Нулевой аркан

      Декабрьский снегопад засыпает все пространство школьного двора огромными сугробами, которые Хагрид старательно убирает. Небо с каждым днем затягивается все более черными и непроглядными тучами, и нести свой крест становится практически невыносимо. Стук каблуков школьных лоферов с самого утра тонет в каменных стенах и внимательных взглядах студентов.       Мадлен уверенно шагает в сторону гостиной Пуффендуя. Этот солнечный факультет, как и все другие, погряз в напряженной атмосфере надвигающейся войны. Барсуки со своей территории с опаской глядят на приближающихся змей. Теодор мало понимает, на кой черт идет вместе с Мадлен, но охвативший его интерес к загадочной личности подруги сам ведет по диким зарослям неизвестности. Возле кухни скапливаются студенты, один за другим проходя в свою норку, прячась от всех бед и невзгод, которые вихрями закручиваются на поверхности.       Высокий, достаточно крепкий парень в школьной рубашке и брюках уже стоит в темном закоулке недалеко от пропускного пункта Пуффендуя. Теодор с привычной развязностью подходит к укрытому мраком силуэту, осматривая его сверху вниз. Мадлен жмурит глаза и дергает друга за закатанный рукав, мысленно прося молчать.       — Ты его тоже решила подсадить, Мэдди? — по этому парню нельзя было даже сказать, что он с Пуффендуя. Густые темные брови, впалые большие глаза, под которыми залегают глубокие тени. Он смотрит с насмешкой на овальных губах, явно оценивая Нотта, что второму откровенно не нравится.       — Диего, сколько просить тебя лишний раз не трепаться и не называть меня так? Я не твоя подружка, усек? — кошка скалит свои белоснежные клыки и шипит от охватившей ее ярости. Безымянный палец и мизинец слабо цепляют кожу ладоней, впиваясь в нее. Постепенно девушку отпускает, и она выдыхает горячий воздух. — Это Теодор, но мне плевать на ваше знакомство, поэтому будь добр отдать «огоньки».       Розовые уголки губ Теодора приподнимаются, и в глазах мельтешит лава. Барсук не случайный человек в жизни Мадлен, он чувствует это. Диего смотрит необычно и произносит женское имя с липким привкусом меда, и это раззадоривает юношу, как новое издание Достоевского. Они не протягивают друг другу руки — у них начинается безмолвная война за превосходство — только в чем, решили установить потом.       — Мэдди, — Диего делает шаг в узкий проход, где их никто не увидит. Мужская рука укладывается на перекинутые на бок темно-каштановые волосы девушки, теряясь там. — Может, пора остановиться?       — Серьезно? — маленькие трещинки на коже губ лопаются, расширяясь. Она смотрит на него пустыми глазами — там ничего уже не блестит давно. Тонкая рука с отвращением отбрасывает чужую кисть, и тело пододвигается ближе к Теодору, будто неосознанно скрываясь от опасности. Слизеринец боковым зрением убеждается в безопасном расстоянии между Мадлен и парнем с маллетом, давая себе выдохнуть. — Почему тогда не сказал это себе, когда снова и снова давал мне их?       Полоса усмешки исчезает, и пространство заполняется слабым голубым светом. Тревожность мурашками проносится по внутренностям от слов ведьмы. Теперь перед Диего стоит другой образ Мадлен — не тот, что он встретил на шестом курсе. Может быть, тогда девушка и была зажатой, но она все еще излучала необъяснимое притягивающее тепло, от которого сейчас остались лишь тлеющие угольки. Она высечена из холодного куска мрамора, совсем не живая. Красивые руки еле потряхивает, и драгоценные камни карих глаз тускло мерцают в темноте. Ее правда сверлом вкручивается в мозги, отдаваясь тупой нестерпимой болью. Диего своими же руками утопил, задушил, уничтожил жаждущую начать заново жить Мадлен, но все еще хранил надежду на возвращение гордой волшебницы.       — Держи, — из кармана юноша достает тканевый мешочек, подвязанный красными нитками. Перстень на пальце Мадлен молнией предупреждает хозяйку об опасности, вот только получает в ответ очередное игнорирование. — Мне жаль.       — Засунь куда подальше свою жалость, Диего, мне она уже ни к чему, — Теодор опускает голову и пропускает через себя полученные кусочки паззла из жизни спутницы. Мадлен разворачивается на небольшом каблуке туфель, пряча порцию нового сказочного предвкушения. — Я буду рада, если ты всю жизнь проживешь с мыслями о том, что задушил меня своими руками и никчемными обещаниями о бескрайнем счастье.       Обратно они идут молча. Теодор не решается спросить, кажется, о наболевшем, однако делает у себя в голове пометку об этом. Диего под конец их встречи не выглядит таким уверенным, напротив, разбитым и виноватым. После неожиданно открывшейся правды, юноша представляет, как размажет барсука по мокрым камням, и белый снег окрасится в кроваво-красный. И это пугает и будоражит парня одновременно. Было странно думать о том, как он сломает бывшего друга (в этом статусе Тео не был убежден), разберет его по кусочкам и с безумной улыбкой преподнесет к ногам Мадлен. Эта необузданная мания к необдуманным действиям углубляется сильной связью с его нутром после длительного общения с ведьмой.       Она раскрывает темный, окутанный тысячью замков сундук, вытаскивает все самое неправильное — то, что рамками общества совсем не дозволено. И это гигантским вопросительным знаком застревает в его голове. Они с Дафной — две противоположности: эмоционально скупая и чувственная, угловатая порочность и эталон женщины. Тепло от тела блондинки мягко согревает, а еле уловимые касания Мадлен обжигают раскаленным пляжным песком. Теодор безмолвно вглядывается в профиль шатенки: как ни посмотри, она тянет самым сильным магнитом, будто в той дольке шоколада была амортенция. А может, Мадлен непроизвольно сама становится ядом, отравляющим всегда ясный разум волшебника.

***

      У кабинета Травологии кулуарные переговоры понемногу окутывают коридор Хогвартса. Мадлен внимает переживаниям Пэнси по поводу родителей. Трогательность сцены никак не отзывается в девушке, в очередной раз находящейся под кайфом. Вот только жуткая обида на свою семью еще с детства сидит в ней и колошматит еще не зажившие раны.       Волшебница усиленно концентрируется на лице собеседницы. Ладонь укладывается на черную макушку, и Пэнси замолкает на какое-то мгновение, ощущая тепло чужой руки. Мадлен впервые проявляет телесный контакт. Сердце девушки бьется быстрее от наполняющей ее радости за подругу, которая, кажется, шаг за шагом социализируется.       Из-за угла выныривают Теодор и Дафна. Парень скучающе сжимает учебники, поправляя черную мантию. Галстук привычно расслаблен, пуговицы расстегнуты, а волосы в творческом хаосе живут своей жизнью. Активная жестикуляция Дафны, видимо, не доставляет особой радости. Но белокурая лилия не замечает этого — розовые очки намертво приклеились к мягкой коже. Разумеется, она не хочет вновь по кусочкам собирать свое разбитое сердце.       — Привет! — Дафна подходит к подругам, обнимая каждую. Мадлен фыркает, но давит косую улыбку. Исподлобья ведьма смотрит на Теодора, и тот взгляда не отводит, принимая какой-то ментальный посыл.       — Привет, незабудка, — здоровается он с Пэнси. — Привет, Мэдс, — совсем не важно, что еще утром они вместе ходили за дозой. Дафна напрягается, а пальчики тянутся к обжигающей смугловатой коже слизеринца. Ей не нравится то, как Нотт гортанно произносит имя подруги и слишком долго задерживает на ней свой взгляд.       — Ты опять за свое, Тео? — на лице Пэнси появляется негодование. Волшебница хмурит тонкие брови и обреченно выдыхает.       Теодор смеется, обнажая ряд зубов. Кожа губ растягивается и красиво блестит в слабом свете зимнего солнца. Мадлен невольно засматривается на него, уходя в прострацию какого-то своего астрального мира. Юноша удаляется к друзьям. Блейз и Драко вспыхивают при виде друга, приступая к очередным обсуждениям. Малфой с присущей ему наблюдательностью тщательно анализирует странное увлечение Теодора наркоманкой и довольно замкнутой личностью. Он не знает, видит ли это Блейз, но хотя бы здесь Драко хочет помочь не допустить ошибку.       — Ты просто очередная, не более, — именно это слышит Мадлен, когда все уже зашли в класс. Горячее дыхание блондина обдает соляной кислотой, уничтожая каждую незначительную клеточку ведьмы. — Ему нравится Дафна. Не смей ломать их отношения.       — По-моему, тебя в последнюю очередь это должно волновать.       Последнее слово остается за ней. Драко заходит в класс последним, грубо сжимая корни мягких волос. Мадлен Барнс не пара Теодору. Она уничтожит его, как уничтожает себя.

***

      «Гермиона тяжело дышит, жадно впиваясь в узды своей жизни. У нее столько раз за все их «приключение» опускались руки, что сосчитать их самостоятельно она не в силах. Волшебница смотрит на друзей и не понимает, как их угораздило ввязаться в опасную авантюру, не первую и не последнюю. Ей так хочется обвинить всех вокруг и просто уйти, но Гермиона Джин Грейнджер бараном упирается в правильность образа.       Рон жалостливо опускает впалые глаза, не решаясь подойти к возлюбленной. Он знает, насколько сильно злится брюнетка из-за его ухода и насколько сильно ей неприятны его касания. Они не говорят друг с другом, заканчивая «диалог» руганью. Рон не плохой парень, но до уровня волшебницы совершенно не дотягивает, и он это знает. Гордая, своенравная, всю жизнь борется за право жить среди чистокровных волшебников, показывающая не раз свое превосходство Гермиона настолько сильно въелась в мысли рыжеволосого юноши, что сердце болезненно сжимается. Она никогда не будет его, потому что принадлежит другому».       Мадлен отрывается от подушки и сжимает ткань хлопковой рубашки с невероятной для тонких рук силой. Пот капельками бриллиантов поблескивает, устремляясь потоком по впалым щекам. В голове сплошная путаница из кусочков видения, которое ей подкинули Старшие арканы даже без карт. Она была готова проклясть их за порчу единственного шанса выспаться.       Тяжелые шаги не привлекают крепко спящих подруг. Мадлен в ванной комнате, специально отведенной для девушек, смотрит на свое тухлое отражение. Противный голубой больничный свет поглощает все вокруг, погружая помещение в странную атмосферу. Пальцы путаются во взмокших темных прядях, слегка сжимая их у корней. Ей смотреть на себя невероятно тошно.       Может быть, судьба подкинула Мадлен счастливый билет, дав родиться от матери-вейлы. Только поэтому, предположительно, красота волшебницы не увядает даже под синтезом химических элементов. И эти выводы косой усмешкой отображаются на болезненно-бледном лице шатенки.       Она думает о том, что увидела. Горечь невзаимной влюбленности вязкой слизью покрывает язык. Мадлен не особо помнит Рона, но с Гермионой ей одно время доводилось даже немного соперничать — здоровая конкуренция за звание умнейшей ведьмы столетия.       Волшебница помнит, что после шестого курса, как и сейчас, постепенно скатывалась и с безразличием смотрела на жалкие попытки Гермионы пробудить в ней угасший страстный огонь, азарт от получения очков и похвалы. Новое увлечение огненными семенами возбуждало шатенку куда больше, чем подготовка очередного материала в библиотеке.       Гермиона в каком-то смысле служит для Мадлен образцом. Живая, активная и готовая постоять за своих близких. Правда, гриффиндорка сама ведет с собой сражения из года в год. Она не может сказать «нет» своим друзьям, постоянно подстраиваясь под образ хорошей девушки и подруги для Джинни Уизли. Гермиона боится высказать противоположное другим мнение насчет Пожирателей Смерти или Слизерина, зная, как отреагируют близкие. И это ее гложет — чувство вины за неправильные мысли, за саму возможность допускать такую концепцию. Мадлен прокручивает момент удивления Грейнджер, когда вместо привычных унижений, Барнс пыталась подружиться, не вешая на нее ярлык грязнокровки.       Но сейчас так хочется спать, просто закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Мадлен много чего жаждет осуществить в своей жизни, однако каждый раз шанс ускользает сквозь слезы и белый порошок. Из этого порочного круга каждодневной рутины выхода просто напросто нет. Или же она его не искала? Ведьма вновь и вновь представляет свою смерть и пышные похороны, хотя, возможно, все закончится лишь тихим рыданием подруг. Впрочем, в противовес этому Мадлен воображает себя на пляже. Теодор рассказывал ей о том, как хочет на летних каникулах поехать на море, вдыхать солоноватый воздух и не думать о дальнейших шагах.       Холод белого кафеля обжигает обнаженную кожу бедер. Спину подпирает бортик каменной ванной, постепенно отзывается нарастающая пульсация. Мадлен понимает, насколько сильно путаются ее мысли, чувства и желания. Ноги прижимаются к груди, и лицо теряется в них, закрываясь шторкой из волос. Вспышками проносится глубокий мужской баритон и ухмылка на разбитой губе. Непроходимые джунгли, которые ни один меч, ни одно заклинание не прорубит. Лианы сами вьют виселицу для юной девы.       Неоднозначность эмоциональной привязанности селится внутри Мадлен. И это не так, как с Пэнси или Дафной. Что-то совсем иное пробуждает в ней Теодор всякий раз, когда янтарь карих глаз смотрит глубоко в ее душу, в потускневшие обручи. Он словно пытается разжечь искру, как зажигалка опаляет очередную цитрусовую сигарету. Очередную.       Фраза, брошенная Драко утром, обретает смысл только сейчас, когда эффект семян благополучно проходит. Вокруг Теодора всегда крутятся девушки, окучивающие его своей красотой или умом. Но все его отношения не длятся больше месяца. Эту информацию зачем-то сообщила Дафна в очередном пылком порыве. Мадлен понимает, насколько жалкой выглядит даже в глазах знакомых. Капля за каплей мысли образовывают целое море отвращения и ненависти. Пальцы вдавливают глазницы внутрь, и очертания красных точек начинают пульсировать. Дамбу прорывает, и ведьма заходится в рыданиях, не имея возможности остановить ожесточенный поток слез.

***

      Узловатые пальцы тянут за коричневый корешок, аккуратно вытягивая книгу из бушующего потока информации. На шоколадно-молочной обложке красуются цветы. Они вбиты в твердую поверхность книги золотыми нитями, исчезая на самом краю. Шершавые подушечки пальцев проходят по гладкой корке времен.       Теодор открывает глоссарий, и пожелтевший пергамент издает запах мандаринов и мертвых клеток растений, как бы пугающе это ни звучало.       Словарь цветов на рунах одно из немногих изданий, которое не мог прочитать рядовой волшебник без должных знаний знаков. Пестрые картинки пышных бутонов отзываются немыслимым наслаждением в душе скрытого романтика. Юноша перебирает старый пергамент, ища подходящий цветок, название которого слетело с розовых уст Мадлен.       Таинство сия действа распространяется по всей секции библиотеки. Полуночный гость царства знаний приятным отголоском остается у местных хранителей, пытающихся скрыть фигуру волшебника от кошки Филча. Слабый лунный свет, проникающий через панорамное окно замка, мазками ложится на страницы, помогая в поисках. И в конце концов он находит этот райский цветок. Его значение весьма удивляет.       — Плюмерия, — бормочет Теодор, — символ вдохновения, соблазнения и чувственности, укрепляющий духовную связь между влюбленными. Запах этого растения оказывает благотворное влияние на нервную систему: успокаивает, помогает восстановить внутреннее равновесие, даже может вызвать эйфорию. Плюмерия очень хороша при лечении стресса, душевных расстройств, вялости, апатии, проблем с памятью и страхов.       Юноша вглядывается в белый цветок с желтым амбре. Аккуратно закругленные краешки лепестков кажутся невероятно мягкими и нежными, а его выраженный аромат окутывает Теодора. Волшебные искры дают почувствовать рунное описание франжипани (второе название цветка), с головой погружая в невероятную атмосферу.       Мадлен может сравнить Теодора с кумкватом или каламондином, но девушка выбирает именно плюмерию. Маг не может даже представить, насколько сильно он действует на помутненное сознание шатенки, вызывая ныне недоступные ей возможности и эмоции, окончательно превращая все мысли в кашу.       Маг глупо улыбается по пути в подземелье. Его пугает хаос мыслей, пугает, что за небольшое количество времени объект наблюдения так сильно влияет на встревоженную душу. Теодору хочется, чтобы это была Дафна, потому что Мадлен — отрава, ареколин во всем его проявлении и с негласными последствиями. Он не выбирал ее, однако в какой-то момент дверь срывается с петель, и Теодора тянет к той, в которой он видит свое отражение.       Судорожные движения в космической черноте мужской спальни привлекают зашедшего Теодора. Он смотрит на одевающегося Драко. Парень наспех натягивает брючный костюм и руками распределяет блондинистые пряди. Шатен видит бескрайнее волнение на вечно бледном лице друга, делающее из него приведение Хогвартса.       — Ты куда? — шепотом задет вопрос Нотт, чтобы не разбудить крепко спящего Блейза. Теодор подходит к своей кровати и стягивает школьную форму. Тонкий рельеф подтянутого тела слизеринца обдает пронизывающим холодом подземелья, покрывая смуглую кожу испанца мурашками.       — На собрание. Задрали если честно, — бузит Драко, надевая на палец семейную реликвию. Тишина нарушается сбивающимся дыханием Малфоя. Он до одури хочет спать и желательно без давящей атмосферы Малфой Мэнора. — Завтра в обед у них сборище. Опять выслушивать негатив в свой адрес.       — Поэтому подбодри Поттера, чтобы он скорее его грохнул, — Драко прыскает в кулак и хлопает друга по плечу. Дверь за ним тихо закрывается, будто блондин и не уходит вовсе.       Сегодня, видимо, вновь заснуть не получится, потому что пчелиный рой будет всю ночь компостировать мозги навязчивыми мыслями. Тео решает закурить одну оставшуюся сигарету. Это отзывается болью в сердце шутника, но потом парень думает, что завтра попросит у Мадлен еще. И снова она — с диким ароматом кожи из окутанных воздушными облаками нот ванили, кашмерана и ирисовой пудры.