Нулевой аркан

      В конце прямой дорожки, огороженной зеленой изгородью, вырастает настоящий дворец. Старинная архитектура в стиле английской классики с остроносыми крышами башен величественно встречает всякого, кто осмелится подойти к дому. Зима окутывает замок пушистым снегом, будто пытаясь сгладить углы нависшей опасности. Поместье пропитано готикой прошедшего времени и гнусностью сердец владельцев. Это место счастья не познает, кажется, никогда, и поэтому проводимые здесь собрания становятся последней каплей.       Драко находиться в родном доме противно. Каждый сантиметр родительского гнезда напоминает юноше о коротком поводке, на который семью посадил Люциус. Почти весь каменный пол просторного и прекрасно убранного вестибюля, окутанного пеленой неживого голубого света, покрывает толстый ковер. Гостиную заполняют безликие волшебники: одна и та же скупая эмоция на протяжении всего времени. Их черные одеяния напоминают Драко похороны собственной потерянной личности. Он смотрит на их лица и видит тех, кем по правде эти люди не являются. Они стадо, движимое страхом, или же лицемерные трусы, стремящиеся скорее перейти на сильную сторону.       Обстановка становится крайне напряженной, никто не желает начинать собрание первым, отчитываться о своих делах и гадать, в каком настроении пребывает Темный Лорд.       — Ну-с, Торкуил, — Волан-де-Морт глядит вдоль стола своими красными глазами. Два отверстия вместо носа шевелятся, поднимаясь и опускаясь, и отблеск огня из мощного камина ложится жуткими тенями на змеиную кожу головы. — Вы достали мальчишку?       Все присутствующие поворачиваются к Трэверсу. Высокий маг с острым носом и гривой седых волос заметно нервничает, боясь навлечь на себя гнев. Мужчина расправляет плечи, и морщины на лице разглаживаются.       — Мой Лорд, к сожалению, нет, — чеканит маг стальным голосом, но волшебники начинают шептаться, косо посматривая в сторону Трэверса. На него возлагают непосильное, хотя, на первый взгляд, элементарное, задание. — Они ускользнули раньше, чем мы успели понять.       — Теряете хватку, Торкуил, — говорит Темный Лорд, растягивая по своему обыкновению буквы, словно смакуя каждую. Драко прикрывает глаза и концентрируется на своем дыхании, лишь бы не слышать шипение центральной фигуры. — Вы же прекрасно осознаете, насколько важно добыть Гарри Поттера?       — Да, мой Лорд, это верно, и мы обязательно его поймаем, — волнение неприятной горечью оседает на кончике языка. Желудок нещадно подсасывает от нарастающего страха за свою жизнь — Трэверс безрезультатно стремится ее спасти.       — Что ж, вместе с мальчишкой нам нужен и личный прорицатель, который должен любезно помогать нам совершать благие дела, — продолжает Волан-де-Морт. Синяя кожа пропускает фиолетовые и красные капилляры, и Драко находит в этом сходство с Мадлен. Взгляд голубых — остатки хоть какой-то человечности — глаз хищником впивается в хозяев поместья. — Почему это вы, Малфои, такие недовольные? Разве не вы все время твердите, как жаждете моего возвращения, моего прихода к власти?       — Разумеется, мой Лорд, — отвечает Люциус. И, конечно, мужчина уже сомневается в правдивости своих слов. Игра во власть заходит слишком далеко, как бы сильно он ни грезил мечтами о чистоте крови. На измученном лице проскальзывает нервная усмешка. Белая рубашка расстегнута на несколько пуговиц, чтобы только не давить на и без того сдавленную шею. Однако эту удавку Люциус и своими руками понемногу затягивает. — Мы жаждали этого раньше — жаждем и сейчас.       Замершая слева от него Нарцисса кивает странно и натужно, плавно переводя взгляд с лица Волан-де-Морта на змею. Хладнокровная тварь блестит узкими глазами и периодически шипит, вытягивая длинный язык. Порой кажется, что за ней тянется пахнущий гнилью слизистый след, кислотой въедающийся в любую поверхность. Нарцисса опустошена, измотана громкими лозунгами и непрекращающимся звериным страхом за своего любимого и единственного сына. Ей не столь важно, что будет с ней или Люциусом, но она пойдет на все ради рано повзрослевшего мальчика. В женщине уже нет ненависти к Гарри Поттеру или к магглорожденным — ей плевать на все дурацкие предрассудки, стоящие не одну сотню жизней.       Драко смотреть на господина не в силах. Он глядит на пылающий необъятным огнем камин и мечтает забыть этот тошнотворный парад. В какой-то степени юноша страшится, что их Повелитель заметит в серых глазах подростка что-то лишнее, поэтому длинные пальцы вертят фамильный перстень, дабы не выдавать громкого стука волнующегося сердца.       — Драко, мальчик мой, как обстоят твои дела с поисками прорицателя? — пристальный взгляд монстра прожигает в сознании парня зияющую дыру, но Малфой жмурит глаза и собирается с остатками хоть каких-то сил. Он поднимает голову, внутренне пытаясь подбодрить самого себя, и хрипло переспрашивает:       — Прорицатель? — Драко боковым зрением глядит на родителей, желая увидеть в них маленькую подсказку на то, как ответить, но видит лишь недовольное лицо Люциуса и каменную маску Северуса. Разумеется, в черных глазах-тоннелях директора есть что-то подбадривающее, но здесь с ответом медлить никак нельзя. — Мой Господин, не так просто найти в толпе студентов столь редкий дар. Мне нужно чуть больше времени.       Драко своего голоса совершенно не узнает. Порой нужно говорить внутреннему «я», что он все еще ребенок, чьи руки окунают в чашу с чужими слезами и говорят принести в жертву нечистых кровью. Черная ядовитая метка пульсирует, постоянно напоминая, кому принадлежит Малфой.       Он чувствует себя грязнокровкой, словно выпил оборотное зелье и стал Грейнджер, — общество ненавидит и хочет убить, при этом ожидая полного подчинения. В какой-то момент Драко ловит себя на мысли, что хочет извиниться перед «золотой девочкой», да только Гермиона гордая, и извинения никуда ей не уперлись, особенно от Малфоя.       — Мальчик мой, даю тебе две недели на поиски предсказателя.       Шипение, слышащееся в негромком голосе Темного Лорда, надо быть, продолжается и после того, как его жесткий рот замирает. Оно становится все громче, и один или двое волшебников не могут подавить охватившую их дрожь — что-то тяжелое скользит по полу под столом.       Царский трон Волан-де-Морта постепенно начинает захватывать огромная змея. Она размеренно поднимается, как будто конца пресмыкающейся нет, пока в конце концов тяжелой тушей не укладывается на шею своего хозяина. Длинное туловище у нее толщиной точно с мужское бедро, глаза вертикальными прорезями зрачков не мигают, лишь изредка закрываются. Волан-де-Морт, не отрывая взгляда от Драко, гладит тварь крючковатыми пальцами, порой задевая нежную чешую острыми ногтями.       — Я… я вас услышал, Повелитель, — как же Драко желает вырвать себе язык в жалкой попытке перестать называть это нечто «Повелителем». В каком-то месте это выше достоинства парня, но с другой, более правильной и приземленной стороны, это не то, чего хочет именно он, Драко Люциус Малфой.       Удовлетворенный ответом, Темный Лорд отводит взгляд, снова выбирая жертву. Крепкий мужчина с длинной бородой старательно делает невозмутимый вид и контролирует каждое движение, дабы ненароком не привлечь лишнее внимание. Тонкие губы нервно сжимаются в тонкую полоску, а впалые глаза внимательно разглядывают узоры на темно-зеленых обоях поместья.       — Нотт, как ваши дела с Романовым? Такой волшебник однозначно нам нужен, — Драко переводит осторожный взгляд на отца Теодора. Отец с сыном совершенно не похожи, словно Тео вовсе не родной ему. Сходство заключается лишь в грустных и пронзительных глазах.       — Ах, мой Господин, Николай очень силен, он владеет окклюменцией, и Империо на него невероятно сложно наложить, — мужской баритон в миг становится приторно сладким, льстивым. Вот в чем была непохожесть отца и сына — Теодор никогда не переступит через свои принципы, он будет твердо следовать своим убеждениям, и угождать явно не в его природе. На губах Темного Лорда застывает немой вопрос, на который мужчина стремительно отвечает: — Мы решились переключиться на его супругу.       — А дочь? — костлявая рука еле подрагивает в воздухе, как бы подталкивая собеседника поскорее ответить. — Девочка учится с твоим сыном, не так ли?       — Да, они однокурсники, — Нотт-старший не глупый мужчина и прекрасно понимает, к чему клонит Повелитель. Однако он знает наперед, как отреагирует Теодор, с которым уже несколько месяцев не общается. В комнате повисает тишина. Нотт обдумывает, что сказать и как поступить, решая в конечном итоге вовлечь своего сына. — Я понял, все будет сделано.       Фигурирующая фамилия кажется Драко знакомой. У него нет уверенности в правильности своих суждений, однако мысль о том, что Николай Романов — отец Мадлен, он решает обдумать позже. Слова Нотта-старшего становятся завершающими, и Драко бесконечно счастлив наконец-то вернуться в такой же по атмосфере Хогвартс.

***

      Женская спальня меняется в цвете — безжизненно желтый накрывает все своим безумием.       — Мэдди, прекрати пожалуйста, — Пэнси стоит поодаль, где-то возле двери. Она с опаской смотрит на хаотично ходящую из угла в угол Мадлен. Чувство вины толкает сердце на невероятные кульбиты, ударяя о грудную клетку. Возможно, это было необдуманное и спонтанное решение, медвежья услуга с надеждой на лучшее.       — Что прекратить? — голос Мадлен грубеет, и она стремительно сокращает расстояние, становясь практически вплотную к подруге. Покрасневшие белки глаз и черные зрачки бегают по лицу Пэнси, выискивая что-то, словно бродячие собаки. Она стоит настолько близко, что шатенка может увидеть неровности и мелкие высыпания на молодом лице. Паркинсон тупит взгляд, но страх свой не показывает, стойко перенося вдруг охвативший ее незримый холод. — Что прекратить, незабудка?       С каждым днем находиться с падшим на самое дно близким человеком становится все более гнусной пыткой. И сейчас перед ней Мадлен, готовая на все ради очередной дозы злополучных семян. Синяя, как у мертвеца, кожа подруги пропускает фиолетовые пульсирующие вены. Другая сторона блистательной монеты аристократического титула. Там в низменном притоне человеческого грехопадения сокрыт сундук Пандоры, готовый вот-вот открыться.       — Я спросила, что хватит?! — Мадлен срывается на крик, когда не слышит ответа. Тонкие руки поднимаются на уровень ушей Пэнси, и ладони сжимаются в кулак с невообразимой для девушки силой. Раскаленный воздух проходит через зубы Романовой, и та резко отходит в сторону стола, принимаясь по новой искать коробочку.       Ведьма рьяно выдергивает каждый ящик письменного стола. Дерево с глухим стуком падает на ковер, издавая жалобные звуки. Пергамент разлетается и снегом оседает на мощеный пол. Хрустальная чернильница разбивается вдребезги, оставляя уродливые кляксы где придется. Очередь доходит и до шкафа: одежда комками взлетает и тут же приземляется на пол или на кровать. Мадлен не контролирует накопившуюся ярость, рвет и ломает все, что попадает под руку, не смотря даже, кому принадлежит та или иная вещь.       — Сука! Где они? — вейла наклоняется и смотрит под кроватью, конечно же, там ничего не находя. — Где они, Пэнси?!       — Мэдди, мы с Дафной любим тебя, пожалуйста, прекрати, — голос Пэнси балансирует на незримой для всех грани. Зеленые глаза застилает прозрачная пелена подступающих из-за страха слез. — Мы поможем завязать, и тебе станет легче.       Слова будто отказываются составляться, а рот — выговаривать их. Выходит неуверенно и даже как-то жалостливо. Пэнси, несмотря на зависимость Мадлен, очень ею дорожит. Каждый рык и стук трескающегося дерева обращает к наполненным солнечным светом воспоминаниям. Боль от происходящего отчаянным стуком ухает в сердце, готовом разорваться в любую секунду. Пэнси отказывается верить в то, что Мадлен окончательно потеряна в круговороте всепоглощающего дурмана, верить в то, что это истинное лицо ведьмы.       В проеме показывается фигура изумленной Дафны, которая медленно оглядывает полнейший хаос в комнате. Нижняя губа слегка подрагивает — девушка боится задать интересующий ее вопрос. Она хлопает ресницами, и в горле застревает ком, не дающий прорезаться тонкому голоску.       — Как тебе, Дафн-и? — жуткая усмешка мертвеца и горящее безумие закутывают блондинку в паучью ловушку. Цветок прикрывает рот ладонью, чуть пошатнувшись. Взгляд замирает на разъяренной Мадлен. Темные пряди каштановых волосы торчат в разные стороны, будто через ее тело прошелся разряд электричества. Кожа ладоней пульсирует от кровавых полулунок, оставленных короткими ногтями. Струйки крови рубинами становятся, разрезают отблеском граней гнетущую атмосферу. — Да тебе нужно переспать с дюжиной, чтобы я бросила, слышишь, Дафн-и? Но если нет, то тогда и вправду получится, что я хреновая подруга.       — Пожалуйста, остановись… — шепот теряется в шумном дыхании Дафны. Фарфор краснеет, и глаза стекленеют от нарастающей тревоги. Это и вправду происходит. Дафна до последнего верила, что Пэнси не сделает этого и последствия не зайдут настолько далеко.       — Мэдди, заткнись! Что за бред ты несешь?! — Пэнси не выдерживает. Голос сталью разносится, жалит в самые незащищенные места. Она сжимает челюсти и сдерживает себя, чтобы просто не сорваться от бушующего через край отчаяния.       — А то что, ударишь? — Мадлен подходит к подруге ближе и толкает ее к стене. Усмешка не спадает с покусанных губ, что злит Пэнси еще сильнее. — Так ударь меня, чего ты ждешь?       — Мэдди, хватит! Не позорься! — Дафна в слезах хватает ведьму за локоть, пытаясь оттащить от Пэнси. Барнс пихает Дафну, и та приземляется у основания кровати, больно ударяясь копчиком. Девушка шипит от боли, но сказать ничего не может. Окружающий мир плывет от нескончаемого потока горячих слез.       Громкий шлепок по щеке вибрацией отдается в костях. Мадлен еле успевает понять, что произошло, как Пэнси, сжимая ее предплечье, выталкивает подругу из комнаты и захлопывает дверь. Тело стукается об острые камни коридора, но движимая ломкой ведьма бьет кулаками в дубовую поверхность.       — Где мои семена?! — орет Мадлен, не щадя голосовых связок. Прострелы от каждого удара в дубовую дверь пронизывают все конечности, однако останавливаться она не собирается. — Что ты с ними сделала?!       Незабудка моментально накладывает запирающее заклинание и подходит к Дафне. Пэнси целует ее в лоб и утирает реки из слез. Она прижимает ее к себе, норовя спасти от любой невзгоды, будь это даже их близкая подруга.       — Может, скажешь, как мне жить?! — Мадлен прислоняется к двери и со всей силы наваливается на нее в жалких попытках открыть. — Ты хочешь, чтобы я завязала?! — в какой-то момент кольцо на костлявой руке жалобно испускает свет и открывает массивный проход. Вейла вваливается в комнату и коршуном кружит вокруг подруг. — А что мне остается? Что мне еще делать? Что мне делать по-вашему?       — Мэдди, пожалуйста, — у Пэнси сил противостоять больше нет. Дафна сжимает уши, чтобы только не слышать крик гиены. Она изо всех сил старается сосредоточиться на своем скачущем дыхании.       — Это вы меня не узнаете? Я сама себя не узнаю! Да я, блять, сама не своя! — плюшевый медведь противно пищит, и Мадлен злится еще сильнее, кидая несчастного в девушек. Она яростно шипит сквозь зубы, выпучив глаза, чтобы захватить больший обзор комнаты. Надежда найти «любимицу» не угасает. — Куда ты их дела, Пэнси? Ты хочешь, чтобы я изменилась? Я тоже! Ненавидишь меня? Я тоже! — ведьма второй раз наклоняется и смотрит под кроватью Пэнси, очевидно, ничего там не находя. — Где коробка, мать вашу?!       В какой-то момент все затихает, и на плечи Мадлен сваливается непосильная горечь о содеянном. Она бредет к выходу, опираясь о поцарапанный косяк и оседает возле него. Карие глаза смотрят в потолок, а в ушах стоит гул участившегося дыхания. Мадлен задыхается, захлебывается в нескончаемом потоке собственных слез. Одна мысль о том, чтобы напрячь сто семьдесят две мышцы, чтобы пройти тридцать шагов, упасть на холодный камень и пустить все на самотек, повторяя это каждый день до конца жизни… Одна эта мысль превращает саму идею жизни в бесконечную, жестокую шутку. Но самое худшее в зависимости вот что — даже если Мадлен понимает, что с ней, то не может это остановить.       — Я хочу завязать, просто пока не получается. И я, я.. я так больше не могу, — окровавленные ладони омывают лицо, смазывая кровь и слезы в единую массу. — Простите, простите, что напугала.       Ведьма смотрит на подруг и быстро отворачивает голову. Дафна разжимает уши, выводя мысли из неразберихи. Мышцы на лице Пэнси расслабляются, и теперь смотреть на извиняющуюся Мадлен вдвойне больней. Пальцы сжимают черные волосы у самых корней, натягивая до неприятных покалываний кожи. Так паршиво, что Пэнси жмурит глаза в попытке отогнать наваждение.       — Я просто не знаю, что делать, — еще один вздох. — Прости, Дафна, прости ради Мерлина, — ладонь стискивает синюю ткань школьной рубашки, и та тихо хрустит. Из наполненных глаз Дафны одна за другой скользят слезинки, исчезающие в ее спутанных светлых прядях. Пэнси смотрит молчаливо, борясь не то с разумом, не то с сердцем. — Простите, только скажите, где семена.       Мадлен вымученно смотрит на подруг в надежде узнать, где заветная коробочка. Покрасневшие изумруды расфокусированно глядят исподлобья, а сухие губы замирают в форме буквы «о». Внутренне она молится на сознательность и добросердечность Пэнси, но у той кадык дергается вверх-вниз, сдерживая вырывающийся из недр ком.       — Пэнси, где коробка?! — Мадлен порывается вперед, ударяясь плечом о дверной косяк. — Черт! — ведьма резко встает и бьет кулаком о стену. Тупая боль пронзает кисть, однако девушкой по новой обуяла злость. — Куда ты дела сраные семена? Я же знаю, они где-то здесь!       Мадлен волчком кружит по комнате, разбрасывая вещи. Настольная лампа со свистом слетает и громко бьется о холодный камень. Острые осколки разлетаются в разные стороны, и Барнс не боясь босыми ногами идет по ним. Жалобный хруст и пылающие порезы не останавливают, напротив, раззадоривают. Пэнси смело встает, поднимая попутно Дафну. У блондинки ноги подкашиваются, а руки с натиском сжимают предплечье Паркинсон.       — Где мои семена?       — Я спустила их в унитаз.       Мадлен заторможено моргает длинными ресницами в жалких попытках переварить сказанное Пэнси. Она опускает взгляд, после поворачивает голову куда-то в сторону. Уголки ее губ опущены в печальной гримасе даже не от злости, а от некой.. обиды? Укол медленным нажатием штопора вливает чувство предательства, которое сантиметрами расползается по всему напряженному телу. Свет оставшихся свечей грубо падает на мертвецкое лицо, и видится, будто от ломки Мадлен постарела на несколько лет сразу. От озверевшей фурии следов не остается, она разочаровывается.       — Тебе, кажется, стыдно, Мэдди. Тебе стыдно, потому что все услышали все, что ты говорила, — Пэнси усаживает на уцелевшую кровать Дафну и подходит к волшебнице. Широкие брови Мадлен сводятся к переносице, образовывая толстую межбровную складку. Губы плотной полоской сжимаются в попытках унять рвущиеся на свободу гневные слова. — Не плачь. Прими все то дерьмо, что ты сказала, — Пэнси больше не боится Романову, однако чуть позже она, возможно, будет жалеть и пытаться исправить положение. Девушка шмыгает носом и сжимает посильнее челюсти.       — Пошла ты.       Мадлен буквы выплевывает, брызжа слюной. Она не может принять сказанные подругами слова. Ее буквально трясет от накатившей по новой ярости и разрывающегося от избытка эмоций мозга. Последний не был готов к такого рода атаке, а потому всеми силами кидает Мадлен в круговорот нескончаемого потока мыслей. Липкая черная слизь в форме рук вылезает из закромов, углов и щелей, утягивая ведьму в свои сети. Соленые капли стремятся вниз, и копна растрепанных волос дергается. Мадлен отступает назад голыми пятками по стеклу и хватается за стены, просто убегая. Коридор кажется бесконечным, и оставленная позади комната, наполняющаяся приходящими с обеда ошарашенными студентами, тонет в ее богарте. Девушка бежит, боясь обернуться: все сливается в единую массу черного цвета, беспросветную темноту. Ступни оставляют на холодном камне красные смазанные отпечатки, но это такая мелочь по сравнению с бешено стучащим сердцем, которое предпринимает двадцать пятую попытку сломать хрупкую грудную клетку. Органу там невероятно тесно и страшно от надвигающейся реальности.       Но руки настигают и сжимают до хруста костей. По ушам бьёт мужской голос и звонкая, отрезвляющая пощечина. Яшма глаз Теодора в тревоге рыскает по синему лицу Мадлен, улавливая движение каждой дергающейся мускулы. Ведьма смотрит на него и ничего не понимает: мир вокруг по новой приобретает тусклый желто-зеленый цвет, и разум понемногу возвращает контроль над телом. Мадлен смотрит на Теодора и в какой-то момент осознает, что с этим пора что-то делать. Это просто напросто не может так продолжаться, потому что еще один такой выкрутас она попросту не выдержит. Граница сказочной страны закончилась после третьего похода в дебри розового леса и оправданий своей собственной глупости. Она безмерно жалеет обо всем сказанном несколькими минутами ранее, однако сожалениями ничего не исправить.       Улыбка с лица Блейза быстро спадает, и он оседает на подлокотник рядом стоящего дивана. Ему впервой видеть настолько тяжелую сцену, когда бабочка бьется в агонии начавшейся ломки. Мулат за их недолгое общение считает Мадлен ведьмой умной и сильной, способной на великие открытия. В голове всплывает маломальский душевный порыв, вышедший случайно.       «Блейз много думал над своей дальнейшей судьбой, чего старательно избегал. Ему не хотелось, как Драко или Тео, продумывать все на несколько шагов вперед и мыслить о будущем. А будет ли оно вообще? Юноша сделал глоток ядреной смеси и вытер тыльной стороной ладони пролетевшие мимо капли. Он чувствовал себя самым грандиозным идиотом, сидя в туалете плаксы Миртл, жадно прикладываясь к бутылке посреди учебного процесса. Призрак в такие моменты предпочитала не лезть на рожон, не заглядывать в душу загнанных в ловушку разума студентов.       Входная дверь со стуком открылась, и звук небольшого каблука эхом разнесся по мраморным плитам. Блейз замер и медленно убрал горлышко бутыли от губ. Слюна скатилась по стенкам пищевода, двигая вверх кадык. Парень внимательно слушал, и по хаотично резким движениям определял, кто за тонкой перегородкой туалета. Несильные удары по крышке унитаза явно чем-то легким, за которыми последовал скрежет и громкое шмыганье. «Мадлен», — безошибочно определил он. Парень крепкой спиной почувствовал, как хрупкая фигура навалилась на мнимую ограду, поднимая голову к арочному потолку.       — Почему ты начала употреблять? — Блейзу правда было интересно, что сподвигло столь красивую внешностью и с яркой харизмой девушку свернуть с начищенной богатыми родителями дороги. Мадлен голос чужой узнала и с минуту молчала, думая, что ответить, потому что возвращаться обратно было чертовски трудно.       — Это был шестой курс, кажется, начало сентября, — Мадлен сделала паузу и прикрыла глаза. — Те каникулы выдались самыми дерьмовыми, у матери начались какие-то приступы, и я попадала под раздачу. Черт, у меня были панические атаки каждую ночь, — ее голос от каждого произнесенного слова дрожал, а глаза набухали от слез. — И тогда все праздновали победу Уизли в квиддиче, я тоже пошла, потому что в общем и целом мне было плевать, кто выиграл, но Гермиона была слишком настойчива, — губы мулата растянулись в пьяной полуулыбке. Ему было странно, даже в какой-то мере дико, слышать о том, что чистокровная слизеринка общается с заучкой-грязнокровкой Грейнджер. Блейз сделал себе пометку о том, какая все-таки Мадлен оторванная от их факультета. — Там я познакомилась с Диего — красивый до одури пуффендуец. Он сделал дорожку и предложил мне, а я, слишком падкая на красоту, не смогла ему отказать, — ведьма косо усмехнулась и шмыгнула покрасневшим носом. Она поджала к себе колени и старалась удержать равновесие на белом друге. — Я занюхнула, и в это же мгновение закончился весь запас кислорода, будто бы я задыхалась. Мне стало страшно, думала позвать на помощь, но не хотела обламывать всем веселье такой мелочью. Но знаешь что? — Блейз сделал глоток, но спиртное уже утратило свой былой вкус спасения, потому что Мадлен это не помогло. — Потом все засияло красками, оковы слетели, и мысли хлынули потоком. Я ощутила все годами запертые внутри самой себя эмоции. Это было то самое чувство, что я искала всю свою жизнь, сколько себя помню. Потому что внезапно весь мир затих, и я обрела покой в своей собственной голове.       Хриплый голос девушки затих. Горечь, оставшаяся на языке, последней каплей скатилась в пустой желудок. Какой бы падшей ни была Мадлен в глазах всех окружающих, сейчас, сидя с ней в туалете, Блейз понимал ее, как никто другой. Она — показательный пример того, что в конце концов изо дня в день мы боремся со своими страхами. Только порой они слишком сильно затягивают в свой лабиринт».       Светлые брови Драко сводятся к переносице, нависая над глазами грозовой тучей. Из коридора, ведущего в спальню девушек выходят Пэнси и Дафна — обе опустошенные. Незабудка поднимает голову и обессиленно утыкается в плечо блондина. Сердце сжимается, и он обнимает ее против своих собственных принципов, потому что зеленые глаза Пэнси жалостливо просят этого. Малфою очень сильно хочется ударить Барнс, но он сдерживает себя, несмотря на утреннее собрание в Малфой Мэноре, которое окончательно испортило ему настроение на весь оставшийся день. Дафна видит Теодора и порывается к мужскому телу в надежде ощутить безопасность, но юноша останавливает ее взглядом — янтарь превращается в бурсит. Дафна тушуется и падает на диван, закрывая лицо руками. В ней зарождается назойливое чувство несправедливости.       Взлеты прекрасны, но… падения — чудовищны.