог оказаться хорошим. Добрым. Понимающим. Терапией. Штилем. Домом. Им. — Когда корабль тонет, с него бегут, — напомнил Фёдоров. — Капитан остаётся на корабле всегда, — поспорил Слава, поднимаясь с колен.        Он подвинул соседний стул ногой, усаживаясь напротив Фёдорова. Если разговор не закончится в ближайшее время, то всю готовку нужно будет сворачивать. Суп не будет спрашивать, насколько важным был разговор. Он убежит, и всё. Жизнь же тоже никогда не спрашивает. — А ты прямо-таки капитан?        Слава отчётливо слышал усмешку в голосе Фёдорова. Ощущение было такое, словно на его собственной, Карелинской, внутренней плите выкрутили огонь на максимум огонь на конфорке, готовящей раздражение. Карелин закипал.        А Мирон чувствовал, что если разговор и дальше так пойдёт, то произойдёт то, чего он так сильно и искренне боялся — Слава просто встанет, соберёт свои вещи и уйдёт. И Карелин правда поднялся со стула. Только он просто выключил огонь на плите. Разговор обещал быть дольше, чем суп мог ждать. — Не капитан, конечно, — спокойно пожал плечами Слава, отходя от плиты, чтобы руками схватиться за высокую спинку деревянного стула. — Но за слова свои отвечаю. Я никуда не уйду, пока ты сам меня не выгонишь.        Давать такой карт-бланш в руки Фёдорова было ошибкой — это было излюбленным занятием Мирона. Он всегда прогонял всех, кто привязываться к нему, пока они не ушли сами. Такая своеобразная страховка от боли и разочарования. Правда, именно таким образом он и превратил свою жизнь в противную серо-бардовую массу из тоски и выше упомянутых боли и разочарования. — Бред, — протянул Мирон, поднимаясь со стула.        Ни он, ни Слава не чувствовали никакой опоры в этом разговоре, но Мирон нашёл в себе силы отойти от злополучного стула. Но лишь для того, чтобы прижаться спиной к углу холодильника. Оцинкованный металл неприятно охлаждал спину, зато здорово отрезвлял. — Не веришь, что я умею держать своё слово? — спросил Слава, скрещивая руки на груди. — Ну да, я же Гнойный, — выдал он, закатывая глаза.        Мирона поразило то, как он с ним говорил. В его голосе не было не единой нотки, которая могла бы означать: «Я спущу тебе это с рук, ведь ты болен». Слава говорил с вызовом, железно и холодно. А в последней фразе звучала откровенная издевка. Такого он никогда не слышал ни от Вани, ни от Жени. Они многое ему прощали, просто потому что это всего лишь «фаза». От Славы такой милости ждать не приходилось.        Мирон чувствовал, как его лихорадило. И это ему говорил Слава. Его Слава! Фёдорова неминуемо передернула от подобной мысли. Сократив излюбленное «моя Славотерапия», он получил совершенно неприятный ответ. А от некоторой правды всегда хочется сблевать. Всё это время он хвалил не чудесную таблетку. Он хвалил именно Славу, пряча это для себя под дурацкий, но простецкий код. Словно не знал, что всё это делал человек, живой человек, которого он уже считал своим. — То, что ты — Гнойный, не имеет никакого значения, — заявил Мирон, повторив позу Карелина — скрестил руки на груди. — Бред, что ты так уверен в том, что никуда не денешься. Поверь мне, найдутся причины, из-за которых ты свалишь из этой квартиры со скоростью света. Просто ты их ещё не видишь. — Что же такого я не вижу? — Что я на голову больной, — уверенно заявил Мирон, взбесившись. — И твой тон прекрасно доказывает, что ты ещё не осознал, насколько всё плохо. — Ты не умалишённый, не прибедняйся, — отмахнулся Слава. — То, что ты болен, не значит, что тебе можно больше, чем другим. Я здесь, чтобы помочь тебе справиться с этим. А не молча глотать обидную хуйню, что ты знаешь меня лучше, чем я сам. Психолог нашёлся. — Но я болен. И я не всё контролирую. — Каждый из нас в силах контролировать свой язык. Болезнь не причина, которая позволяет тебе нести всё, что угодно. Она влияет на твоё состояние, а не отношение к людям, которые заботятся о тебе.        Теперь уже Мирон смотрел на него с вызовом. У Славы аж холодок по спине пробежал от этого взгляда. — Так раз я такой ужасный, какого черта ты меня ещё терпишь? — Я не говорил, что ты… — Какого черта, Карелин? — перебил Фёдоров.        Слава проматывает в голове миллионы причин, почему. Только каждая из них неминуемо упиралась в Мирона, который совершенно не похож на великого и ужасного Оксимирона. И как это в слова поместить?        «Ты мне нравишься», — прозвучало бы откровенно слабо и словно с издёвкой, поэтому Слава просто подошёл ближе. Мирону даже на секунду показалось, что он его ударит. Но Карелин даже не собирался никого бить. Он лишь потянулся ближе, осторожно накрывая губами чужие. Поступки всегда громче слов.        Слава поцеловал его. Эта мысль током пронзила и его голову со спутанными волосами, и бритую макушку напротив. Мирон вздрогнул, туша свой порыв ответить. Мысль о том, что поцелуй приятен, что он хотел, чтобы Слава поцеловал его, оказалась тошнотворной для сознания.        Фёдоров с силой оттолкнул его. Он с ужасом смотрел на Карелина, не в силах признать, что ему понравилось. Ему не было противно от соприкосновения губ, хотя должно было. Мирону было противно от себя. — Так ты пидор! — только и вырвалось у Фёдорова.        Слава смотрел ошарашено. И это говорил ему человек, который постоянно засыпал на его груди? Который сам целовал его! Пытался раздеть! — Значит, я думал, что ты мне помогаешь, а ты… ты просто ждал момента, чтобы залезть ко мне в штаны!        Карелин глотает свой главный аргумент: «Ко мне в штаны лез ты». Фёдоров был пьян. Он уже говорил, что ничего не помнит. А тут это. — Я, правда, помогал тебе и… — И лелеял мечту, что я соглашусь на что-то подобное, потому что я не в себе! — Я не считаю, что ты не в себе… — Нет, — отрицательно закачал головой Мирон. — Ты просто пидорас, раз лишил так поступить. Действительно, я ведь идиот в депрессии. Я ведь нихуя не пойму. Я думал, что… — Да не собирался я ничего такого проворачивать, — заявил Карелин, просто в бешенстве от того, что ему надо оправдываться за свою доброту и за свои чувства. — Да ну? А сейчас поцеловать решил? По приколу? Пост-постирония? — Потому что хотел объяснить, — отозвался Слава, сверкнув глазами. — Я пытался показать тебе, что чувствую. — Ты полнейший идиот, если решил, что твои чувства здесь хоть что-то значат, — уверенно заявил Мирон. — Я тебя попросил просто веселить меня, а не заваливаться сюда со своими чувствами. Мне нет до них никакого дела.        Голос Фёдорова звучал до дрожи холодно. Слава в ответ не мог проронить ни слова. Он просто продолжал стоять, пока Мирон палил по нему всем, чем доступно. И это за его отдачу! За его заботу! За все его силы.        Слава был точно на расстреле. Только Мирон всё медлил, не попадая ни в голову, ни в сердце. Он продолжал говорить, но Карелин, поражённый до глубины души, слышал его через слово. — Ты просто шут, — отчеканил Фёдоров. — Ты смешон, ты годишься только для временного поднятия настроения, — продолжил он. — Тебя даже в кухарки смешно нанимать, ты ведь умудрился превратить молочный суп в тягучую массу! Каждое твоё действие…        Слава пытался отключиться. Пытался не слушать это. Но каждая фраза, которую удавалось расслышать из-под толстого слоя воды, намертво застревала в голове. — Какие чувства? Зачем мне чувства шута?        Карелин не выдержал. Он пошёл прочь с высоко поднятой головой, пряча телефон и пачку сигарет в задний карман джинс. Ничего больше он не хочет отсюда забирать, пусть Мирон это выкидывает или отдаёт на благотворительность. Ему ничего отсюда не нужно.        Он выходит из квартиры, слыша за спиной тихое: «Слава». Точно Мирон одумался. Карелин обернулся в надежде, что его резко прошибет током, и он осознает, что это всё сон. Но на пороге так и стоял Фёдоров, поглядывая на него сверху вниз. «Выступление короля и шута», — пронеслось в голове собственным голосом. Слава ускорил шаг.        У парадки он нашёл в себе силы закурить. Он вызвал такси на свой домашний адрес, поглядывая на дорогу, точно машина может материализоваться напротив за секунду. Каждая затяжка сильно обжигала горло.        Хотелось подняться по лестнице вверх снова. Просто сесть и продолжать это слушать, только бы не уходить. Он оставил в этой квартире намного больше, чем собственные вещи. Он оставил там Мирона.

***

       И вот он на стуле переписывался с Мироном. И вот сейчас он смотрит на потолок. А так выглядела благодарность великого и ужасного Оксимирона.        Слава ухмыльнулся. А на что он, собственно, рассчитывал? Через те поцелуи он смог забрать только его недуги. Хотя целился-то, изначально, в душу. Я надеюсь, что ты смог выспаться.

Нихуя А ты? Спал хоть немного?

Не получилось. Я старался, но в сумме проспал час, наверное. Без тебя мне не засыпается.

Видно, я удобная подушка

Ты не подушка!

Я шут, да, помню

Ты человек. А вот шут — я.

Ты совсем не шут) Ты железный король Мирон

А?

Если я приеду, что будет? Зачем мне приезжать?

Мы поговорим Мне Мне очень важно кое-что сказать тебе

А написать не выйдет?

Боюсь, что всё не умещу

Я оставил у тебя все вещи Но черт с ними Там было только одно важное. Я приеду. Мне нужно получить это ещё раз.

Ты приедешь?

Да, я ведь сказал. Я приеду Уже вызываю такси.