Нулевой аркан

      28 декабря, 1997 год.       Коридоры Школы Чародейства и Волшебства оживают под натиском снующих из класса в класс студентов. Все сдают контрольные зачеты или исправляют оценки за уже проверенные работы перед предстоящими каникулами. Понемногу начинает казаться, что дух предстоящего Нового Года и Рождества раскрашивает напряженные лица и дарит легкое дуновение умиротворенности. Это единственное, за что многие волшебники могут ухватиться.       На заснеженном камне у Черного озера, выпуская пышные клубы морозного пара, сидит Мадлен, вглядываясь в темную гладь воды. Она смотрит на свое плывущее отражение и все прокручивает в голове прошедшую ночь. На губах запечатлен тот самый первый поцелуй, отправивший ее трезвый разум в кругосветное путешествие по поиску правильного решения. Мадлен не дура и понимает, к чему в конечном итоге это все может привести, особенно если узнает Дафна. Все стереть из памяти, забыть обещания, выплюнуть яд со вкусом предательства. Сколько дней и ночей понадобится на этот раз, чтобы прийти к меньшим потерям?       Мадлен закусывает внутреннюю сторону щеки, продолжая мучить свою душу и сердце, чтобы узнать, что чувствует к Теодору. Ей видится Теодор на привязи, на толстой звонкой цепи, не дающей сбежать от хозяина. Однако поводок невидимый, потому что юноша самовольно привязал себя и всучил другой конец Мадлен, ведьме, которой особых усилий прилагать не нужно, чтобы уничтожить все живое вокруг себя. Вчера звякнул затвор, и для вейлы игра началась по новой. Девушке не впервой своим внутренним эгоизмом давить на партнера, привязывая к своей паутине равнодушным взглядом. На круглое плечо, скрытое под толстым слоем мантии, ложится тяжелая мужская рука. Мадлен поднимает голову и удивленно оглядывает подошедшую фигуру, садящуюся на камень.       — Давно тебя не видел, — Диего плавно водит взглядом по сидящей напротив него девушке. Темные пряди собраны в небрежный пучок, в ушах аккуратные золотые серьги, еле поблескивающие в сером свете туч. Узловатые пальцы спрятаны в кожаные перчатки, точно сшитые на заказ. Ее гордый стан буквально кричит о статусе и непоколебимости в своих решениях. На впалых щеках впервые за долгое время появляется розовый румянец, который, безусловно, только красит обладательницу карих обручей с вкраплениями изумруда. Те постепенно выходят из тени дурмана и по новой вбирают в себя чужие восхищенные вздохи. И нет ничего, что выдает склонность забываться белым порошком, кроме синяков под глазами и дрожащих рук.       — Не переживай, твой маленький бизнес не рухнет, — и взор ее, прежде обращенный на водную гладь, перемещается на пуффендуйца. Ветер беспощадно треплет его странную, но модную магловскую прическу. Уши, как и щеки, краснеют алым цветом, придавая незатейливости его внешнему виду.       — Я правда за тебя переживаю, Мэдс. И черт, я безумно скучаю по тебе! — косая ухмылка Мадлен и короткий смешок звучат для Диего упреком. Это очередной повод надавить на больное место, показать, кто виноват по факту.       «Гостиная Гриффиндора наполнялась подростками, желающими лично поздравить Рона Уизли, принесшего победу львам. Все громко скандировали его имя. Самой рьяной была Лаванда Браун. Копна русых волос закрывала обзор другим, не давая и на шаг подступиться с поздравлениями к парню. Затерявшись во всей этой толпе, две хорошие знакомые наблюдали за происходящим. Гермиона сжала губы в тонкую полоску, отчего те побелели. Жгучее чувство ревности вдруг проснулось в девушке. Незнакомая сердечная боль постепенно захватывала тело, и обычно ясный разум Гермионы окутывался сплошным туманом. Мадлен, опершись о стену каменной арки, осуждающе наблюдала за страстно целующейся парочкой. Лаванда буквально пыталась съесть Рона, все больше и больше увлажняя его пасть. Рвотный позыв не заставил ждать, и Мадлен театрально отвернулась.       — Ты позвала меня поглазеть на второсортное порно? — это было скорее сюрреалистично, нежели мерзко. Смотреть на то, как Рон пытался вызвать ревность у Гермионы вместо того, чтобы сказать прямо о своей увлеченности подругой, было скучно.       — Почему так отвратительно? — брюнетка резко обернулась к слизеринке всем телом, пытаясь скрыть подступившие слезы.       — Нашла из-за чего расстраиваться. Рон уж точно не бриллиантовые украшения дарил, — Гермиона растерянно захлопала мокрыми ресницами, вникая в слова Мадлен. — Поверь, ты ничего не теряешь.       Грейнджер свела тонкие брови и руками обняла себя. Она помрачнела и задумалась над словами подруги. Рон верный друг и хороший парень, но оправдано ли то чувство, которое зарождалось в ней прямо сейчас? Их взгляды, принципы и вкусы разнятся, не сходятся в одну бегущую колею. Гермиона хочет карьеру, отстаивать права маглорожденных, хочет проверить, как далеко сможет взобраться, не сломавшись при этом. А он — большую семью и размеренную жизнь где-то за городом. И такая, как Лаванда, ему подходила больше: не имея своих желаний, она во всем потакала Рону.       Гриффиндорка быстрым шагом двинулась в толпу, чтобы найти Гарри. Мадлен же уселась на пружинящий диван, потирая уставшие глаза. Студенты галдели и громко чокались бутылками, не забывая при этом выкрикивать «Гриффиндор, вперед!». Но остаться одной ей было не суждено. Рослый парень резво уселся рядом, одаривая девушку красивой улыбкой. Он чем-то напоминал ей ее однокурсника: четкие линии лица, пронизывающий взгляд серо-голубых глаз и маска постоянного весельчака.       — Странно видеть здесь кого-то из Слизерина, — юноша усмехнулся, и небольшая родинка на скуле двинулась вверх. Он пристально осматривал собеседницу, мысленно составляя досье. Худощавая шатенка с крупными локонами, лежащими на острых плечах, скрытых под черной блузой, не могла не привлечь внимания. Ее широкие брови нависали грозовой тучей, и казалось, что она чем-то недовольна. Зубы не переставали отрывать тонкую кожицу с полных губ, наверное, от волнения. — Диего.       — Мадлен, — девушка наклонила голову и широко улыбнулась. Эта улыбка смущенной шатенки теплом отозвалась в груди парня. Диего мотнул головой, растягивая рот в ответном жесте.       Они быстро нашли общий язык. Мадлен расслабилась, совсем забыв о подруге и даже о завтрашнем тесте. Диего настолько увлек ее своими шутками и историями, что невольно душа сама потянулась к нему. Однако когда парень из кармана брюк достал мешочек с небезызвестными семенами, Мадлен напряглась. Он молчаливо под шум подростковой вечеринки принялся растирать большим пальцем горсть плодов и острым краем сложенной не в один слой бумажки сделал две дорожки.       — Хочешь попробовать?       — Что, прости? — Мадлен думалось, что ей просто послышалось. Пальцы беспокойно скользили по волосам, разделяя волны вьющихся темно-каштановых волос на отдельные пряди.       — Хочешь немного забыться?       Ведьма стушевалась поначалу, смотря в упор на идеальные черты юноши. Мадлен любила красивых людей — неважно, девушки или парни. И в какой-то момент, ведомая ослепительным очарованием, она опустила голову, зажала правую ноздрю и провела левой по гладкой поверхности стола, вбирая в носовую полость узкую белесую ниточку. Девичья голова резко запрокинулась назад, окунаясь в потаенный мир. У Мадлен не нашлось теории, чтобы объяснить происходящее. Единственное, что она могла сделать в ответ — забить на все, и продолжить. Все образы в голове меркли, и те самые голоса Старших наконец-то заглохли, переставая звенеть колоколом.       Она почувствовала, что ноздря онемела, а сразу после появилась нарастающая волна эйфории: цвета вокруг стали ярче и контрастнее, ее ладони начали потеть, а мозг только и думал, насколько ей сейчас хорошо. На ее лице всплыла довольная улыбка — все на свете казалось приятным. А когда ее пальцы случайно коснулись одежды, она ощутила, насколько хлопковая ткань была мягка. Мадлен провела рукой по своей щеке и на пару секунд прикрыла глаза, пробуя свои ощущения: ей невероятно приятно, словно тысяча мурашек пробежалась, оставляя за собой небольшой румянец, как от возбуждения. И что бы сейчас не происходило в мире, ее это абсолютно не волновало.       «Мерлин, прошу, пусть это длится вечно», — подумала девушка, тут же смутившись своей мысли».       Поначалу она позволяла себе это по субботам. Это разгоняло скуку и понемногу входило в привычку. Становилось так хорошо, что потом девушка начала делать это по вторникам, по средам... И все! Мадлен думала, что стоит захотеть, и она бросит, но это как сон. А сон нельзя остановить — он продолжается вопреки твоей воле. И вдруг она поняла, что бессильна, что нуждается в постоянной тишине в своей голове.       — Маглы называют это наркоманией, и я наркоманка. Понимаешь? — Мадлен глубоко выдыхает и смотрит на перчатки, сшитые из драконьей кожи. — Я для них всего лишь наркоманка. Не самое приятное откровение, но и убеждать себя в обратном попросту бесполезно. Это есть правда. Правда, от которой ты никуда не денешься: сначала ты интересуешься, потом пробуешь. Проходит некоторое время, и все — ты уже плотно сидишь на этих семенах, а там недалеко и до асфи, — голова запрокидывается к небу, и с губ срывается обреченная усмешка. Серые облака неспешно плывут по небосводу. У туч вся вечность впереди, а у них — одно мгновение. — Ты вроде как считаешь себя уникальным. Эдакий умник, которому все равно и все по колено. А потом — зависимость. Тебя же судят по худшему поступку в жизни, верно?       Диего соглашается коротким кивком. Он восхищен тем, что Мадлен наконец-то нашла, за что ухватиться, чтобы вынырнуть из болота, в которое он ее и загнал. Только вот он все еще там сидит и жалобно смотрит ей вслед. Ему безмерно хочется касаться вейлы, желать ее каждую ночь и получать все томные взгляды. Быть постоянным наблюдателем в жизни ведьмы для него тягость, мука, на которую он собственноручно себя и обрек. Мадлен больше не прошепчет жадное «люблю», пока принятый порошок всасывается в кровь.

***

      Дафна громко цокает каблуками школьных туфель, стремительно преодолевая расстояние от кабинета до библиотеки. Высокие арки встречают ее не особо радушно, давя черным небосводом. За остроконечными окнами кружит непроглядная пурга, сметая все на своем пути. Волшебница осторожно здоровается с миссис Пинс и бегло оглядывает пустые столы читального зала. Одинокая фигура, обложенная книгами, моментально помечается в голове мишенью, к которой девушка незамедлительно спешит.       Кончик волшебной палочки собирает вокруг себя в незамысловатый вихрь темные колечки. Юноша чуть сутулится, осматривая мимолетным взглядом желтый пергамент с семейной печатью. Письмо из дома заставляет широкие брови сдвинуться к переносице, а губы сомкнуться в тонкую ниточку. Содержимое точно не нравится читающему, поэтому он резко убирает палочку от волос и, разомкнув губы, безмолвно произносит чары. Бумага вмиг вспыхивает и бесцветным пеплом растворяется в воздухе. Теодор поднимает голову на обладательницу тени, которая огромным пластом ложится на гладкую поверхность страниц учебника.       — Привет, — она здоровается с ним так тихо, как только умеет. Русые пряди растрепанными локонами прячутся за ушами, однако лазурные обручи с надеждой всматриваются в глаза напротив. Сердце клокочет от нарастающей тревоги. Признаться в своих светлых чувствах — весьма ответственный шаг, потому что Дафна думает, что с Теодором по-другому, что Мадлен окажется не права. — Можно?       Шатен молча кивает головой в пригласительном жесте. Он настолько устал и загружен письмом, что язык прирос к нижнему небу. Тело ломит от закипающей злости, а руки так и просятся разбиться о чей-нибудь подбородок или нос. Дафна смущенно отворачивается, переводя взгляд на полки. Толстые фолианты наполняют это место жизнью, одушевляя главных героев и давая каждому возможность прожить их моральный упадок. Она хотела бы раствориться среди этих многолетних полок, стать просто прописанным персонажем, чтобы узнать, что ждет ее в конце.       — Ты что-то хотела? — девушка вздрагивает от заставшего врасплох вопроса и зажимает ладони между бедер. Дафна моргает и закусывает губу, сомневаясь в своем желании, но, видя, как Нотт закатывает глаза, спешит ответить.       — Я люблю тебя.       Слова из розовых губ едва ли слышны. Зрачки Теодора расширяются, и сердце будто замедляется. Он сглатывает слюну, откидывает голову назад и тяжело выпускает застрявший в легких воздух, проходясь вспотевшими от волнения ладонями по лицу.       Что ответить? До сих пор тугим узлом связаны руки, и женская нога на спине не дает выпрямиться. Его «госпожа» овладела им всем, сама того не заметив. Свободолюбивый Теодор себе признаться не может, насколько сильно Мадлен засела в мыслях и как ладони тянутся к тонкой шее, чтобы в одночасье прекратить эту муку. Тео не знает, любит ли ее. Наверное, это не любовь — что-то другое, гораздо сильнее и мучительнее. Любовь — это что-то невесомое. Можно любить в разлуке, любить безответно, а он хочет владеть именно этой женщиной — каждую секунду, каждой клеточкой ее тела, ее душой, и прошлым, и будущим, всей ее жизнью. Когда ее не бывает рядом, у него начинается ломка, он лезет на стены. Как наркоман без дозы. Волшебник сам не заметил, как стал наркоманом, и у наркотика есть имя, и голос, и запах волос.       — Дафна, это был всего лишь секс. Мне просто нравится твоя безотказность и готовность в любую минуту раздвинуть ноги.       Нижняя губа подрагивает от потерянности, и глаза долго ищут что-то в холодных черных обручах. Слизистая краснеет и наполняется крохотными бриллиантами, щедро рассыпающимися по границам овала. Дафна знает, что другого ответа быть и не может, но почему-то все равно слезы стекают, а грудь сдавливает внутренний жалостливый порыв. Знает, что все ее отношения основываются на сексе, потому что только так она может почувствовать себя нужной. Но сейчас по новой придется искать надежду на маломальскую взаимность, только вот Дафна ходит кругами, не замечая в розовых очках открытой ее взору истины.       — Черт, Даф, прости, давай потом поговорим, — Теодор начинает корить себя за излишнюю прямоту и равнодушие. Он привстает, чтобы пальцами утереть прозрачные капли, но волшебница кидает озлобленный взгляд и уходит, оставляя юношу в окутывающем мраке библиотеки.       Дафна задыхается и бездумно хватает удачно шедшего ей навстречу гриффиндорца. Худенькие ручки запихивают в пустой класс, накладывая на дверь запирающее заклинание. Маклагген совсем не против: он кусает и жадно целует, сминая пальцами упругие ягодицы бывшей девушки. Она стонет и жмется как можно ближе, только бы выбросить из головы мысли, убивающие окончательно разбитую самооценку. И как хорошо забыться на пару минут, забыться так, чтобы не чувствовать себя, перенестись в какую-то беспредельность. Здесь и сейчас она нуждается в том, чтобы хотя бы на пару мгновений почувствовать себя желанной и любимой, впустить в свою жизнь иллюзию обмана, пока гриффиндорец задирает ее юбку и быстрым движением оттягивает трусики в сторону. Легкий безудержный стон срывается прямо ему в губы, и парень перестает давать отчет в своих действиях: он срывается на нее, словно внутри него сидит зверь. А Дафна отвечает на каждое его касание, позволяя немного придушить себя, и от приятных волн по всему телу слегка вздрагивает. Чем яростнее он будет входить в нее и вдалбливать в каменную стену, тем сильнее она будет чувствовать себя полноценной, и вся ее внутренняя пустота сойдет — хоть и на короткий срок, но все же сойдет. В ней воедино слились трое: леди, шлюха и дура. И в Хогвартсе Дафна Гринграсс — синоним ко всем этим словам.

***

      0:15.       29 декабря, 1997 год.       Мадлен потягивается и зевает во весь рот. Что-то помешало ей погрузиться в свое подсознание на ночь. Она вяло бредет по коридору, ведущему к просторной, наполненной болотным светом гостиной. Но там пылает бушующим жаром камин, и Мадлен слышит громкое причмокивание, будто кто-то что-то смакует. И угадывает, когда видит на диване знакомый силуэт, жадно глотающий из горла янтарный огневиски. Тонкая струйка ручьем стекает из уголка губ, устремляясь вниз по дергающемуся кадыку.       Теодор смотрит в одну точку, не замечая, что бутылка уже опустела. Мадлен сводит брови и непонимающе оглядывает «друга», медленно приближаясь к нему.       — Неужели с Дафной встречаться начал? — глупая шутка вызывает смешок у Мадлен, но улыбка резко сходит на нет, когда Теодор, чуть ли не падая, встает напротив. От него несет сильным перегаром вперемешку с терпким мускусом одеколона. Кудри торчат в разные стороны, и весь внешний вид волшебника показывает внутреннее состояние.       — Давай потанцуем?       Он не выглядит пьяным, напротив, ладонь уверенно обхватывает талию, пока другая с помощью палочки включает какую-то попсовую песню в граммофоне. Мелодия кружит их в танце, и Мадлен совершенно теряется, тонет в синем океане. Вода холодеет, и Теодор будто просится к ней жалостливо и отчаянно. Они играют друг с другом в перетягивание каната, потому что оба привыкли лидировать, брать от партнера все и при этом ничего не давать взамен. Рядом с Теодором Мадлен чувствует привязанный к ноге и мешающий свободно вдохнуть камень, балласт, тянущий на самое дно морской синевы. Ведьму преследует навязчивое желание запихнуть кудрявого парня в свое сердце и никому не показывать, запереть в свинцовой клетке для драконов и оставить его подле себя. Ей нужно все его внимание, весь он без права на освобождение. Но зависимость тем хороша, что ты не чувствуешь ничего, кроме блаженного опьянения, или прихода, или приятного насыщения. А по сравнению с другими чувствами и ощущениями, скажем, с печалью, яростью, страхом, тревогой, отчаянием и унынием, она вообще кажется чуть ли не оптимальным выбором.       Их носы соприкасаются, и юноша чувствует торсом женский стан, ее глубокое дыхание и рвущееся наружу сердце. Узловатые пальцы юрко проникают под ткань пижамной футболки, медленно пересчитывая каждый позвонок. Табун мурашек завладевает телом, и тихий стон вырывается из ее груди. Теодор завороженно смотрит в глаза спутницы и не может оторваться, не может сказать себе «нет», как сказал два часа назад Дафне. Ему не нужна хорошая, идеальная и милая — ему нужна Мадлен, которая никогда не выглядит мило. Она выглядит, как искусство, а искусство не должно выглядеть мило — оно должно пробуждать чувства.       — Я знаю, что ты прорицательница, — Мадлен поднимает голову и открывает рот в неверии. Внутри нарастает тревога, сердце кульбитами вбивается в грудную клетку, и дыхание учащается. Ноги тащат назад, прочь от волшебника, а разум теряется в реальности. Руки дрожат, и слезы пробиваются сквозь только что отстроенную дамбу. Ногти впиваются в ладони, оживляя только зажившие шрамы-лунки.       Мадлен окатывает ведром холодной воды, будто ее застали за чем-то постыдным. Это душевная боль, которая становится настолько сильной, что обретает телесное выражение. Страх настолько обостряется, что мозговому каналу не хватает пропускной способности для обработки всей информации. А потом заслон падает. И виной тому не огненные семена, которые, напротив, спасали от панических атак, а угнетающий мир вокруг. Теперь остается только терпеть неконтролируемую агрессию и петляющий в голове ужас.       Девушка мотает головой, но Теодор перехватывает ее предплечья и прижимает к себе. Его ладони поглаживают девичью спину, и парень винит себя за очередные необдуманно брошенные слова. Она в его руках трепыхается бабочкой, но хватка крепкая, и Нотт пьянеет еще сильнее, ощущая власть над ее страхами и сандаловый запах каштановых волос.       — Я никому не скажу. Это наш секрет, мотылек, — мужской баритон слова выдает с придыханием, скрывая ото всех эту тайну во мраке гостиной Слизерина. Только вот есть одно «но» — трое могут сохранить секрет, если двое из них мертвы.       Не бывает сплетен без секретов. Вы можете смело открывать свой секрет, чтобы его использовали против вас, или чья-то тайна может оправдать ваши ожидания. Некоторые секреты вы рады хранить, другие всплывают, чтобы их похоронили еще глубже. Но большинство странных тайн, которые, вы думаете, никто не узнает, при обнародовании меняют все. И узнав секрет от друга, нельзя выдать его, сделавшись врагом: удар наносится не по врагу, а по дружбе.