Нулевой аркан

25 ноября, 1997.       В большом зале за длинными столами факультетов нет привычного для всех гомона. Черная тоскливая туча висит под сводчатым потолком, закрывая последние остатки света. Стол Гриффиндора, как и многие другие, заметно опустел. Но практически большинство сидит вперемешку, держась друг за друга, как за спасательный круг. Недавняя вечеринка слегка растрясла школу, избавляя от унылости и серости потерявший былое величие Хогвартс.       Многие из змеиного факультета радостно показывают полученную метку – глупцы. Это «модное» веяние среди аристократов вызывает тошнотворный комок в горле. Травмированные дети, не осознающие всю печаль ситуации, беспечно болтают и высокомерно смотрят на других. Теодор закатывает глаза, выслушивая очередную теорию Блейза. Мулат с серьезным лицом рассказывает о маховике времени и о теории нуля. Обычно юноша поддерживает научные разговоры друга, но вот уже который день он думает о «прорицателе». Он понимает, что Мадлен, несмотря на «безумство», была следующей на очереди в поместье Малфоев.       «На импровизированном календаре в общей гостиной Слизерина красовалось 12 ноября 1997 года. Выполненные в стиле гобеленов стены изображали подвиги знаменитых волшебников в средние века, например, сцену убийства единорога. Шерсть бедного животного мигом окрасилась в алый оттенок, пока кровь растекалась громадной лужей под вздувшимся животом. В старинных буфетах из темного дерева стояла различная литература и необходимые для студентов вещи. Огонь в большом камине не мог обеспечить даже минимальным теплом продрогшие стены гостиной. Приходилось часто поддерживать накал поленьев с помощью палочки. Волшебные светильники освещали пространство холодным болотным светом, делая из обычной посиделки некое таинство, а разговоры – интимней.       Обычный вечер – в их понимании некая традиция. Они сидели на просторных кожаных диванах, вальяжно растягивая одну сигарету на троих. Теодор, по своему обыкновению не отрывая глаз, смотрел на пылающий костер. Шатен раздумывал над червями, поселившимися в голове, и образом белокурой красавицы Гринграсс. Обворожительная улыбка, мягкие касания – в каждом ее движении – королевская грация и манеры. Она смотрела на него большими оленьими глазами, кокетливо убирая прядь русых волос за ухо. Однако влезал и другой образ, не такой светлый, как первый. Расширенные, размером с блюдца, зрачки, в которых едва ли мелькает жизнь. Красота Мадлен не угасала даже под кайфом, когда неизвестно что можно было ожидать от сменяющейся пластинки. Теодор не был знаком с ней так близко, как с Дафной, но подцепив секрет, явно сказанный случайно, он заинтересовался в девушке.       — Нотт-и, — Теодор дернулся и повернул голову в сторону Блейза. На вытянутом лице Забини запестрела ухмылка. Широкая ладонь легла на короткие по своей природе волосы. Мягкие тени оранжевых языков скользнули по бронзовой коже юноши, очерчивая полные губы и широкий нос. Мулат смотрел на сидевшего рядом Теодора из полуопущенного взгляда туманных глаз, пытаясь привлечь его внимание. — Чего задумался?       — Забей, — Теодор слышал нескрываемое переживание, хоть и в шутливой форме. Мотнув кудрями, Нотт сделал затяжку и выпустил клубы серого дыма в расписной потолок. Сегодня они собрались не просто так, а потому что оба друга чувствовали удавку, повешенную на шею Малфоя: еще немного и затянется. — Кого на этот раз нужно убить?       Блондин окинул парней скептическим взором. «Серые глаза Малфоя — это зимний рассвет, пароходная сирена, теплый летний дождь и долгая мучительная разлука», — сказала однажды Пэнси. Теодор, впрочем, как и Блейз, очень переживал за друга, хоть и не показывал это. Единственный среди них, несший на себе возлагаемые отцовские надежды для Темного Лорда. Драко крутил семейный перстень, собираясь с накопившимися мыслями. Ему хотелось закричать, заплакать, чтобы только прогнать всех внутренних демонов.       — Мне нужно найти прорицателя в Хогвартсе и доложить псам, — тяжелая голова опрокинулась на спинку дивана, пуская зрачки в свободный полет. Драко не мог думать ни о чем, кроме того, что если не выполнит это задание, пострадает Нарцисса. Эта женщина со всей теплотой заботилась о единственном сыне, оберегая и поддерживая. Она жертвовала собой ради него, беспрекословно слушаясь Люциуса. Блейз выдохнул, накрывая веки кончиками пальцев, протирая их.       Нотт сжал губы в тонкую полоску. Судьба подкинула ему очередной выбор, ставший ключевым. В руках слизеринца – две жизни, он волен сделать выбор, и этот выбор повлияет на смерть одного невинного человека. Чаши богини Фемиды с большим отрывом перевешивали в пользу Драко, однако что-то внутри него заставляло сомневаться и колебаться в правильности решения. Мадлен – никто, очередная потерянная девушка, балующаяся огненными семенами. Теодор владел секретом однокурсницы, и эта власть не только пьянила, но и вешала неподъемный груз ответственности на плечи юноши».

***

      Узкое окно с левой стороны от входа в библиотеку дает ноябрю возможность проникнуть в замок и завладеть им. Мадам Пинс заботливо перебирает потрепанные не одним столетием книги, аккуратно расставляя их по своим местам. После ужина здесь бывает немного студентов, обычно всего несколько человек. На прямоугольном столе уже стоит приличная стопка книг и дневник в коричневом переплете из драконьей кожи. На пожелтевших разворотах аккуратным почерком вырисовываются чернилами мысли и заметки, которые Нотт часто использует в своих эссе. Жилистые руки зарываются во вьющиеся каштановые волосы, принимаясь закручивать колечки кудрей на пальцы. Грузные шаги доносятся до ушей парня, отвлекая от пергаментов. Удивление от выросшей перед ним фигуры девушки отображается на лице слегка приподнятыми бровями. Теодор следит за каждым рваным движением неожиданного гостя, подмечая уставшее молодое лицо и неестественную бледность.       — Я весьма удивлен твоим появлением, — на губах слизеринца проскальзывает вялая усмешка. Пальцы подхватывают книги, отодвигая их подальше в сторону. Морозные блики свечей играют на темно-каштановых волосах Мадлен, которые та небрежно собрала позолоченным крабиком, напоминавшим по форме ракушку. Красивая заколка привлекает внимание парня своим ярким отблеском, будто бы это единственное, что освещает погрязшую в пучине собеседницу.       — Действительно, вот это событие, – голос Мадлен звучит непривычно грубо. Она осторожно прокашливается в кулак, тем самым прочищая горло от несуществующего препятствия, накатившего так внезапно.       Юноша обращает внимание на увесистую книгу в твердой обложке черного цвета. Украшенное золотистыми узорами коллекционное издание пленит чужой взгляд. Теодор по не понятной всем причине был влюблен в русскую литературу, в писателей, которые родом из далекой страны, откуда приехала девушка, сидевшая напротив. Мадлен замечает его минутный ступор и спешит ответить на немой вопрос, застывший в воздухе.       — У отца нашла, — девичьи пальцы с легкостью открывают старенькую, но так хорошо сохранившуюся книгу. Вмиг появляется запах января, что-то невообразимо волшебное, погружая в атмосферу русского быта и жизни людей, отличающихся от общества Магической Англии. Вся палитра эмоций произведения окрашивает светлую библиотеку переживаниями Ставрогина и окружающей его Твери. Город бесов. — Впервые вижу тебя заинтересованным в книге.       — Ха-ха, — Теодор изображает театральный смех, опуская глаза на скачущие буквы. — Впервые вижу тебя не под кайфом.       Едко отвесив ответную фразу, Теодор продолжает вести записи в своем дневнике. Барнс лишь хмыкает, приступая к заданиям на завтра.       Лежащая под боком книга завлекала волшебницу в свой несуществующий мир, с головой окуная в историю. Каждый герой очередного романа Достоевского уносит назад, в суровые зимы и раздолье русской души. Воспоминания о родине не столь яркие. Последний раз она видела Санкт-Петербург в 11 лет, когда покидала страну. Два года, проведенные в Колдостворце, заложили в ней не самую лучшую базу для общения, однако в Хогвартсе было тоже самое. Родной факультет — факультет не целеустремленных и беспринципных, а морально уничтоженных подростков, загнанных в глупую идеологию и ошибки родителей.       Тонкий кончик пера выцарапывает символы на пожелтевших листах, переманивая внимание задумчивого волшебника. Теодор опирается круглым подбородком на скрестившиеся на уровне лица пальцы, которые слегка прогибаются под тяжестью. Острые вершины, созданные чернилами и резкими взмахами пера, въедаясь, расплываются в некоторых местах. Почерк Мадлен говорит о быстроте ее мыслей, за которыми она стремительно пытается успеть, выхватывая ту самую идею из всего потока. Домашнее задание по рунам кажется ведьме весьма простым, поэтому она стремится быстрее с ним покончить и приступить к конспекту по астрономии. Нотт внимательно следит за нахмуренными бровями спутницы, за раскидистыми символами, иногда зачеркивающимися от поспешного решения.       В какой-то момент Мадлен поднимает голову, ловя изучающий взгляд напротив. Она смотрит на него в упор, пытаясь выиграть в этой мнимой борьбе, будто бы что-то доказать самой себе. Потаенная страсть выказывается в каждой волне баритона, обволакивающей произносимое слово. Искрами вылетает юношеская импульсивность не только в решениях, но и в действиях. Там бурлит вся жизнь, затекает в разные места, сужается и расширяется. Янтарь радужки и черный обод вокруг диска раскрывают всего его перед ней, разрешая прочитать и остаться блуждать с ним.       Но ведьма сдается первая. Голова рассеянно кренится в разные стороны. Взор опускается на лежащую под учебником плитку известного «HoneyBunny». Отломив полоску из трех долек, Мадлен протягивает ее парню. Теодор молча берет сладость и кладет на язык. Молочно-сливочный вкус шоколада вызывает небывалое наслаждение гурмэ. Цветочный мед в сочетании с восточными пряностями усиливает выработку окситоцина, активируя непроизвольные мурашки и растянутую улыбку.

***

      Глубокая ночь захватывает Магическую Англию. Солнце настолько любит Луну, что каждый день умирает, чтобы дать ей дышать. На деревянной лавочке Астрономической башни сидит озябшая фигура, погруженная в это романтическое начало.       Еще одна проблема депрессии — она как бы рушит время. Внезапно дни превращаются в один бесконечный удушающий цикл. Мадлен пытается вспомнить, что ее радовало. Но мозг медленно стирает все счастливые воспоминания. И в итоге девушка думает только о том, что жизнь всегда была такой. И останется неизменной до самого конца.       Сгоревшие микросхемы до сих пор искрятся в голове — жалкое подобие нормального сознания. Мадлен тихо всхлипывает, дрожащими руками держа сигарету. Душащее чувство смерти все еще дерет стенки горла, сковывая легкие, пытающиеся поддаться жизни.       Она винит себя и громко кричит, пугая непрошенных гостей. Дафна и Пэнси, замечая удаляющуюся подругу, спешат за ней, прекрасно зная, что сейчас будет.       — Мэдди, все в порядке, мы рядом, — тихий голос Пэнси и ее объятия проходят током, прошибают толстый слой камня. Но глаза мутнеют, злость и страх берут свое. Мадлен отпихивает шатенку, резко вскакивая.       — Хватит! Ничего не в порядке! Когда все было в порядке?! Когда?! — слезы застилают покрасневшие глаза. Она не видит ничего, кроме плывущих силуэтов. Их испуганные лица и полные волнения глаза подкидывают сверху очередную стопку поленьев.       Романова не считает себя достойной проявления какой бы то ни было любви. Конченая дрянь, наркоманка, которая на днях чуть не померла от белого порошка огненных семян. Каждый день ей нужно только это, о какой дружбе идет речь? Да и являются ли они действительно ее подругами? Часто она засыпала со слезами на глазах и со слезами просыпалась. Ее друзья видели это. Они не давали ей никаких советов. Потому что на деле не знали, как помочь. Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным.       — Ради Мерлина, прекратите строить из себя святых, вы не Поттер и Грейнджер.       С каждым словом Мадлен задыхается. Сигарета падает на массивный камень, отскакивая подобно детскому мячику. Голые пятки оживают и тащат владелицу к кованым перилам башни. Вокруг все кружится, теряет свои привычные контуры и вытекает. Дафна тоже хочет сказать в ответ все, что думает, но Пэнси рвется с места, прерывая мысль блондинки.       — Годрик, я знаю, что часто бываю сукой, я подвела Пэнси и Дафну. Мне очень и очень жаль, но… Прошу тебя, умоляю тебя… Пусть я не умру сегодня, — очевидные мысли вслух слетают с посиневших губ.       Пэнси хватает девушку за руку, и они оседают на камни. Тело подруги в кольце рук сильно трясется и разрывается на сотню кусочков. Перед ней — выкинутая побитая кошка. Шатенка знает — Мадлен довольно хороший человек, просто не понимает светлых аспектов своей жизни. Грубая порой, потому что просто не может позволить людям использовать себя ради их выгоды. У Барнс — доброе сердце и хорошие намерения. Но она зависима и разбита своей семьей, своими травмами и внутренним кризисом.       — Просто помни, что у тебя есть мы. Не дай ненависти окончательно уничтожить твое красивое сердце, — шепчет Пэнси ей на ухо, пока Дафна сжимает ладони от бессилия.       На деле Мадлен не так нужно, чтобы кто-то говорил ей слова поддержки или заботливо вытирал ее мокрое лицо, но речь Паркинсон доносится через гул в ушах, является проводником в реальный мир — она отрезвляет. Что-то явно пора менять, но складывается ощущение, что все в этом мире знают, как жить, как будто у них есть какая-то инструкция, а ей забыли ее выдать.       Слезы перестают литься, а сжатые кулаки высвобождают пальцы рук — рваное дыхание и неловкое молчание со сбившимся сердечным ритмом.       — Прошу, оставьте меня в покое, — вырывается из её уст, и она окончательно высвобождается из объятий подружек.       Им не привыкать к резким сменам настроения Мадлен, как и к тому факту, что временами ей хочется побыть наедине с собой. Луна продолжает сопровождать девушку, пока та окончательно не скрывается за дверьми школы, нервно прокручивая в ладонях помятую пачку сигарет.