Нулевой аркан

      Пэнси смотрит на письмо в своих руках, снова и снова перечитывая каждую строчку. Она скучает по родителям, и это единственное письмо, присланное ими еще в сентябре. Страшно думать об их смерти или же вступлении в ряды Пожирателей Смерти.       Когда Пэнси была младше, она мыслила, как и все на Слизерине — значимы только чистокровные, остальные — челядь, недостойные. В семнадцать шатенка приобрела свое мнение и взгляды, которые многим теперь не по душе. Никто не знает своего будущего, и для размышлений остается только прошлое со всеми его ошибками, громкими словами и юношеским максимализмом. И сейчас, когда в руках девушки потрепанный пергамент, страхи закручиваются в водоворот из тщательно спрятанных кусочков пазлов.       Перепутье проселочной дороги графства Норфолк накрывается пеленой терзаний: принять метку? Бороться? А может, и вовсе сбежать? Пэнси не слаба и не глупа. Она, как и все, хочет жить в спокойном обществе, хочет… А чего? Добиться внимания Малфоя? Дурацкую затею пора было бросить еще на пятом курсе, однако девушку вынесло в открытый океан. Ее сердце разрывается, непроизвольно зарождается жалость к самой себе. В голове ребром стоит вопрос: «А точно ли это любовь?». Обманчивое чувство болезненной привязанности на почве какой-никакой многолетней дружбы, обычное самовнушение, чтобы стать ближе к Драко, спасти столь сильного парня.       «Пэнс, у тебя синдром спасателя», — сказала однажды Мадлен и была права. Пэнси хочется стать для него той, кто приласкает и покажет дорогу, а взамен он подарит ей свою любовь. А любовь Драко Малфоя — стоящая вещь — слиток золота в банке Гринготтс, если не философский камень.       Паркинсон вздрагивает от навалившейся на ее спину незнакомки. Мадлен медленно закрывает глаза, расслабляя напряженное тело. Она честно пытается завязать с семенами, но выходит, как всегда, косо, особенно после регулярных встреч с Теодором в библиотеке или на Астрономической башне.       — Не думай о нем, незабудка. Малфой предназначен другой, — взгляд Мадлен застывает на испещренной линиями ладони. Ветвистая сеть, точно маггловские провода, проходит по коже, запутываясь и распутываясь в неожиданных местах.       — Ты веришь в любовь? — Пэнси поднимает глаза в потолок, мысленно вырисовывая вышитую картину. Она прекрасно знает об этом, и слова Мадлен не уводят ее с дорожки запутавшихся чувств.       Такой глупый вопрос. Мадлен не чувствует практически ничего в своей несбыточной реальности. Многочисленные поклонники переходят в графу бывших, как только узнают о зависимости. Да и мало кто способен смотреть на то, как любимый человек беспощадно убивает себя. Мадлен страшно кого-то любить, правда, вы только подумайте, сколько боли приносит любовь. Сначала кажется, что все прекрасно, но потом она понимает, что за минуты счастья будет платить годами страданий и разочарования. Влюбиться для нее — как ходить по лабиринту без единого выхода, как в одиночку ждать конца света, как со сломанными тормозами разогнаться до ста, как прыгнуть в воду, не умея плавать. Но она мечтает испытать эту эмоциональную встряску. Ту самую, когда семена перестают вставлять, и ты подсаживаешься на наркотик потяжелее — человека. Тепло его прикосновений заполняет зияющую дыру, а руки становятся самым прочным тросом.       — Я мало знаю об отношениях. И совершенно ничего не знаю о любви, но верю в ее силу.       Они сидят в тишине, опершись о спины друг друга. Мадлен начинает понимать смысл дружбы — ей комфортно просто так молчать с Пэнси. Она говорит с подругой и не замечает ее недостатков, просто наслаждаясь обществом незабудки. Кап — и еще одна капля в водоеме противоречий.

***

      Заброшенный музыкальный класс поглощен непроглядным мраком грузных стен школы волшебства и чародейства. В комнате когда-то постоянно играла музыка, наполняя серые стены ярким светом, а сейчас лишь одинокий силуэт, сидящий на потрепанной банкетке, надавливает на пожелтевшие от времени клавиши. Они на удивление не заедают, и льется чистый звук — чистый для фортепиано, простоявшего под слоем пыли не один год. Первые ноты звучат несколько жалобно, коротким звуком, который сразу же теряется в немой пустоте пространства. Узловатые пальцы левой руки скользят над поверхностью и плавно ложатся на черные клавиши бемоли, пока другая рука поочередно перебирает белые. Тело клонится к инструменту, его обладатель прикрывает уставшие глаза. Ноты одна за другой вылетают из-под пальцев, словно душевный порыв, не произнесенные когда-то слова.       Теодор — безнадежный романтик. За образом взбунтовавшегося против семьи подростка стоит чувственная натура. Он все переживает по-своему, где-то внутри самого себя. Тревоги о приближающейся войне, отчаявшихся друзьях и отсутствии семьи отражаются в постоянной потери красной нити, однако из раза в раз что-то удерживает этот несчастный кусочек и не дает ему выскользнуть из ладоней. Он, как никто другой, чувствует упадок Магического сообщества, и ему страшно думать о том, что в конечном итоге они не справятся, что мир навсегда поглотит идиотская идеология.       Слабый свет люмоса холодными тенями ложится на острые скулы и веки. Минорная гамма окутывает слизеринца, оставляя горькое послевкусие проживаемой жизни. Но Теодор никогда не жалуется ни на отца, ни на вечное чувство одиночества. Это было так странно, особенно когда тебя окружают единомышленники, люди, вызывающие улыбку до ушей. Он любит жизнь, любит морской бриз и яркое солнце, молочный шоколад и русскую классику, мимолетные касания и тихие разговоры у камина или на Астрономической башне.       Дафна — ослепительный образ истинной леди. Невинна в каждом своем движение, в щебетании своего голоса. Дафна пробуждает в нем добрую сторону, купающуюся в чем-то девственно чистом, белом, первозданном. Она может стать превосходной партией, верной женой и другом, но Тео не чувствует к ней ничего, кроме легкой симпатии. «Свой среди чужих», — вот как Блэйз описал бы их отношения. Нотт — мальчик-отступник: вечно влезает в драки, жаждет получить безграничные знания и силу. Грубый в своих действиях и высказываниях, импульсивный и совершенно не следящий за языком. Он свободный, а Дафне нужен второй отец, защитник и опекун.       Руки аристократа перекрещиваются в один из кульминационных моментов, отображаясь напряженностью на бледном лице. Мелодия наполняет нутро, сочится из-под резво бегающих подушечек пальцев. Педали фортепиано нещадно скрипят от интенсивной игры, идя точно в такт с отвесным дыханием, которое выбивает из легких накрывшие его эмоции. Импровизированная композиция постепенно сходит на нет, оседая тусклым пятном на клавишах старого фортепиано. Стало немного легче.

***

15 декабря, 1997 год.       На паре по Трансфигурации Мадлен не может отделаться от жуткого жжения в ладонях. Сердце бешено стучит и в кабинете кружат образы карт. Сам император, величавый чурбаном и золотом обрамленный, взмахивает саблей, и на мертвом лице черепа блистает замершая на веки улыбка. Он со своими верными соратниками (придворными картами) взывает к ведьме. Если гордые старшие арканы приходят сами, значит, что-то серьезное и масштабное ждет в длительном путешествии из знаков и образов.       — Но, согласитесь, мортимагия — крайне полезная вещь. Оно поможет вам замаскировать себя или вашего друга под предмет окружающей вас природы, и в случае опасности вы сможете удачно скрыться от врага. Как вам такая перспектива? — высокая женщина довольно сурового вида с собранными в строгий пучок тёмными, местами седыми волосами, ходит по кабинету, животрепещуще рассказывая о чем-то новом. Минерва Макгонагалл, несмотря на непростую обстановку в школе, старается относиться к оставшимся ученикам непредвзято, как бы тяжело ни было.       На левой стороне, где по своему обыкновению сидит Гриффиндор, стоит напряжение и воздух наэлектризован. Львиный факультет не может теперь и рядом сидеть со змеями, дышать с ними одним воздухом небольшого кабинета. Джинни Уизли не упускает возможности посмотреть на Слизеринскую четверку. Ее рыжие волосы — предупреждающий знак — слово скажешь, и вспыхнет. Она сильно переживает за старшего брата, Рона, который подвергает себя риску, только вот оправданному ли? За Гарри — как же девушка по нему тоскует — даже сильнее, чем за Рона. Она представляет из раза в раз, как возьмёт юношу за руку и заглянет в его карие, такие домашние глаза.       Рядом сидящий Невилл старается лишний раз не смотреть вправо. Страхом нельзя назвать то чувство, которое окутывает его при воспоминании об умерших родителях и всех вынесенных унижениях. Иерофант шепчет: «Будущий герой», — и Мадлен уверена в его словах, потому что глаза Невилла полны решимости и невероятной силы.       Каждая секунда растягивается уничижительно медленно. Мадлен жмурит глаза, сжимая край парты. Пэнси хмурит брови, анализируя еще сильнее побледневшую подругу. Темные пряди, собранные заколкой-ракушкой, одна за другой выбиваются из общей шоколадной массы. Теодор, сидящий сзади, замечает напряженную спину, пытаясь, как и Пэнси, понять, что происходит с девушкой. «Ломка?», — звучит в голове волшебника вопрос. Он даже не может представить, насколько сильно Мадлен ломает не только от жажды очутиться в параллельном мире, но и от надвигающихся образов и гула голосов арканов, призывающих ее. Теодор имеет слабое представление о том, как провидцам приходят пророчества, у каждого все индивидуально.       Однако сложно связать нашествие будущего и Мадлен, несмотря на то, что Нотт знает ее небольшой, хоть и выданный под семенами, секрет. Он хочет лично услышать от ведьмы.       Девичья рука резко взмывает к потолку, рассекая воздух. Профессор с интересом направляет квадратные очки в узкой оправе на Барнс. На старом лице проскальзывает тень удовлетворения от инициативной студентки.       — Так, вы, мисс Барнс, хотите попробовать? — Мадлен сводит брови к переносице. Слова преподавателя четкими становятся спустя миллисекунды и шатенка заторможено кивает. — Тогда подойдите сюда и произнесите заклинание.       Волшебница с опаской смотрит на Пэнси и аккуратно встает. Аркан рыцарь жезлов проносится на игривом скакуне, и Мадлен кажется, что это Тео верхом на метле с его привычной усмешкой. Ледяная рука сжимает изящную палочку. Вишневое дерево и сердцевина феникса — строптивый нрав, требующий должного внимания к себе. Когда Мадлен только приехала в Косой переулок в лавку Олливандера, она простояла там почти 3 часа в поисках заветного инструмента. Такая же ситуация была при поступлении в Колдовстворец.       На землях чуть восточнее Европы перстни — незаменимый атрибут мага. Многие умы волшебного мира спорят и относятся к кольцам со скепсисом, считая их холодными и бесчувственными, в отличие от теплых волшебных палочек, изготовленных из дерева. Но Мадлен предпочитает кольцо в повседневном использовании, а к палочке обращается на занятиях или же по настроению — не всегда хочется демонстрировать умение воспроизводить заклинания иным и совсем далеким от Европы и Запада способом.       Отец привез маленькую Мадлен в Китеж-град, чтобы дочери сделали артефакт под стать семье Романовых. Карельские Мастера на весь мир известны своей исключительно тонкой работой с камнем; считается, что здесь изготовляются самые красивые и уникальные своим дизайном магические кольца. Стеклянная палата представляет выдающееся полностью стеклянное здание, которое, однако, уходит под землю — магические цеха по созданию камней находятся глубоко под землей. В этом отделе наиболее высокие цены на перстни, которые на руке можно узнать среди тысяч. Целую неделю Мадлен провела с магом-проводником, изучающим личность юной леди и помогавшим подобрать правильный камень и металл.       Эти волшебники зачастую не имеют никакого отношения к артефактам, но они выдающиеся легилименты, владеющие мастерством и методами узнавания человеческих душ.       Аметрин — камень, всегда склонный выбирать людей противоречивых, непонятных и сложных, отлично уживающийся с их непостижимой натурой. Чувствительный минерал способен отразить всю многогранность своего хозяина; к тому же, очень часто он выбирает себе волшебников исключительного потенциала. Именно скрытые глубоко в недрах безграничные возможности Мадлен и потерянность привлекли аметрин к девочке, что вызвало удивление у всего отдела Палаты. Теперь перстень всегда с ней, тонким обручем обернутый вокруг узкого безымянного пальца. Единое целое без возможности расстаться. Идеальные грани шестиугольника, выплавленные из титана, по цвету напоминающие серебро. В каждом отверстии фигуры поблескивает двуцветный камень, глубоко сидящий в прочном металле. Кольцо сделано в виде небольших по размеру пчелиных сот, что вносит глубокий символизм в артефакт. Число 88 (количество граней аметрина) приносит счастье, а двойная сила знака бесконечности умножает свет и сияние минерала. Правда, вот уже который год жизнь не сияет без огненных семян.       Мадлен выходит к доске, где стоит Минерва. Гордый анфас профессора внимательно смотрит на потряхивающуюся от жара студентку. Если бы они знали, то не смотрели бы на нее глазами голодных гиен. Узкое запястье делает взмах.       — Transfiguro inanimato, — слетает с пересохших губ. Слабая вспышка озаряет кабинет, скрывая от глаз других фигуру девушки. В классе проносятся громкие перешептывания, и все устремляют взгляды на нож, который отозвался противным лязгом, ударившись о мощенный пол. Мадлен и сама не знает, почему именно этот предмет из миллиона других. Но искать смысл она не хотела, ибо это могло затянуть ее не в то направление. Профессор складывает руки на уровне груди: ладонь к ладони. На старом лице проскальзывает мягкая улыбка. Минерва горда каждым своим учеником с какого бы факультета он ни был. Женщина не раз отмечает, насколько способна и умна Мадлен, хотя та зачастую отмалчивается на лекциях и практике. Они с Гермионой Грейнджер идут вровень, однако разность их характеров выдвигает «подругу Поттера» на первый план. Она сияет ярче.       — Мисс Барнс, у вас получилось с первой попытки! А теперь я помогу вам превратиться обратно, Speculi…— но Макгонагалл не договаривает. Неяркий свет снова озаряет пространство, и перед всеми снова бледная с прямой осанкой шатенка. Мадлен потерянно смотрит на однокурсников, чьи любопытные взгляды загромождают старшие арканы.       Обычно маги, которые только осваивают эту ветвь превращения, не в состоянии без помощи постороннего волшебника вернуть человеческое тело.       Но Мадлен за годы проведенные в родительском доме научилась прятаться от матери в виде различных бытовых предметов, чтобы снова не получить очередную порцию розг из-за незначительной оплошности. Девушка пересекается взглядом с Теодором. Парень, явно загруженный новой полученной информацией, смотрит на нее горящими глазами и с замершим дыханием. Мадлен для него каждый раз предстает с разной стороны, другим человеком, который постепенно раскрывается под натиском внутренних сомнений.       — Можете пройти на место, мисс Барнс. 20 очков Слизерину, — слышно, как среди учеников Гриффиндора раздается львиный рык.       Но девушка не идет на место. Она выбегает из кабинета, теряясь среди мощных колонн и арок. Пэнси и Дафна лишь смотрят ей вслед, не решаясь пойти за ней, а вот Теодор поднимает руку и исчезает за дубовой дверью под непонимающие переглядки Блэйза и Драко.       Арканы кружат над ней, наконец освобождаясь. Черные карты резво тасуются и падают одна за другой на мягкую ткань покрывала. Голоса мертвых наполняют продрогшую темную комнату женской спальни. Свечи резко затухают и некогда черные камни покрываются тонкой паутиной инея. Клубы горячего дыхания застывают и оседают невидимым облаком где-то в пространстве.       «И невзвидит девчонка кареглазая правду, в руках ее сила. Отчаявшийся отец обманет детей на благо чада своего, и те услугу окажут ему. Она спасет и будет бороться со своим сердцем, откладывая жажду на потом», — Теодор тяжело дышит и пытается хоть как-то вернуть грудную клетку в привычное состояние. Лицо волшебника меняется от увиденного через небольшую щель приоткрытой двери. Все вокруг замирает в морозящей тишине, Теодор буквально чувствует кончиками пальцев лед. Во мраке силуэт Мадлен выглядит еще более безжизненным и волнующим сердце парня. Тонкая струя горячей крови стекает из носа, очерчивая пухлые губы и исчезая в четкой линии подбородка. Слизеринец смотрит на нее и осознает, насколько тяжелую ношу взваливает судьба на столь хрупкие плечи. — «Но выживший мальчик забудется в своем безумстве и допустит смертельную ошибку».       Арканы резко замолкают и устремляют пары 78 глаз на юношу в узкой щелке. Нотт ошарашенно отходит от двери и сжимает ткань белой рубашки слева. Скелеты пронзают разум и заседают темными существами в голове. Тео впервые так сильно пугается. Он мотает копной кудрявых волос и спешит уйти на Астрономическую башню. Мужские руки нервно крутят черную пачку сигарет, и появляется дикое желание сделать самую глубокую затяжку.       Мадлен открывает глаза и безразлично оглядывает помещение. Слабая концентрация из-за ломки и только что сделанного предсказания выматывают девушку. Образы Старших не пропадают, а лишь удрученно смотрят на ведьму.       «Будь осторожна, вейла, следующее пророчество напрямую будет связано с твоей жизнью. Не все то, что ты видишь, окажется правдой».       Они исчезают, оставляя Мадлен с пустой головой и нарастающей тревогой.

***

19:20, 15 декабря, 1997 год.       После Хэллоуинской вечеринки ведьма поклялась, что завяжет, однако прямо сейчас мир начинает отдаляться: сначала пульсирует в ушах, потом ладони становятся мокрыми и холодными, а давление резко падает. Ненавязчивый голос Дафны доносится издалека, она больше не может сосредоточиться на сути монолога, видя только расплывчатое очертание силуэтов.       Каждый приступ ломки напоминает приближающуюся смерть: ещё пару минут и сердце остановиться, не выдержав нагрузки. Начинается, как всегда, с легкой тошноты внизу живота и необъяснимой паники. Как только Мадлен понимает, что синдром отмены завладевает ею (второй раз день), неприятное состояние без усилий становится непереносимым. Боль постепенно распространяется с зубов на челюсти и глазницы, а затем начинает жутко, безжалостно, изнурительно ударяться о кости. Испарина на худой спине подобна тонкому слою осенней изморози на громоздких камнях во дворе школы.       Смахнув капельки пота со лба рукавом серой кофты, Барнс поправляет растрепанные волосы и, переведя дух, встает из-за обеденного стола, нелепо делая вид, что с ней все в порядке.       Когда Мадлен начала употреблять, то в школе было буквально несколько студентов, кто баловался, но девушка подсела сразу. Яд разжижается в крови, но когда прилив спадает, то внутри тела остается одно дерьмо. Семена забирают ровно столько же, сколько дают, выматывая эндорфины и центры болевой сопротивляемости, а на их восстановление уходит уйма времени.       Выйдя из столовой, она щипает себя за руки, чтобы не упасть от нехватки сил, — нужно всего лишь дойти до подземелья.       Гостиная на удивление пуста. Горящие в камине поленья наполняют комнату невероятным запахом хвои. Шатенка оседает на пол бежевого ковра, тонкие пальцы достают две небольшие семечки из холщового мешочка и ловко раздавливают их. Острый край колдографии Мадлен с Пэнси и Дафной, крошит податливые кусочки, перетирая их друг с другом и создавая тонкую полоску. И чем они отличаются от магглов?       Странно вдыхать в себя едкую пыльцу, щекочущую носовую полость, и напоминать самой себе, что она — одинокий ребенок, не знающий куда податься, тающая свеча, испорченный сюрприз или же просто несбывшаяся мечта своих родителей. Паразитирующий голос «приятелей» появился сразу после первых употреблений в образах навязчивых прилипал, утверждающих насмешливым голосом: «Мэдди, Мэдди, Мэдди, зачем тебе эти люди? Они не дадут тебе почувствовать себя свободной, разве не этого ты хочешь, когда вспоминаешь семью?»       Она откидывается и облокачивается на сиденье дивана сзади. Перед глазами вспыхивают самые яркие звезды, и Мадлен хочется плакать от переизбытка подавленности во внутреннем мире. Сильное необъяснимое чувство охватывает ее больную голову, как только перед полузакрытыми глазами появляется фигура юноши. Барнс слышит тяжелый вздох, слышит каждое изменение на лице Теодора.       Восхитительно сочный до хрустального звона аккорд спелого ананаса и зеленых цитрусовых. Слегка погодя на эту брызжущую мякоть горьковатым туманом наползает мох, тлеет березовая древесина, ощущается яблочная кожура, пряная роза и жасмин. И все это базируется на мощной подложке из мускуса. Чистую и не удушливую композицию запаха Нотта Мадлен узнает из тысячи.       — Здесь, серьезно? — парень садится на софу и зарывается паучьими пальцами в кудри. Смотреть на увядающего человека для Теодора не является чем-то новым, но этот цветок почему-то не должен завянуть. Перед ним все еще стоит образ скелетов и их пустых глазниц. Теперь на однокурсницу он смотрит совсем по-другому.       — Прошу простить меня, барин, окаянную за непростительную дерзость! — Мадлен неожиданно вскакивает с пола с театрально вскинутыми руками, чуть ли не падая от тяжести окружающего мира. Ведьма закрывает глаза и приподнимает брови, несколько раз моргая. В руках Нотта камни дикого изумруда замечают книгу любимого писателя, что вызывает на мертвом лице ту самую, редкую, настоящую улыбку. — Почитай мне.       Тело девушки нагло вторгается в личное пространство Теодора, который лишь безучастно наблюдает за ней. Почему-то именно эта безмолвная форма сбора информации импонирует ему больше. Мадлен перед ним совершенно другая. Обыденная сдержанность в виде прямой осанки и краткости в диалоге громко хлопают дверью. Каждое ее касание обдает жаром смуглую кожу, она не боится широко улыбнуться или сказать что-то не то. Наглеет, смелеет и живо смотрит на него. Мадлен ложится к нему на колени и прикрывает глаза.       Рецепторы фиксируют аромат — дикий, непокладистый, насквозь порочный. Теодор словно подушечками пальцев ощущает нанесенное на нежную женскую кожу миндальное молочко, моментально впитывающееся и окутывающее обладательницу тончайшим шлейфом амаретто. И тут же женственность тонет, захлебывается под грубым натиском бензиновой кожи.       — Не слишком ли много себе позволяешь? — чужие глаза вглядываются в самое нутро, выжигая все на своем пути. Зрачки Мадлен расширяются еще больше, и сердце стучит до невозможности быстро.       Там черти, сам дьявол, горящий в огне на своем троне. Лицо парня оказывается непозволительно близко, так, что дыхание его пробирается под толстую ткань кофты. Юркий язык облизывает пересохшую полную нижнюю губу, и кольца кудрей щекочут впалые щеки девушки. Мадлен под кайфом, ей все кажется, и этот парень — очередная болезненная галлюцинация.       — Прошлого года, двадцать второго марта, вечером со мной случилось престранное происшествие. Весь этот день я ходил по городу и искал себе квартиру. Старая была очень сыра, а я тогда уже начинал дурно кашлять. Еще с осени хотел переехать, а дотянул до весны. В целый день и ничего не мог найти порядочного. Во-первых, хотелось квартиру особенную, не от жильцов, а во-вторых, хоть одну комнату, но непременно большую, разумеется вместе с тем и как можно дешевую. Я заметил, что в тесной квартире даже и мыслям тесно. Я же, когда обдумывал свои будущие повести, всегда любил ходить взад и вперед по комнате. Кстати: мне всегда приятнее было обдумывать мои сочинения и мечтать, как они у меня напишутся, чем в самом деле писать их, и, право, это было не от лености. Отчего же? — начинает чтение старого романа волшебник.       Мужской голос убаюкивает, разносит по соленым волнам умиротворения. Мадлен тает в край, посапывая уже зажившим, благодаря мадам Помфри, носом. Теодор не обращает внимания на заснувшую девушку, продолжая читать новую в его библиотеке книгу. В такие моменты не хочется думать о завтрашнем дне, о том, какой сделать выбор в очередной раз.