Нулевой аркан

       Сказанное в пылу бреда пророчество сбывается. Профессор зельеварения занимает кресло директора Хогвартса. Худощавая фигура в черной мантии кружит по всему замку, наблюдая. Крючковатый нос на овальном лице показывает всю важность Северуса Снейпа. Его холодные черные глаза напоминают темные туннели: они такие же черные, как у Хагрида, но в них нет того тепла, которым светятся глаза великана.       Как директор школы Северус Снейп не нравится большинству студентов — они пытаются бунтовать против него и его заместителей. Практически все в Хогвартсе ставят знак равенства между ним и садистами Кэрроу. Мадлен поражает мужество Снейпа — человека, продолжающего осторожно, но действенно защищать студентов, не встречая никакой поддержки ни от своих заместителей, ни от старого профессорского состава школы.       Персона зельевара во многом кажется противоречивой, но во всех поступках мужчины есть определенный мотив, который Мадлен уследила еще давно. Избранный мальчик в силу своей убежденности считает Снейпа предателем, трусом, работающим на Темного Лорда. Однако Северус страдает. Карты не раз показывали одинокого профессора, несшего на себе тяжесть вины и жившие болезненные воспоминания. Жаль, что этим предсказанием нельзя поделиться с другими — он и вправду слишком загадочный волшебник.       Мадлен наблюдает за рядом сидящими на ее кровати девушками. Черное коротко стриженное каре ножом разрезает воздух с каждым поворотом головы Пэнси. Зеленые глаза внимательно вглядываются в журнал с известными певцами. Внутри Пэнси — несгибаемый стержень и грызущая изнутри привязанность к Драко. Она каждый раз загорается при виде его слабой улыбки, но так же быстро затухает, когда не может помочь ему. Волшебница заметно повзрослела, пытаясь бороться с преследующим ее образом возлюбленного. Драко не обещает ей ничего, оставляя последнее слово за собой, и это тянется бесконечно долго и муторно, поэтому находить каждый раз силы на то, чтобы давать отказ, нет. Может быть, Пэнси не повзрослела только в этом, все еще держа в крохотных руках затухающий костер.       — Мэдди? Что-то случилось? — тонкий голос Дафны выуживает Мадлен из размышлений. Ласковое «Мэдди» на английский манер не проходит бесследно, ухая в пустом желудке. Пэнси тоже оборачивается и кладет свою ладонь на колено ведьмы, ожидая ответ на вопрос. Искусанные губы шатенки растягиваются в нитью натянутой усмешке.       — Нет, — на выдохе произносит Мадлен и скрещивает пальцы, выгибая их, из-за чего слышится хруст косточек. Дафна морщится и улыбается, продолжая дискуссию с Пэнси.       Кажущиеся холодными стервами девушки в реальности совершенно другие люди. Пэнси не громогласная шлюха, а Дафна не унижающая всех и вся. И смотря на то, как подруги возятся с ней, Романова невольно выплескивает на них свою агрессию, отталкивая и не подпуская ближе. Она не привыкла получать какое-либо внимание, что уж говорить про заботу.       Чувство вины создает очередной голос, закапывающий Мадлен в самой себе. Столько сожаления, что можно разлить целый океан.       Каждая из них — цветок. Дафне волшебница без всяких размышлений выносит безмолвный приговор — белая лилия. Цветок сам по себе нежный, красивый, но в тоже время величественный. Паркинсон — незабудка. Истинная любовь, цветок верности и памяти. Мадлен не знает, почему именно это растение ассоциируется с ней, но Теодор подхватывает это, постоянно теперь называя так подругу, подкалывая ее.       «— С каким цветком я у тебя ассоциируюсь?       Столь щепетильный вопрос застал волшебницу врасплох. Мадлен подняла голову, свела брови к переносице и с небольшой силой прикусила нижнюю губу. Теодор сидел на деревянной лавочке, немного поодаль от нее, ловко доставая белую пачку именитых «Hapman». Эти сигареты отличались качественным табаком и мягким вкусом. В магическом мире они стоили 1 галеон, для некоторых это было весьма ощутимой потерей. Белесая сигарета затесалась в пальцы Теодора. Пухлые губы плотным кольцом обхватили фильтр, и черная зажигалка с характерным щелчком зажгла пламя. Бумага быстро начала тлеть, исчезая серым дымом в глубине Астрономической башни. Удобно и просто расположив сигарету на фалангах полусогнутых пальцев, шатен поднес их к губам, будто в поцелуе. Прикрыв глаза в томном, нежном, горьковатом никотиновом прищуре. Первая затяжка — дебютный раз — ощущалась тяжело, горько, туманно. До экстаза. Теодор выпустил из губ сигарету, замерев на пару мгновений вот так, с приоткрытым ртом, оставляя на своей коже приторный запах апельсина.       Романова зачарованно наблюдала за облаками пара на морозном воздухе. Потасовка на прошлой неделе была все еще свежа не только в памяти, но и в болезненных ощущениях. На носу Мадлен красовалась медицинская повязка, под которой мадам Помфри оставила мазь. Теодор, наоборот, демонстрировал свое сине-красное лицо с разбитой бровью и губой. Все обсуждали эту драку, а гриффиндорцы за обедом скалили свои львиные клыки.       — Плюмерия, — Мадлен отлепилась от фигуры собеседника, переключаясь на учебник по прорицанию. Огромная сфера, висевшая над такой же, но чуть поменьше, отражала холодный солнечный свет. Ветер завывал, кружась в неведомом танце зимы. Мурашки пробежались под тонкой рубашкой шатенки. «Заботливо» накинутый Теодором пиджак создавал мнимое чувство тепла, однако все же не оставлял попытки согреть.       — И что это значит? — Теодор повернул голову в сторону однокурсницы, приподнимая бровь. Залегшие под глазами синяки будоражили в нем необъяснимый интерес. Дафна недавно проболталась, что Мадлен чуть не умерла от передозировки. Снова. И это, возможно, было бы хорошей новостью, потому что не пришлось бы мучиться выбором.       — Посмотри в книге, если правда интересно.       Мадлен не сказала больше ни слова, оживив юношеское любопытство. Тоненькими пальцами она пробежалась по своим острым скулам, почувствовав внутри себя небольшую тревогу, а карие глаза вмиг перестали сиять — в них не было и тени мечтательности, только отчуждение от жизни. Это снова происходило с ней: холодный пот появился на спине, а неизвестный голос начал нашептывать, что ей нужно ещё и ещё. Другими словами, зависимость или синдром отмены.       Точно так ей становилось страшно и от вольности Теодора. Нескончаемый поток буйства свалился и заполнил каждый участок тела. В голове одно сталкивалось с другим, а нос так и хотел занюхать перетертые семена».       — Попрошу помощи у Тео, мне он точно не откажет.       Фраза Дафны выхватывает Мадлен из потока внутреннего водопада. Она жмурит уставшие глаза, будто отгоняя шепот справа. На округлом лице Гринграсс играет стеснительная улыбка. Щеки вмиг покрываются красивым красноватым цветом, делая из девушки антикварную куклу.       Каждый взгляд Теодора вводит Дафну в некий ступор, заставляя неистово краснеть. Он явно не подходящая для нее партия, совершенно другой человек. Волшебница сжимает ткань кашемирового свитера в надежде успокоить взбунтовавшееся сердце.       Мадлен косо поглядывает на блондинку, после переводит глаза на Пэнси, которая пожимает плечами. Видеть подругу в таком «воодушевленном» состоянии приходится довольно-таки часто. Они привыкли к тому, как Дафна активно рассказывает про каждого нового парня, который не отводит от нее взгляда за обедом или же угощает "Берти Ботс".       — Он тебе нравится, что ли? — Пэнси заправляет за ухо короткую прядь, обнажая серьги-кольца. Они слегка покачиваются от касаний. Дафна потупляет взгляд в журнал. — Хотя, как Тео может отказать такой красотке.       — Да, — и на пухлых губах проскальзывает неуверенность.       Сколько Дафне не говорят о ее красоте и характере, все никак не получается принять саму себя. Всю любовь всегда получала младшая сестра Астория. Дафна так старалась угодить отцу, получить хоть немного его внимания и снохождения, что сама не заметила, как начала искать все это в противоположном поле. Ей не важно, умный или глупый, милый или жестокий, слизеринец или кто-нибудь еще. Она не хочет оставаться одна.       Мадлен в очередной раз вдыхает теплый воздух комнаты. Массивный черный камень подземелья не пропускает света, сгущая большое количество мрака. В люстрах горят свечи, отдавая толику своего жара. Ведьма открывает ящик прикроватной тумбы и вытаскивает небольшой пузырек с темно-фиолетовой жидкостью. Пальцы оперативно откупоривают бутыль. Пространство заполняется едким запахом смородины и спирта, обволакивающим неким туманным облаком. Глоток за глотком — обжигающий поток проносится по пищеводу, устремляясь в пустой желудок.       Непонятное апатичное состояние Мадлен нисколько не удивляет. Она часто медленно говорит и смотрит исподлобья. Губы украшает еле видимая косая усмешка, а красивые глаза иногда собираются в кучу. В разговорах между подругами предпочитает просто слушать, подперев голову рукой. Мадлен пребывает в своем мире, понятном только ей. Из раза в раз пытается распутать огромный комок из накопившихся проблем. И даже сейчас, когда в голову ударяет алкоголь, ведьма смотрит на мир через призму фиолетового цвета.

***

      Стоящая на прикроватной тумбе лампа слабо освещает мужскую спальню. На темно-зеленых обоях пестреют вьющиеся стебли диких растений. Еще немного и они выползут из своих насиженных мест и утащат в свой потаенный мир.       Блейз сидит на своей кровати, резкими движениями распаковывая небольшую посылку от матери. Когда он видел ее в последний раз? Кажется, это было перед отъездом в Хогвартс. В коричневой коробке лежат три плитки «HoneyBunny» с различными вкусами: лимон с подсолнечными семечками, миндальный круассан и так полюбившийся волшебникам цветочный мед с пряностями. Блейз обреченно вздыхает, вытаскивая еще несколько шуршащих пакетиков со сладостями и теплыми носками.       — Блейз-и, милый, ты что, хочешь утаить от меня эту прелесть? — возвращаясь в комнату после очередного похождения в библиотеку, Теодор устремляется на кровать друга. На побитом лице растягивается детская улыбка, а в черных глазах загорается неподдельная слабость. Нотт сразу же чует запах любимого лакомства, позволяя себе нагло взять все три плитки из посылки мулата.       — Нотт-и, как я мог? Моя мама специально тебе отправила, — кулак не больно ударяет по предплечью Теодора, и мулат заливается смехом. Тело непроизвольно падает назад, а взор устремляется на вышитый гобелен балдахина.       Смех постепенно сходит на нет, и уголки полных губ принимают привычное положение. Кажущийся заносчивым, воспитанный так же, как и все остальные, юноша боится. Никто не заставляет его ставить метку, однако мать иногда пишет про это в своих письмах, и каждый раз встает образ Драко — измученное лицо, нескончаемая боль, приносимая меткой и невероятным давлением со стороны всего чертового мира.       — Мерлин, я смотрю на Поттера, и он революционер, каким бы придурком ни был, — Теодор укладывается рядом с ним, предварительно стиснув губы вокруг сигареты. Комната резко приобретает необъяснимо теплые оттенки спокойствия, окутанного легкой дымкой цитрусовых сигарет. — Столько друзей.       — Знаешь, у настоящих революционеров нет союзников, все просто. Настоящая революция — не скоростная, не стильная. Настоящая хардкорная революция — это всегда духовный бунт. Это полная переоценка ценностей, убеждений, образа жизни, — Тео делает затяжку. — Ты создаешь себя заново ради… Создаешь нового Бога или богов, но самое главное — ты веришь во что-то, в нечто большое, чем ты сам.       Нотт замолкает, и Забини задумывается над словами парня. Всеми любимый Гарри Поттер такой же, как и они, слизеринцы, просто у него другая линия судьбы, предназначение, которое он должен исполнить. По-другому никак.       — Эй, Нотт, тебя Дафна зовет, — в комнату вваливается Драко. На белом лице красуются сине-желтые синяки от недавней драки. В пасмурных глаза пестреет необъяснимый огонь, который проще спихнуть на алкоголь. Слизеринец смотрит на них, сводя светлые брови к переносице. Теодор хмыкает и поднимается с кровати, не забывая про шоколад. Сигарета с тихим шипением затухает в хрустале пепельницы, навсегда замолкая. — Она запала на тебя, что ли? Или, может, ты?       — Иди к гоблинам, Малфой.       За спиной звучат смешки друзей и хлопнувшая дверь. В гостиной сидит Дафна. Распущенные локоны аккуратно собраны на макушке белым бантом. Оранжевый свет ласкает перламутровую кожу, зазывая волшебника подойти ближе.       — Привет, — Дафна робко смотрит на Теодора из-под полуопущенных ресниц. Он ловит ее пленяющий аромат, красиво раскрывающийся на коже бутоном королевского цветка. Роза тут далеко не нежная, она явно доминирует, отдавая свой яркий насыщенный аромат. Она дурманит, зовет за собой, заставляет забыть о невзгодах, окутывая в прохладную цветочную дымку. Потом слышится жасмин. Не заставляющий себя долго ждать, он плавно сливается в страстном танце парфюмерных ноток, оттого запах получается искрящимся, манящим, головокружительным.       — Привет, что-то случилось? — догадки подтверждают лежащие рядом учебники. Жилистые руки волшебника юрко прячутся в карманах серых штанов. Голубые глаза собеседницы скользят по телу, обтянутому тонкой тканью хлопковой футболки, и останавливаются на ключицах, задорно выглядывающих из-за ворота. Гринграсс мысленно подсчитывает маленькие родинки на его шее и руках.       — Не мог бы ты мне помочь с Историей Магии? — Гринграсс мягко улыбается и заправляет прядь за ухо. Такой невинный жест отзывается дергающимся кадыком, и это забавляет блондинку. Ей кажется, что он в ее власти, что Теодор Нотт безоговорочно увлечен только ей. Но так ли это? Шатен видит влюбленность в больших глазах, видит, как Дафна неосознанно протягивает ему поводок, прекрасно понимая свою слабость и податливость манипуляциям. Каждые ее отношения заканчиваются холодностью партнера и эмоциональной нестабильностью девушки.       — Конечно.       Теодор прекрасно помнит, как в прошлый раз закончилась обыкновенная просьба волшебницы по написанию эссе для Трансфигурации. В его руках она млела, выгибалась послушным ручным зверьком, жадно ловя припухшими губами спертый воздух. Нежный цветок вновь открывается перед ним, в который раз наступая на одни и те же грабли. Для слизеринца это всего лишь одна из многих ночей, а для нее — начало пылающих чувств.       «X аркан выпадет вновь, и тогда эльфийская красота поймет свою ошибку, но будет слишком поздно».