Разбивай и Прячь

       Слава вновь стоит перед чужой дверью словно провинившийся школьник. Только теперь он не скандирует про себя: «Я пинаю твой портфель». Он уговаривает себя нажать на звонок, пытаясь побороть дикий страх, сковывающий всё тело. Что его могло ждать внутри? Очередные насмешки? Понимание? Что?        И дверь распахнулась. А на пороге стоял домашний Оксимирон, тут же скрестивший руки на груди, поглаживая себя ладонями. Он потупил взгляд, а Слава так и застыл, разглядывая хозяина квартиры. Мирон выглядел намного хуже, чем тогда, впервые приглашая его в эту квартиру. Точно из него медленно выпили всю жизнь. Он не был скелетом, видно, что-то всё-таки заставлял себя жевать. Но цвет его кожи приобрёл какой-то нездоровый серый оттенок, а под глазами синим пламенем сверкали синяки от недосыпа. «И все мои труды коту под хвост», — с грустью подумал Слава.        Но Мирон не казался таким убитым, как тогда. Наоборот, появление Славы на пороге его квартиры заставило его улыбнуться. Лицо Фёдорова озарилось. Карелину очень хотелось думать, что это не только из-за света желтой лампочки в парадке, но и его некое влияние на настроение императора.        Славе казалось, что внутри себя он давно всё решил. Не зря же миллионы пабликов в социальных сетях неустанно скандировали: «уходя — уходи». Он думал, что придет в эту квартиру, выслушает извинения и всё-таки неминуемо исчезнет со страниц Мироновской биографии. Но стоило увидеть Фёдорова, как в сердце Карелина вспыхнула надежда, что это ещё не всё. Не всё потеряно, не всё утрачено и что-то ещё возможно построить на оставленном ими пепелище фундамента. — О чем ты хотел поговорить? — спросил тихо Слава, проходя в знакомый коридор.        Карелин замер, рассматривая комнату. Он искал в ней хоть какие-то изменения, но Мирон всё оставил так, как было, когда Слава уходил. Ничего не тронуло ни вещи на полках, ни добрый слой пыли на верхних. Это время, кажется, коснулось лишь Фёдорова, меняя его. Хотя, и прошло ведь совершенно немного. Правда, у Карелина никак не выходило подсчитать, сколько именно.        Мирон мнётся перед Славой, как ребёнок. Фёдоров прекрасно осознавал, что нашкодил! И как же сильно ему хотелось привычно спихнуть это на «другого» Мирона. Неприятного, холодного, не следящего за языком и ранящего всех вокруг. Особенно близких. Это тот Мирон натворил столько дел, это он всё сказал, а настоящий Окси не мог сопротивляться ему лишь из-за фазы.        Но Слава ещё в переписке высказал своё отношение к этой концепции. Карелин ясно сказал, что это не зловещий преступник, чей фоторобот Мирон постоянно собирал и прятал, боясь взглянуть в появившиеся глаза на листе. Это и был сам Фёдоров. И за всё был ответственен только он — не спихнуть.        Это был не другой человек, захватывающий контроль над телом и языком. Настоящий Мирон не был его безропотной жертвой, вынужденной изучать диктатора в тайне от него. Это было частью его существа. Фёдоров столько лет познавал себя в тайне от себя самого, создавая портрет своей тени. А теперь Слава требовал разбить его, спрятав кусочки навсегда и больше не возвращаться к образу таинственного злодея. Наконец сказать, что все это делал он сам. «Разбивай и прячь», — скомандовал внутренний голос. — Да, — кивнул в ответ Мирон, закрывая дверь квартиры на ключ. — Я хотел поговорить, — невпопад отвечает Фёдоров, совершенно опуская из мыслей такое правильное и нужное «о чём». — Можно я угощу тебя чаем? И сырками, — добавляет он. — Твоими любимыми.        Слава тяжело вздыхает. Ему бы услышать уже ответ на свой вопрос и убежать. Просто постараться не съесть себя изнутри за эту слабость. «Ещё раз, и я сам прострелю себе колено», — подчеркивает Карелин мысленно. Жаль, конечно, что у него не было пистолета, чтобы провернуть подобное. Вообще, пушка бы решила множество проблем, но у него не было ни внутренних сил, ни физической возможности это использовать.        Слава натянуто улыбнулся, кивая в ответ на предложение. Конечно, Мирон мог угостить его сырками. Но хотелось бы, конечно, быстрее перейти к сути. — Ты хотел мне что-то сказать, — напомнил Слава, проходя следом за Фёдоровым на кухню.        Тот уже открыл холодильник, вытаскивая заказанные сырки. Мирон на такие жесты ни разу жмотом не был, даже не казался: неправильный еврей какой-то. Слова Карелина заставили его руки вздрогнуть, чуть ли не роняя многочисленные коробочки с Б.Ю. Александровым.        Слава моментально подставил свои руки под чужие, спасая кухню от продуктовой катастрофы. Мирон внимательно рассмотрел чужое лицо, а затем на секунду отвернулся, чтобы поставить сырки на стол. Когда Фёдоров вновь повернулся, его взгляд был полон растерянности и страха. — Да, — неловко кивнул он, — правда, погода хорошая?        Слава был готов расхохотаться! Взрослые люди, а от страха раз за разом переводят темы. То на сырки, то на погоду. Что следующее? Чипирование голов всех умных детей? — Фёдоров, — немного раздраженно отозвался Слава, разглядывая свои руки. — Не скажешь, что хотел, и я уеду.        Он так не вовремя поднял глаза на Мирона! Того аж током прошибло от холода его глаз. Фёдоров сделал неуверенный шаг назад, хватаясь ладонями за стол за спиной, в поисках дополнительной опоры. Он повернул голову к окну. На чистом небе промелькнул одинокий полумесяц. Темнело уже рано. — Луна красивая, — нервно вздохнул Мирон, шумно глотая слюну.        Слава развернулся и многозначительно побрел к выходу. Хватит с него этих игр в молчанку — наелся уже по горло. Хотелось прямоты, однозначности, чего-то стоящего. — Стой, — Мирон почти закричал, хотя Слава бы на таком расстоянии и шёпот различил. — Пожалуйста, — немного спокойнее добавил Окси.        И Слава остановился. Как вкопанный! «Недоделанная заколдованная Элла», — отругал себя Карелин, разворачиваясь к Фёдорову. — Так о чем ты хотел поговорить со мной? — ещё раз спросил он.        Если бы режиссеры знали, что было внутри за этим холодным тоном, ему бы дали роль в любом голливудском фильме! Слава совсем в этом не сомневался. Ему тоже хотелось закричать, повысить голос, что-нибудь пнуть со всей дури. Но Мирон видел и слышал лишь ледяной тон. — Я испугался, — пробормотал Фёдоров, поднимая глаза на Славу и вновь опуская их в пол. — Когда ты поцеловал меня, — начал объяснять он, — я очень испугался. И я стал защищаться, говоря совершенно глупые и неправдивые вещи.        Слава теперь уже смотрел на Фёдорова с нескрываемым интересом. Он ожидал чего-то другого в духе: «Ну пойми же меня». А Мирон просто рассказывал, ничего не требуя и ни к чему не принуждая. — Мне почему-то казалось, что гетеросексуальность — это типа до пизды круто, — нервно хохотнул он. — И я не ебу, почему это родилось в моей голове. Каждый раз, когда ты целовал меня, мне хотелось ещё. А потом я думал: «В смысле мне хочется целоваться с мужиком?». И вместо того, чтобы обсудить с тобой это… диссонанс свой, я выбирал притвориться, что ничего не помню или начать ругать тебя.        Мирон звучал до боли искренне. Он помялся, ища в себе силы отойти от стола поближе к Славе, но смог сделать лишь пару коротких шагов. Карелину казалось, что тот вот-вот рухнет на пол из-за своей искренности. — Я не сказал ничего правдивого, — тяжело вздохнул Мирон, впиваясь ярко-синими глазами в лицо Славы. — Ты никогда не был шутом в этой квартире, — подчеркнул Фёдоров. — Единственный шут в этой квартире — я. Испугавшись чего-то неведомого, застыдившись сам себя, я почти проебал самое дорогое, что у меня было. Свою Славотерапию, — Славе показалось, что Мирон начал задыхаться. — Своего Славу.        Карелин расплылся в улыбке. Он сам подошёл поближе к Мирону. Руки неловко улеглись на чужую талию — всё ещё страшно, что Фёдоров снова начнёт ругаться. У него потрясающе получалось ранить словом. Поэт же, хули. — Если ещё раз поцелую, — неловко уточнил Слава. — Будешь ругаться? — А ты поцелуешь? — Как видишь, уже собрался, — улыбнулся Карелин.        Слава наклоняется немного, чтобы можно было достать до лица Мирона. Он в руках был совсем послушным, точно нагретый от человеческого тепла пластилин.        Слава разглядывает каждую черту чужого лица, каждую морщинку — даже самую мелкую. Он словно ждёт, что Мирон оттолкнёт его вот-вот, буквально через секунду выгонит из квартиры. И будет, как у Маяковского, скованная дрожью рука — в рукав. Но Фёдоров не отталкивает. Он и сам тянется навстречу, и Слава ничего не может с собой поделать.        Всё казалось совершенно не настоящим, точно его обманули. Карелин до сих пор не мог собрать в своей голове целостную картинку происходящего. Он доехал до Мирона. Мирон его не прогнал. И Фёдоров прямо сейчас стоял в его объятиях, не пытаясь убежать или прогнать его.        Он легко накрыл чужие губы своими, чувствуя, как послушное тело в его руках подалось навстречу.