Нулевой аркан

      За обеденным столом Драко вглядывался в лицо каждого студента. У него оставались жалкие две недели, за которые нужно было найти иголку в стоге сена. Никто в здравом уме не стал бы рассказывать о своем даре направо и налево, как и пытаться привлечь лишнее внимание к своей персоне. Драко пытался разобраться с замыслом Темного Лорда изо дня в день: прорицатель многое знает и видит, его сила — ключевой козырь в руках короля на шахматной доске. Но Драко так слабо во все это верилось. Пэнси к еде практически не прикасалась, лишь изредка поднимала взгляд на задумчивую фигуру Драко. Он в оживленном разговоре Теодора и Блейза не желает участвовать, а только отрешенно ковыряет вилкой в овощах. На осунувшемся лице тени черными линиями ложатся, и, кажется, будто светлые глаза юноши заливаются беспросветной тьмой. Пэнси пробовала бороться со своим внутренним желанием прикоснуться к леденящей пальцы коже, чтобы только согреть, дать понять, что все его проблемы она готова взять на себя. Однако разговор с Мадлен не вовремя всплывает в голове, и Пэнси под столом сжимает ладонь в кулак.       Левая рука подпирает щеку, кудри мягкими волнами льются по худой спине, и их от наклона головы слегка заносит. Дафна после случая на прошлой неделе совсем поникла, зачахла. В тот самый миг она понимает, что многое ей придется пересмотреть, даже заменить. Девушка думает: «А стоит ли игра свеч?». Готова ли она бороться за толику внимания Теодора, когда взгляд агатовых глаз направлен не на нее? Гринграсс сказать «нет» не может, потому что Теодор прочно засел спасительным образом в ее голове, и он правда стоит всех ее слез и сердечных переживаний.       Мадлен хмурит темные брови, безуспешно силясь понять витающие вокруг их компании сожаления о неразделенной любви. Хотя, куда ей думать о высоком. Вот уже пятый день как она завязала. Безусловно, переживать ломку, поставленную на повтор, сложно, да и рано говорить о чем-то героическом. Получается, правда, плохо, и в такие моменты Мадлен ищет Теодора, и они вместе выкуривают по одной сигарете, съедают плитку шоколада и делятся впечатлениями о прочитанной главе романа или просто молчат, склонив головы в одном направлении. Ведьма все еще чувствует себя виноватой перед друзьями, перед всем гребаным миром, который обрушил на нее все дерьмо разом. Ладони последнее время не жжет, и Старшие благополучно затаились, не желая рассказать даже самые жалкие сплетни. Мадлен порой кажется, что она не прорицатель и все это одна большая галлюцинация, что все это ей видится, и нет никаких карт или видений. Девушка пару раз порывалась рассказать все профессору Трелони, но всегда одергивала себя от этой идеи, считая, что все это бред, возможно, из-за матери сама все отрицала и старательно отнекивалась.       Когда Драко после строго выжданных 10 минут на обеде встал, Пэнси пошла за ним в надежде поговорить и немного разгрузить парня. Сколько бы раз Мадлен ни была права, от своего сердца Пэнси отречься не может. Малфой слежку за собой замечает, а потому резко разворачивается, и шатенка слегка дергается назад. Он смотрит на нее с минуту и только потом натужно выдыхает спертый воздух.       — Пэнси, прошу, мне нужно разобраться со всем в одиночку, — Драко смотрит в ее зеленые глаза и просто тонет в своем отражении. Она ценна ему, но сердце в унисон стучит не с ней, другой, такой далекой и непостижимой. У них одна тайна на двоих и уговор, если не пакт о неразглашении.       — Вдвоем будет быстрее, и ты сможешь с этим покончить, — на ее круглом лице появляется вялая улыбка. Волшебница подходит к нему ближе и все забывает, вся напущенная смелость куда-то испаряется, и перед глазами только он, как спасательная шлюпка. Проходящие мимо студенты заняты своими проблемами и громогласными лозунгами гриффиндорцев — двух ярких представителей Слизерина возненавидеть всегда успеют.       Парень сдается, и они вместе неспешным шагом идут по длинным коридорам. Разумней было бы наложить какое-нибудь заклинание, показывающее ауру каждого волшебника, однако его попросту нет, а разрабатывать свое слишком долго и муторно. С чего начинать поиски, Драко не знает, но решает попробовать получить хоть какую-то информацию от преподавателя Прорицания.       Женщина предпочитает уединенную комнату наверху Северной башни. Круглое помещение с множеством занавесок, с небольшими овальными столиками и лежащими рядом подушечками. От настольных ламп исходит приглушенный желтоватый свет, который тонет в красных шторах. Массивные куски ткани, точно привезенные из Марокко, не пропускают дневного света, погружая комнату в багровый полумрак. Драко слабо помнит, когда в последний раз в классе открывались окна, — благовония забирают весь свежий воздух и масляными отпечатками остаются на одежде.       — Профессор? — студенты заглядывают в комнату, осторожно осматриваясь. На своем привычном месте сидит женщина, держа в сморщенных руках старый фолиант. Толстые линзы круглых очков вмиг оказываются на двух вошедших студентах. Кисточки на потрепанном платке, который плотным обручем повязан на голове, дергаются при движении, как и пышная копна растрепанных русых волос. Тонкие губы замирают в изумлении, а зрачки серо-зеленых глаз расширяются. В ее взгляде чистое безумие, какое Драко и Пэнси видят в разгоряченном очередной дракой Теодоре и движимой ломкой Мадлен.       — Не ожидала увидеть вас здесь, мисс Паркинсон и мистер Малфой. Что вас привело ко мне? — Драко обреченно выдыхает и, пропустив шатенку вперед, закрывает дверь. Они спускаются по узкой лесенке и встают прямо перед волшебницей. Юноша чувствует себя самым большим глупцом, не знающим, что делать, как подступиться к столь странной для него самой теме.       — Профессор, знаете ли вы, как в толпе найти прорицателя?       Вопрос явно застает женщину врасплох. Она хмыкает и соединяет ладони на уровне губ, впадая в раздумья. Во всей магической Англии Сивилла знает лишь двоих прорицателей на этом столетии — себя и некую светскую даму по имени Алия. О ней провидица узнала из еще своих коротких видений, когда та только переехала в Великобританию. Трелони не знает точно, кто такая эта Алия, но то, что она вхожа в высший свет и красива, видела в туманном пророчестве.       — Найти прорицателя весьма трудоемкая задача. Как правило, такие волшебники хорошо владеют оклюменцией и посторонних в свои мысли не пускают. Они ничем себя обычно не выдают, разве что говорят порой всякий бред, — Драко усмехается и утирает указательным пальцем нос — профессор точно говорит про себя. — Но с маленькой долей удачи прорицателя можно распознать по цвету магии и глазам. Необычные цветовые сочетания радужки могут многое рассказать о владельце, если только ты в этом разбираешься, — Сивилла делает неоднозначную паузу, покручивая в пальцах крупные бусины украшения. — Аура провидца всегда имеет строго определенную раскраску — полночная заря, как бы выразились маглы.       Профессор взмахивает палочкой и проводит по воздуху, вычерчивая не то руны, не то загадочно странное. Но под сводчатым потолком появляется маленькая темно-пурпурная птичка. Малиновка разносит свой звонкий и красивый голос по всему классу. Пернатая наделена способностью менять тембр и тональность, что умело демонстрирует перед всеми. Пэнси и Драко видят колоссальное различие между их с Сивиллой патронусами: совершенно другой цвет и след от магии, уходящий почти что в черный. Им такое видеть впервой. Птица их своей живостью завораживает и не отпускает до последнего. Ее пение теплотой отзывается в застывших душах студентов, которые, не веря своим глазам, жмурятся, а Драко сводит светлые брови. Трелони совсем не помогает, напротив, накидывает гораздо больше вопросов.       — К сожалению, это все, что я вам могу сообщить. Но можете попробовать поискать некую Алию, она тоже провидица.       Они уходят сильно загруженными. Драко устало трет ладонью лицо и проводит по взлохмаченным платиновым волосам, зачесывая их по привычке назад, но те непослушно возвращаются обратно и спадают на глаза. Пэнси оглядывает массивную дверь, оставленную позади, и не может вспомнить, где слышала это имя прежде — точно иностранное, совсем не здешнее. Волшебница мотает головой и спешит за удаляющимся Драко. Предстоит перерыть всю школьную библиотеку.

***

      Попасть к Горацию Слизнорту на занятие по Зельеварению — предел мечтания любого студента Хогвартса. Хороший преподаватель, дающий бесценные знания. Многие замечают, как класс становится все более мрачным, унылым и внешне копирует кабинет профессора Снейпа. Заставленное огромными бутылями и нескончаемыми полками с ингредиентами помещение душит своей теснотой. Пять квадратных столов, потрепанных временем, и, однозначно, студентами, своей хлипкостью доверия не внушают совсем. На черных котлах неглубокие царапины и тонкий слой пыли, будто украшающая поверхность декорация.       Но, несмотря на гнетущую атмосферу класса, Теодор с большим удовольствием и рвением перешагивает порог, проходя к своему столу. Он с воодушевлением открывает блокнот и пером старательно выводит всплывшие моменты из специализированной литературы, которые в рваном порыве ложатся на бумагу. Избранные профессором Слизнортом студенты смиренно ждут преподавателя, разрешая себе перекинуться парочкой фраз.       Мадлен заходит последняя, приковывая к себе много ненужного внимания. Долговязая девушка в белой блузке и повязанным на поясе юбки в качестве ремня галстуком взвинчивает студентов с других факультетов. Не то чтобы Мадлен была сверхпопулярной личностью.       — Эй, Мадлен, не хочешь сделать кое-что за партию семян? — рослый парень с жесткими блондинистыми волосами характерно подставляет кулак к скуле и проводит языком по внутренней стенке щеки. Это вызывает сдавленный смех, намеренный показать змеиному факультету, что львы в приоритете.       Ведьма, не поднимая головы, ставит учебные принадлежности рядом с Теодором. Рядом сидящий Блейз поочередно щелкает фалангами в предупреждающем знаке: Мадлен одна из них, и такое отношение к ней непозволительно, несмотря на ее репутацию. Но больше всего пошлая шутка не нравится Нотту. Его нарастающую бурю выдает чернеющий янтарь радужки и бледнеющие костяшки, крепко сжимающие перо. В своей извращенной голове Теодор произносит несколько непростительных.       — Маклагген, сделай одолжение и закрой свой рот. Решай свои детские проблемы сам и не забудь папочку попросить, — Мадлен устало выдыхает сырой воздух и поднимает пустой взгляд. Ей совершенно не до тупости сокурсника. Тело пробирает неизгладимый холод, а во рту самая сухая пустыня — постоянно хочется пить. Она с трудом концентрируется на занятиях и домашних заданиях, во время диалога с кем бы то ни было молчит и смотрит в одну точку, снимая и вновь надевая волшебный перстень на безымянный палец. Последние месяцы Мадлен принимала три, если не пять раз за день, а тут резко прекратила с навязчивой мыслью завязать.       Маклагген замолкает, неловко потирая нос. Ему думается, что все вокруг идиоты, раз промолчали и никак не попытались поставить на место ведьму, водящую дружбу с компанией Малфоя. Больше всего гриффиндорец питает отвращение к Теодору. Одно слово кареглазого шатена вызывает в нем необъяснимую агрессию и желание смазать самодовольную ухмылку с лица змееныша. Причина есть, правда, сидит она сейчас на занятии по Астрономии.       — Добрый день, студенты! — в класс спешно заходит очень толстый, низкий старик с лысой головой и пышными моржовыми усами. Мадлен этого мужчину не особо жалует, и весь находящийся рядом Слизерин с ней солидарен. Внешний вид профессора отталкивает, но Мадлен ходит на эти занятия ради эксклюзива, который заполучить в обычной библиотеке весьма проблематично. — Кто скажет мне, что такое антидоты?       Он бегло оглядывает студентов, и взгляд застывает на Забини. Парень сжимает губы в полоску, перерывая все хаотично расставленные ящики с накопленными за время обучениями знаниями.       — Антидоты — вещества, нейтрализующие действие ядов и ядовитых зелий полностью или частично, — удовлетворенный своим ответом на столь очевидный вопрос Блейз оглядывает рядом стоящий стул, где обычно сидит Драко. Но его нет, и это не то чтобы странно.       — Отлично! Итак, давайте продолжим…       Дальше Мадлен совершенно не слушает, уходя в свои мысли. Она взглядом провожает каждый завиток, ловко выходящий из-под белого пера Теодора. Падающие на лоб крупные кольца кудрей слегка приподнимаются от неожиданных движений головой. Он будто ничего не видит перед собой, полностью поглощенный в учебный процесс. Раны спустя недели после драки практически скрылись, оставаясь лишь белесыми полосами на его смуглой коже. Мадлен думает, сколько носов было сломано, и расплывчатый ответ ее не то чтобы удивляет. Несмотря на постоянное спокойствие и маску вселенской скуки, Теодор, в отличие даже от самой Мадлен, выглядит живым. Его карие глаза горят, и там необъятная страсть, неутолимая жажда к познанию человеческого бытия. Амбиции семьи Нотт никак не мешают юноше достигать своих целей и вкладывать в свою голову довольно-таки противоречивые по сравнению с политикой главы семейства и в принципе всего окружения Теодора взгляды и принципы. В их симбиозе Мадлен чувствует себя тем самым плохим другом, хотя не уверена ни в чем, что касается именно его. Годами воздвигаемая стена разрушается с каждым словом и касанием шатена, с каждым понимающим взглядом яхонтовых глаз.

      ***

      Ночь дает передышку всем волшебникам. Под темно-синим куполом одни засыпают, а другие мучаются от бессонницы и строят планы по захвату мира. Это звучит словно магловская игра, но это всего на всего поэзия и использование красивых метафор.       Зло не дремлет, ему не нужны паузы для осознания и принятия окружающей обстановки. Нет такой категории, как плохо. Плохо и хорошо — это сказка. Общество развилось до того, что значения эмоций связывают со стратегией выживания по законам прошлого. Люди приспособились видеть божественное в полезном. Добро не есть истинное хорошо, зло не есть истинное плохо. Не каждому дано быть собой. Все пленники собственных убеждений. Однако злодейство носит много масок, и самая опасная — маска добродетели.       И сколько не живи, понять тот или иной поступок человека порой сложнее, чем поймать золотой снитч. Жизнь не подобна игре в небе, здесь нет четко выстроенной тактики. Ты по новой учишься элементарным вещам, например, абстрагироваться от сложившейся ситуации и думать в неопределенной группе. Люди стремятся достичь невероятных высот, стремятся успеть все за свою непродолжительную жизнь, которая в любое мгновенье может оборваться. В различных книгах поднимается эта тема, но во всех ли этих книгах говорится, как не оплошать и обойти все препятствия без каких-либо последствий? В конечном итоге, человек любит свои желания, а не желаемое.              Разумеется, это нелепость — жизнь по своей природе извилиста и полна сюрпризов. Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Весь мир соткан из этого полотна. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут сосредоточен весь обман. Если появится человек счастливый и гордый, кому будет все равно, жить или не жить, появится новый Бог.       А что есть Бог в Волшебном мире? Мадлен много размышляет, только сложить ниточки воедино все никак не может.       Для маглов Бог — это что-то вездесущее, то, что может отчитать на Судном дне за нарушение правил, предписанных в Священном Писании. Ведьме приходилось бывать в магловской церкви в Санкт-Петербурге, и это сформировало в ней четкую мысль о том, что Бог есть сгенерированное отображение народа от начала его до самого конца. Никогда еще не было, чтобы у всех или хотя бы у многих народов был один общий Бог, — всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей в том, что боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то умирают они и вера в них вместе с самими народами. Чем сильнее народ, тем слабее его Бог.       Волшебники, к слову, вовсе не отличаются от маглов. Есть националисты, ксенофобы, женоненавистники и многие другие, просто выступают они под другими флагами. В любом обществе будут складываться разные видения и мнения, жесткая диктатура, к которой так стремятся Пожиратели Смерти и сам Темный Лорд. Мадлен представляет, что геноцид постигнет каждый уголок планеты, если «избранный» не сумеет убить Верховного. Не будет больше привычного всем мира, другая утопия отобразится перед глазами. Они разбираться не будут: всех полукровок и маглорожденных кинут в Азкабан или будут забавы ради держать на привязи в качестве дополнения к домашней обслуге, а дальше каждый станет сам за себя. В каком-то смысле Мадлен благодарна картам и своему дару за то, что такого предсказания еще не было.       Мадлен повезло родиться с «золотой ложкой» во рту, повезло во многих аспектах, по мнению окружающих ее людей. Однако родиться одной из Уизли тоже не кажется плохой идеей. Порой их радостный смех и искрящиеся глаза выбивают ведьму из колеи. Рыжему семейству не нужно прокручивать каждый час план по спасению своих затхлых личностей, не нужно пытаться вытащить себя из циклически повторяющегося дня. Не то чтобы она пыталась приуменьшить их проблемы, но серьезных ментальных установок у таких волшебников зачастую попросту нет. Они самоотверженные, добрые и эмпатичные, и причина проста как мир — родители их любят. В этом и заключается все богатство, это ставит их на много ступеней выше, чем, например, семью Малфоев и Гринграсс с их хорошей родословной. У них нет рамок: каждый волен поступать по-своему, по порыву своего горячего сердца. Семья — это не те, кто тебя балует и следует всякому твоему капризу. Это те, кто сражается за тебя, те, за кого сражаешься ты.       Дафна впервые за долгое время не может уснуть. Она ворочается с бока на бок в попытках принять положение, дающее заветный сон. В комнате стоит тишина: Пэнси однозначно спит, а Мадлен, скорее всего, читает одну из многочисленных книг. Девушку поражает, как Барнс успевает столько читать и не впадать в мучительные думы от увиденного. Не то чтобы позиция Дафны — «дурочка», но ей куда легче загружать голову обыденными вещами, которые не приносят душевной боли, которые не оставят после себя очередное горькое послевкусие.       Ткань ночной сорочки шуршит, пока тело весьма тяжело поднимается с широкой кровати. Босые ноги осторожно ступают по холодному камню. Она оглядывает напряженное лицо Пэнси, зная, что по новой ей снится мучительно — сладостная нега конца счастливой истории, которую та сама пишет каждую ночь в своей голове.       — Не устала читать? — задавая этот вопрос, Дафна заведомо держит наготове ответ Мадлен. Черноволосая ведьма поднимает голову и с постоянно сопровождающей ее лицо усмешкой смотрит карими глазами. Дафна не держит обиды на подругу, в конце концов, научилась прощать, но внутри все еще что-то клокочет. Остается разобраться что.       — Главное — не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном, — Мадлен по привычке шмыгает носом и кладет закладку меж пожелтевших страниц, которые слипаются друг с другом, когда толстые края книги соприкасаются. — Почему ты не спишь?       — Не знаю, честно, впервые такое, — девушка укладывает голову куда-то в область прикрытого одеялом живота Мадлен и поднимает голубые, словно самое чистое июньское небо, глаза в вышитый гобелен потолка бархатного балдахина. Вейла всегда перед сном выпускает тяжелые куски ткани из рельефных завязок, чтобы спать в полном мраке. Мадлен запускает свои длинные пальцы в пшеничные пряди, мягко массируя кожу головы. Она чувствует, как Дафна напряжена в своей длительной муке. — Что я делаю не так?       — Когда ты в последний раз была без парня?       Гринграсс тушуется. После каждого расставания она с головой окунается в нового человека, отрывает все самое дорогое и слепо идет за ним. Ей проще сунуть поводок ответственности парню, чем самой отвечать за саму себя. Дафна нуждается в этом болезненном ощущении зависимости, потому что только так чувствует себя любимой и нужной. Ей нравится, когда очередной парень владеет не только ее душой, но и телом, мыслями и поступками. А еще постоянно жаждет подтверждения своей красоты.        «Было ноябрьское утро. Уроки начинались после обеда, поэтому обитательницы комнаты не спеша собирались на занятия. Мадлен раскуривала сигарету, которую благополучно стащила у Блейза. Пэнси укладывала с помощью чар короткие пряди, чтобы те рассекали воздух при каждом повороте. Дафна уже двадцать минут стояла возле зеркала, оглядывая каждый дюйм стройного тела. Глаза впивались в незначительные растяжки или же излишнюю растительность на руках. Ладонями она проходилась по коже щек, поворачивая голову в разные стороны. И это угнетало ее все больше и больше. Зеркало будто специально искажало ту реальность, которую Дафна так старательно нарисовала у себя в мечтах.       — Как я выгляжу? — на ее вопрос занятые своими утренними делами подруги отреагировали незамедлительно.       — Превосходно! Ты же сама знаешь, Дафн-и, отлепись от этого зеркала, — Пэнси мягко улыбнулась и продолжила начатое дело. Мадлен прикрыла глаза и заторможено проскользила взглядом по силуэту девушки.       — Ты пятый раз за утро спрашиваешь, и ответ все тот же, — как же Дафне было важно услышать высшую оценку ее аристократической внешности. В ней закипала злость, которой, казалось бы, взяться было просто неоткуда. Нежная кожа лица вмиг покрылась пятнами, и комната приобрела красный цвет. — Даф, у тебя идеальное тело, и все парни от тебя тащатся. Завязывай с этим.       — Да что ты понимаешь?! Просто заткнись.       Пэнси недоуменно посмотрела на Дафну, которая громко хлопнула дверью ванной комнаты. Шатенка перевела взгляд на Мадлен. Ведьма пожала плечами и сделала еще одну затяжку. Внешность — тема для Дафны весьма тревожная, и постоянно доказывать ей ее же красоту порядком надоедало. Блондинка смотрела в небольшое ванное зеркало и через душащие слезы улыбалась, утешая себя глубоко внутри».       — Я люблю его, а он меня, — утверждение звучит шатко, неуверенно. Теодор… почему он ей так нравится? Умный молодой человек, знающий, как увлечь своими разговорами и энергией, бьющей из громко бьющегося юношеского сердца. Она даже сама себе не может ответить на этот вопрос, потому что ничего общего между ними нет, и того хуже, молчание после дежурного вопроса о прошедшем дне, нагружает и давит, а не дает умиротворение и чувство вовлеченности в мысленный диалог.       — Ты не любишь его, ты любишь созданный образ в своей голове. Даф, пойми, пора отделиться от отца. Оглянись, парни вокруг тебя никогда не станут им, и постоянное перекладывание его черт на других окончательно уничтожит тебя, — Мадлен замолкает, делает незначительную паузу, чтобы по новой собрать мысли в кучу. — Такой вот парадокс: мы совершаем подвиги для тех, кому до нас уже нет никакого дела, а любят нас те, кому мы нужны и без всяких подвигов. Если бы Теодор и вправду любил тебя, то вы бы уже встречались. Почему он снова и снова пытается избежать встречи с тобой? Даф, избыток любви — это яд, особенно если эта любовь безответная.       Мадлен права, как и в предыдущие разы многочасовых полемик. Дафна Гринграсс — папина дочка, жаждущая внимания родителя. Она готова прощать ему все, будь то измены или домашнее насилие, часто встречающееся в таких семьях. Только именно эта слепая, ни к чему не ведущая любовь подводит в конечном итоге молодую девушку к черте, к рельсам, по которым мчит скоростной поезд.       И это не история Анны Карениной — здесь нет выбора между любящим мужем и пылким любовником, но Дафна оказывается заложницей внутренних обстоятельств и неспособности принять рациональное решение.       Длинная рука в этой негласной темноте тянется к прикроватной тумбе за портьерами и вытаскивает небольшую колбу с мутным раствором внутри. Он бултыхается, ударяясь о тонкие прозрачные стенки.              — Строго один глоток, — Мадлен откупоривает деревянную пробку, и из бутыли выходят ждавшие свое время едва различимые фиолетовые клубы. Дафна приподнимается и с недоверием наблюдает за действиями подруги. — Зелье «Сон без сновидений» — весьма мощная штука и может вызвать привыкание, но эффект от нее мгновенный. Уснешь, и завтра будет легче.       Лилия поначалу смотрит с недоверием — подруга как-никак наркоманка в завязке. Потом, все-таки поняв, что Мадлен хочет помочь, осторожно берет пузырек и благодарно кивает. Она желает спокойной ночи и удаляется на свою кровать, делая заветный глоток. Приторный вкус лекарства моментально растворяется на корне языка, словно и не доходя до желудка. Веки постепенно тяжелеют, и тело накрывает невиданная доселе легкость. Все становится не важным, и Дафна срастается с кроватью в умиротворенной позе.       Мадлен выдыхает, когда наступает долгожданная тишина. Свет заклинания тухнет, книга убирается в сторону, и голова укладывается на мягкую подушку. Умереть за любовь не сложно. Сложно найти любовь, за которую стоит умереть. Вейле думается, что нет во всем этом мире человека, который познакомил бы ее с любовью, потому что она уродлива душой. Мадлен не видит в себе чего-то особенного, ибо это не дебильное клише «хорошая девочка и плохой парень, который в один миг меняется ради нее». Здесь она — плохая девочка, которой порой контролировать свою агрессию сложнее, чем выучить параграф по Зельеварению. И то, что Теодор все еще не отвернулся от нее, — большая удача, стоит полагать. Ведьма видит в нем все то, что может делать, только когда разум заперт на жалкие две секунды, тогда как он это делает ежедневно на трезвую голову. Любовь — это единственное, чем она ещё не болела.              Глобальные размышления прерывает прогибающийся под телом матрац. Мадлен жмурит глаза и осторожно поворачивает голову, удивляясь ночному гостю.              — Мне кажется, ты слегка перепутал — кровать Дафны напротив, — шепот Мадлен проходится по коже юноши табуном мурашек. Так странно — он смотрит на нее в полном мраке, но готов поклясться, что ее лицо буквально светится.       Густые ресницы веером прикрывают веки, чтобы потом снова раскрыть их. Женская грудь под тонкой тканью короткой майки плавно подымается и опускается, и видно, как небольшой живот девушки замирает в ожидании чего-то необычного. Пижамные штаны задираются от непрекращающейся возни ногами вверх-вниз, и Теодор хмурится, когда холодные ступни касаются его.       — Я пришел проверить, как ты, — Теодор не врет — может быть, отчасти. Сон не может овладеть парнем который день и сегодня, кажется, совсем на него наплевал, напрочь забыв о своем подопечном. Волшебник знает, что Мадлен ему не поверит, но убежден в том, что осуждать все равно не будет. — Ладно, просто не мог уснуть.       — И поэтому ты решил проникнуть в женскую спальню, обойдя все наложенные чары, потому что скучно? Как-то слабо верится, Тео, — губы волшебника растягиваются в привычной улыбке. Мадлен впервые называет его сокращенным именем, обходя всевозможные формальности. И Теодор не удерживается, чтобы не провести тыльной стороной ладони по ее впалой щеке. Ведьма разворачивается всем корпусом к парню, чувствуя размеренное дыхание. Апельсин в одно мгновение уносит в тишину, которой так не хватает в ее серой жизни.       Они смотрят друг на друга, и что-то щелкает тут и там, заполняя все пространство вокруг. Красные искры окружают, не давая времени на раздумья. Теодору удержать себя с каждым выдохом все сложнее, все будто уходит и подталкивает к пропасти. Он поддается чуть вперед, едва касаясь розовых губ и круглого кончика носа, — спрашивает разрешение. С каких пор Теодор Нотт спрашивает разрешение на поцелуй? Мадлен — Черная Вдова, плетет паутину для него, но он не сопротивляется, самовольно сдается в плен необъяснимой тяги. Это чувство — не любовь, но Теодор обнаруживает, что начинает по вечерам нетерпеливо ждать, когда же послышатся ее шаги по граненному камню библиотечного пола.       Она просто прекрасна и невероятно притягательна. Он будто только сейчас это начинает замечать. А может быть, раньше? Он чувствует каждое ее прикосновение даже через плотную ткань футболки, и от этой близости голова идет кругом. Нотт старательно убеждает себя, что испытывает к ней раздражение, потому разум теряется, оставляет на месте себя звериное нутро. Но это не раздражение, а природное желание, простое и необузданное. Напущенное многими годами спокойствие растворяется в ее блеклых изумрудах, и сердце стучит от ярости, возникшей от невозможности схватить эту женщину в охапку и впиться в ее рот обжигающим поцелуем. Хотеть эту ведьму неправильно по всем законам здравого смысла и светского общества, только вот нужно ли думать о морали прямо сейчас? Это Мадлен, и с ней по-другому не получится.       Вот что волновало все это время, сводило с ума. Ему так важно произвести на нее впечатление, показать, что она не огранённый драгоценный камень, который в умелых руках может засиять совсем иначе. Его язык смело и бесцеремонно проникает в ее рот, и, поддавшись его напору, Мадлен все же отдается во власть греховного искушения и более не противится. Теодор целует медленно, размеренно, растягивая каждую минуту и то получаемое удовольствие. Он не успокаивается и крадет ее вздохи, из-за чего становится трудно дышать, как бывает, когда взлетаешь на метле. Мужские руки прижимают ближе, пересчитывая шершавыми подушечками выпирающие позвонки. Тонкие пальцы Мадлен укладываются на скулу парня, не давая оторваться от себя. Она задыхается, но внутренняя жадность губит здравый смысл. Кончиком языка шатенка слизывает сладость шоколада, оставшейся заначкой в уголках губ, и в глазах Теодора появляются те самые придушенные черти, готовые к долгожданной битве за превосходство.       Едва их губы первый раз соприкасаются, Мадлен чувствует, как где-то в глубине души под слоем пыли что-то шевелится. То, что дремлет очень давно и все никак не может проснуться. Впервые она трезвая ощущает весь спектр получаемого удовольствия и всего того, что ощущает лишь под кайфом. Теодор целуется умело, уверенно и властно, он знает, как пробудить в ней осознание того, что она желанна прямо сейчас в его обжигающих кожу руках.        — Кому-то из нас, быть может, будет больно, но… — Теодор проводит большим пальцем по ее брови, словно пытаясь запомнить каждый контур точеного лица ведьмы, — я постараюсь, чтобы больно было только мне.       Если бы люди слушали голос разума, у них бы никогда не было романтических отношений. Никогда не было бы дружбы. Они бы никогда не пошли на это, потому что были циничны: «Что-то не то происходит» или «Она меня бросит» или «Я уже раз обжегся, а потому…» Глупость это. Так можно упустить всю жизнь. Каждый раз нужно прыгать со скалы и отращивать крылья по пути вниз.