глупый принц

Без особого желания и энтузиазма Хёнджин разучивает свадебный танец, нарочно косячит в простейших движениях и дует губы в ответ на мягкие замечания. Он чувствует себя обиженным и брошенным; вместо извинений Ёнбок просто пожимает плечами, не отвечая на претензии о вовлечённости в план королевы. — Небось уже знаешь, кто моя невеста?.. Феликс предпочитает не отвечать, фыркая что-то неслышно под нос, и упрямо настаивает на тренировках. Хёнджин же не может думать о танцах, держа в руках талию того, кто пробуждает в нём далеко не самые дружеские чувства. Аккуратные намёки на продолжение Ёнбок упорно игнорирует, притворяясь милашкой и сводя всё к шуткам, чем бесит Хёнджина ещё больше. — Я должен отдать тебя невинным, Джинни. Усмири свой пыл. — Должен?.. Тебя что, мать моя укусила? Феликс смеётся, но вот Хвану совсем не до смеха. Напряжение копится где-то внутри, мешая адекватно мыслить, и всё, чего ему хочется сейчас, это вжать этого наглеца в зеркальную поверхность и закусать губы до припухлостей и синяков. Осуществить задуманное мешает тот факт, что студия совсем не подходит для подобных выходок; пристально бдящий за их передвижениями хореограф точно не будет в восторге. — Ликси, пожалуйста. Давай уйдём, мне нужна передышка. Феликс вздыхает, но, поразмыслив пару секунд, согласно мотает головой. Он уводит Хёнджина к себе, с самыми чистыми намерениями всего лишь напоить его вкусным чаем и позалипать в какой-нибудь фильм, однако перевозбуждённый Хёнджин стремительно херит его надежды, впечатывая протестующего Ёнбока в дверь его же комнаты. Щёлкает замок, и Хван наконец касается таких желанных губ. — Джинни... Прекрати. — Ты первый начал, Ликси. Прими ответственность. Вялые, скорее даже неохотные, протесты сходят на нет, едва Ёнбок чувствует горячие пальцы на животе. Отвечает на поцелуй пылко, лаская чужой язык своим, но не позволяет заходить дальше, мягко удерживая дистанцию. — Боже... Ты сводишь меня с ума. Хёнджин утыкается лбом в его плечо, пытается успокоить взбесившийся пульс и зудящее покалывание в запястье. Словно почувствовав это, Ёнбок накрывает его ладонь своей, соединяя метки, и приятное тепло успокаивает жжение. Благодарный взгляд проходится по его лицу, и он смыкает ладони за спиной чуть подрагивающего Хвана. — Твоя тоже жжётся?.. — Конечно. — Почему ты не сказал сразу? Ну, о соулмейтах. Ёнбок снова вздыхает, поглаживает спину, вырисовывая бессмысленные узоры на рубашке; и даже через плотную ткань Хёнджин может ощущать, насколько горячие его пальцы. — Не знаю, правда. Боялся, как ты на это отреагируешь. Хёнджин думает о том, какие они дураки, раз скрывали так много всего лишь из-за тупого страха потерять друг друга. Он сжимает Феликса в объятьях чуть сильнее, выдыхая ему на ухо жаркий воздух. — Знаешь, я влюбился, как только увидел твой танец. Там, в часовне... Конец фразы тонет в осторожном поцелуе; теперь возбуждение смазывается необъяснимым восторгом и благодарностью. Первоначальные намерения моментом отпускают, уступая место какой-то весенней нежности, сладости, влюблённости. — А я — как только ты стал частью моей жизни.

***

Близится день коронации и свадебной росписи, соответственно. Уже с утра Хёнджин сознательно портит себе настроение, ругаясь с отцом, отметает все варианты подвенечного костюма и морщится каждый раз, стоит ему услышать случайные упоминания свадьбы. Он ещё не видел свою будущую жену, избегая разговоров о ней даже с Феликсом. Как назло, тот второй день не выходит на связь, чтобы как-то успокоить или поддержать своего соулмейта, которого вот-вот запрут вдали от него навсегда. — Неужели и тебе наплевать на меня, Ликси... Горечь копится внутри горла, провоцируя одновременно тошноту, желание сжевать кусок наждачки и утопиться. Радует лишь одна из прислуг, забавная тётушка, которая всегда поддерживала желание Хёнджина танцевать; она приносит ему лаконичную белую рубашку и что-то типа полунакидки, состоящей из белоснежных наплечников, украшенных серебром, и лёгкой фаты до щиколоток. Примерив это вместе с классическими чёрными брюками, Хёнджин немного приободряется. — Ну, хоть выглядеть буду сногсшибательно. Попытавшись себя успокоить, он всё-таки понуро склоняет голову, вспомнив вечер несколько дней назад. — Ликси, куда ты меня ведёшь? Запыхавшийся от быстрой ходьбы Хёнджин пытается нагнать слишком уж разогнавшегося Феликса, трогает его плечо и тут же заливается смехом от щекотки. Ёнбок хватает его в объятия и смешно сопит носом ему в шею, не переставая улыбаться. — Уже пришли. Хёнджин удивлённо всматривается в порядком покосившийся дом, однако воспоминания вихрем проносятся по сознанию и возвращают его в день их знакомства. — Да ладно?! Та самая оранжерея? Он спешит к приветливо распахнутым дверям, ожидая как минимум разрухи или достаточно поредевшие грядки, однако внутри всё выглядит живым и таким же ярким, как и в тот день. Разноцветные бутоны никнут к земле, словно в поклоне перед своим королём, а водоворот запахов кружит голову в каком-то восторге. На несколько минут Хёнджин даже забывает о близкой разлуке со своим другом. Ну, как, другом... Феликс подбирается сзади неслышно и вздыхает. Кивнув на копну цветов позади себя, будничным тоном предлагает Хёнджину взять что-то как подарок будущей жене. Хван морщится. — Не хочу. Пространные рассуждения Феликса о традициях и прочей херне Хёнджин не слушает, рассеянно бродя взглядом по цветочным шапкам вокруг себя. Ему до сих пор не верится, что совсем скоро он лишится такой обожаемой, хоть и почти не осязаемой, свободы, общения с Ликси, его единственной опорой и поддержкой за все эти года, и ему становится совсем погано. Глаза начинает щипать, будто что-то забралось под веки и царапает изнутри слизистую. — Не хочу думать, что больше не увижу тебя. Сухо рвётся из глотки, отбирая последний воздух, а Феликс почему-то хмурится. Он забирает его ладошки в свои и всучивает только что срезанную розу. Белая, в прострации отмечает Хёнджин и ухмыляется невесело. Не обращая внимания на явно поникшего Хвана, Ёнбок аккуратно закрепляет цветок ему за ухом, нечаянно задевает пальцем щёку и якобы случайно скользит ладонью по шее, расшевеливая дремлющую в венах кровь. Щёки Хёнджина вмиг вспыхивают, стоит только губам Феликса коснуться костяшек его рук. — Ваше Высочество, вы прекрасны. Звучит совсем без иронии, издёвки и насмешки. В голосе Ёнбока сквозит только истинное восхищение и даже немного... грусть? Впрочем, тут же успокаивает себя Хёнджин, они скоро расстанутся, конечно, каким ещё быть его голосу? Он сухо сглатывает, мягко высвобождая свои руки из почему-то дрожащих пальцев Феликса. — Возможно, всё не так смертельно?.. Звучит несмело, едва слышно, и Хёнджин хмыкает недоверчиво. — Конечно, не тебя же насильно женят на ком-то. Ответ получается резким, грубым, безысходным, но Феликс издаёт неловкий смешок и шаркает ногой. — И всё же, почему я уверен, что всё будет хорошо?.. — Только не вздумай срывать свадьбу. Иначе мне свернут голову. Феликс смеётся, просто, открыто, будто говоря, что ничего подобного он и не собирался делать. Широко разводит руки в стороны, предлагая Хёнджину влиться в его объятья. Собственно, того и не приходится просить дважды. — Обещай, что скажешь «да» тому, кто будет рядом с тобой на венчании. Хёнджин глотает слёзы и просто кивает, боясь, что собственный голос подведёт на середине фразы, и он безрассудно разрыдается, как маленький мальчик. Всхлипнув в тёплое плечо Ёнбока, он наугад шарит по его лицу и ловит губами его, такие горячие и жадные, сцеловывает чьи-то слёзы, их соль, печаль и безысходность, сглатывает отчаяние и обнимает Феликса так сильно, словно пытаясь запечатать воспоминания о нём в своём сердце. — А к чёрту всё! Уже полностью одетый, Хёнджин спешит в сторону той самой часовни, в которой он прятался всё детство, в которой встретил своего соула и в которой его же и потеряет, связав себя узами брака с какой-то неизвестной девушкой. И всё ради чего? Ради дурацкого бизнеса его родителей, который его даже не касается! Раздражение, свербя изнутри своими колкими зубами, понемногу разрастается и превращается в полноценное бешенство, грозящее взорвать голову Хёнджина к чёртовой матери. Он почти зло раскрывает двери часовни и заходит внутрь. С момента, когда он последний раз заходил сюда, внутри многое поменялось. Починили иссохшийся пол, заменив его на простенький ламинат, облагородили окна и потолки, развесили вокруг много громоздких люстр и канделябров, прибрали весь мусор и грязь, копившуюся тут годами или даже столетиями. Теперь его когда-то любимый уголок, где Хёнджин любил рисовать натюрморты, ничем не напоминал о себе; даже старое трухлявое кресло и сворованную простыню убрали. Сейчас этот зал выглядел слишком стерильным и даже неприветливым. Как раз впору, чтобы проводить тут никому не нужные церемонии... Чётким ровным шагом, пытаясь успокоить свой пульс, Хёнджин приближается к мешающему здесь зеркалу во весь рост. Осматривает себя придирчиво, но не находит ничего, за что можно было бы отвесить себе пощёчину. Кроме, пожалуй, одной важной детали: отсутствие Феликса. Он не решился пригласить его на бракосочетание, посчитав это неприемлемым. При воспоминании о соулмейте метка вновь зудит, причём с такой силой, что Хёнджин хватается за запястье. Кусок ткани, обматывающий его руку с меткой, освобождает зудящее пятнышко, и Хёнджин вмиг решает, что нужно делать. Старое радио в углу за зеркалом помогает претворить задуманное в жизнь. С первых нот мелодии изнутри что-то ломается, скручивает запястья, словно эта жизнь, что сковывает его по рукам и ногам и не даёт обрести свободы. Спёртый воздух мешает дышать, душит прямо в глотке, и Хёнджин пытается вдохнуть сильнее, проваливает попытку и хватает собственное горло. Тело продолжает выгибать в немыслимой муке, а свадебное облачение кажется непомерно тяжёлым, так что через мгновение оно уже летит прочь. Хёнджин вспоминает, что уже скоро станет королём, и делает волну всем корпусом, чтобы тут же плавность движений сломать резким поворотом влево. «Мне всегда нравилось играть с огнём» Ноги подгибаются, а текущий по венам жар заставляет уронить весь вес прямо на прохладный пол, будто он виноват в том, что происходит. Словно пытаясь обласкать его, ни в чём не повинного, Хёнджин, чередуя резкие выпады и плавные переходы, буквально скользит по отполированному дереву, сглатывая боль от ушибленных колен. Ему кажется, что эхо, летящее вслед за песней, стелется прямо за ним, кусает затылок и пытается сожрать его мозг изнутри, и он резко вскакивает, прогоняя наваждение и крутясь вокруг себя в танце. Рубашка уже почти не держится на плечах, когда он вновь падает на колени и смеётся диким, жутким смехом, заглушая собственные мысли, барабанящие прямо в черепной коробке так, что хочется от них уползти куда подальше и спрятаться. Он тащит тело вперёд, облизывает пересохшие губы и натыкается взглядом на ту самую розу, что подарил ему Феликс в тот вечер. Зубы скрипят от злости, а пальцы машинально хватают тонкий стебелёк, приглашая присоединиться к танцу. Будто что-то смягчив внутри израненной души Хёнджина, роза оседает в ладони, впиваясь шипами и срастаясь вместе с венами. Он крутит бёдрами, плавно ведёт плечами, и лепестки ссыпаются на пол, вторя его изгибам и словно очерчивая силуэт. Свет из окон льёт что-то мягкое, обволакивает всё тело Хёнджина и будто приглашает присоединиться в свои объятия, но тот кидает уже облетевшую розу в него и снова резко отталкивает себя в сторону. Дыхание вновь сбоит, глотка едва сдерживает необузданный крик беспомощности, и приходится перекрыть доступ, схватив себя за горло. Затухающие ноты песни возвращают Хёнджина в реальность, головной болью печатая ритм в виски и обрушивая всю тоску и печаль этого мира на его бренное уставшее тело. Таким его и находит мать: потерянным, забившимся в угол, с катящимися по щекам слезами и глухими стонами сквозь прокушенную губу. К его удивлению, она даже не пускается в долгие нудные нотации, а присаживается прямо на пол рядом с ним. — Ты так ничего и не понял, глупыш. Её тон звучит очень мягко, очень непривычно и тепло. Хёнджин пытается сфокусировать взгляд на её идеальном лице, но получается из рук вон плохо. В мыслях сейчас всё, что угодно, но только не странное поведение матери и его причины. Он тянется к ней, падая на её колени и пачкая макияжем идеально выглаженную юбку парадного платья. — Ты думаешь, мы ничего не знали о твоих увлечениях? Хёнджин лишь всхлипывает, едва вслушиваясь в её слова. Ранки на ладони начинает пощипывать. — Как считаешь, позволено было бы тебе прятаться здесь, если бы мы не одобряли этого? Наконец он поднимает голову и смотрит прямо в глаза матери. Сейчас они лучатся чем-то необъяснимо тёплым и светлым, что даёт робкую надежду. Она раскрывает объятия и легко принимает в них своего сына, успокаивающе поглаживая его по спине. Хёнджину как будто становится чуточку легче. — Идём. Скоро начнётся церемония. Она легко, с величественной грацией, поднимается с пола, придерживая при этом самого Хёнджина, цепляет его парадный костюм и придирчиво осматривает. Неодобрительно покачав головой, всё же, решает, что и так сойдёт, и тянет сына за собой. Хёнджин уже полностью подчиняется судьбе и плетётся устало вслед за ней. Уже через час они возвращаются вновь. Приведённый в порядок Хёнджин невидящим взглядом обводит всех собравшихся вокруг. Ненавидеть, да и в целом, хоть что-то чувствовать, сил уже нет. Есть лишь одно желание — чтобы побыстрее всё закончилось. Его подводят прямиком к тому самому зеркалу, и глаза автоматом приклеиваются к отражению. Побледневшее, сутулое и уставшее нечто совсем не похоже на наследного принца, который, обвенчавшись, вот-вот станет королём. Его мать больно тычет в спину и просит распрямиться, строго при этом шикнув в ответ на недовольное закатывание глаз. Через мгновение он остаётся один на один со своим двойником слушать размеренный звон музыки под сводом потолка и приглушённый шёпот толпы за спиной. Наконец ржавые петли тяжёлой двери натужно скрипят, впуская кого-то внутрь. Хёнджину не хочется даже повернуть голову и посмотреть, кто же станет его навязанной судьбой до конца дней. Он бросает острый взгляд на своё отражение и закрывает глаза, чувствуя чужое приближение. — Ваше Высочество. Ласкает ухо до боли знакомый голос, а сердце, кувыркнувшись где-то в горле, уходит в галоп. Боясь раскрыть глаза и спугнуть такое сладкое наваждение, Хёнджин сухо сглатывает, ощущая, как его дрожащих пальцев касаются чужие, тёплые и приятные. — Ёнбок-ки... Широкая улыбка, веснушчатые щёки и приятный аромат парфюма кажутся чем-то нереальным, игрой больного воображения, а никак не реальностью. Разве могли его родители позволить... такое? Хёнджин оглядывается на мать, получает одобрительный кивок и снова смотрит на счастливого Феликса перед ним. Их пальцы переплетаются, деля тепло, и щёки Хёнджина горят настолько сильно, что хочется спрятать лицо. — Не верю... — Могу я узнать, каковы ваши планы на моего сына? Феликс не может удерживать долго тяжёлый взгляд королевы, поэтому слегка улыбается, склонившись в поклоне. — Ничего противозаконного, Ваше Величество. Королева усмехается, заинтересованно подавшись вперёд. Мимолётный ветер колеблет её волосы, и Ёнбок невольно восхищается. Вот в кого её сын, определённо, по наследству ему перешёл не только титул. — Не имеешь ли ты ввиду... — А почему нет. Ваше Величество, Ли Ёнбок просит руку вашего сына. Женщина удовлетворённо улыбается, вновь откинувшись на подушки. Неясно, что повлияло на её решение: надоевшее упрямство сына, решительность Феликса или же заманчивая партия вместе с приданным. А может, и всё сразу. — Устрой мне встречу с твоими родителями. — Всенепременно. Только одна просьба... не говорите ничего Хёнджину. Королева совсем не кажется удивлённой, поэтому просто кивает и жестом отпускает Ли восвояси. Едва слышный хриплый смех ловит только Хёнджин, запечатывает его в памяти вместе с происходящим прямо сейчас. Тёмный пиджак, расшитый серебром, невероятно идёт Феликсу, а его белоснежная рубашка открывает ровно на две пуговицы больше, чем положено, и это делает горячо ушам Хвана. Он снова глотает слюну, залипая на ложбинку между ключицами, пока Феликс смотрит на него таким взглядом, от которого хочется не то чтобы спрятаться, а скорее, наоборот, раскрыться. Они встают друг напротив друга, ослеплённые мягким светом из окна, а священник за их спинами чётко тарабанит свою речь, в которую, впрочем, никто не вслушивается. Кажется, что весь зал очарован их чёрно-белым союзом, и все смотрят на них двоих, затаив дыхание. Собственное сердце готово разорвать грудную клетку и вырваться наружу, когда Хёнджин говорит заветное «да» и слышит в ответ то же самое. Овации толпы и тактичное покашливание священника меркнут на фоне любимого голоса, шепчущего прямо в горящее ухо Хвана. — Теперь ты полностью мой, глупый принц. Собственно, спорить не имеет смысла. Да, глупый. Но как иначе, если любовь заставляет глупцов совершать ошибки? Хёнджин уверен, что с этого момента больше никаких ошибок. Особенно если в его руке — рука Феликса, и их парные кольца, соприкасаясь, дают ощущение защищённости, как на юридическом, так и на ментальном уровне. А всё, что будет после — неважно. Важно лишь то, что теперь — вместе.