По осколкам человеческой души

      Вэй Усянь даже не знал, к чему себя готовить: если он думал о правильном периоде, то там чуть ли не каждое событие достойно того, чтобы расколоть душу Цзян Чэна на части. Ему придётся пройти через них все? И как донести до Цзян Чэна, что он обязан отпустить этот ужас, чтобы вернуться к будущему, которое он построит своими руками? Вэй Усянь сам до сих пор видел кошмары о тех временах, потому что подсознание человека оказалось более цепким, чем его стремление отпустить ужасные воспоминания. Встав на меч, Вэй Усянь мысленно готовился к худшему, пока набрал максимальную скорость, отправившись в Юньмэн Цзян снова.       Вернувшись, он быстро разыскал Цзян Минли и спросил, не появлялся ли где-то на территории Пристани Лотоса очередной призрак. Юноша помотал головой и поинтересовался тем, что Вэй Усянь смог разведать на своём пути. По дороге к больничному крылу Вэй Усянь вывалил на своего собеседника весь ворох накопившихся теорий, не щадя его неподготовленный к такому разум и порой даже не останавливаясь, чтобы убедиться, что не потерял нить повествования где-то в процессе. Цзян Минли явно поднаторел в выслушивании сомнительного бормотания ближнего своего, поэтому стойко сносил свалившегося ему на голову непризнанного гения. В больничном крыле Вэй Усянь проверил, не ухудшилось ли состояние Цзян Чэна из-за его манипуляций, чтобы успокоить собственную тревожность и убедиться, что всё делает правильно. Цзян Чэн был всё так же неподвижен и бледен, как и до его ухода: никаких изменений в пульсе, практически неощутимое дыхание и пугающей глубины тени под глазами. Учитывая то, что Вэй Усянь относительно недавно слышал его голос, пусть и искажённый нематериальностью формы говорящего, удар лицом о реальность выдался довольно болезненным. Однако он знал, что находится на верном пути, поэтому не спешил унывать.       Закрывшись у себя в комнате, записал опыт сопровождения третьего осколка, прошедший без сучка и без задоринки, чтобы сопоставить все три картины. Последняя версия Цзян Чэна была ведома страхом потери, который Вэй Усянь помог притупить, поэтому так легко и поддалась, оказавшись в ловушке без малейшего сопротивления. Теперь он убедился, что в будущем мало получить вербальное согласие души — надо ещё и убедиться, что её эмоциональное состояние будет соответствовать, чтобы призрак перестал цепляться за своё воплощение, как было в случае со вторым Цзян Чэном.       Легче было сказать, чем сделать, потому что количество осколков было неизвестно, а у Вэй Усяня последнее время были явные проблемы с пониманием эмоционального состояния Цзян Чэна. Чем старше становились его воплощения, тем больше Вэй Усянь сомневался в том, что знал этого человека в действительности. Вернее, знать-то он знал, но было ли это тем, в чём он хотел себя убедить, или реальностью — вот в чём вопрос. Решив отложить это в долгий ящик (уже доверху забитый всяким хламом) до реального разговора с пробудившимся Цзян Чэном (а Вэй Усянь верил, что добьётся этого. Всё-таки когда-то он был адептом Юньмэн Цзян, а стремиться к невозможному у них в крови), мужчина вновь достал свой компас и решил проверить, не сбился ли прибор. По идее, после того, как они наладили связь между компасом и душами при помощи мелодии Лань Чжаня, о сбоях не могло быть и речи, однако лучше перестраховаться, чем сожалеть. Именно поэтому Вэй Усянь внимательно наблюдал за тем, как стрелка постепенно раскручивается и начинает вращаться с бешеной скоростью. Значит, он всё-таки на месте. Но куда надо идти? В поисках ответа на этот вопрос Вэй Усянь совершил вылазку на следующий день. Цзян Минли был занят работой, оказавшись недоступным для сопровождения, поэтому выдал Вэй Усяню одного из старших адептов в качестве путеводителя и пары ушей для высказывания своих мыслей. Какой предусмотрительный маленький глава. Вэй Усянь бы потрепал его по волосам, но ему ещё нужны были руки для великих свершений.       Так и началось исследование всего и вся на территории Пристани Лотоса. Вэй Усянь начал с личных покоев, куда его пустили скрепя сердце. Из чувства уважения он не стал задерживаться, когда понял, что призрак не материализуется, хотя взглянуть на место, где Цзян Чэн проводил свободное время, было занимательно. Когда они жили вместе, а затем по отдельности, в комнате Цзян Чэна, как и в комнате любого мальчишки-подростка, был лёгкий беспорядок, за который он всегда получал нагоняй от матери. В этих же покоях всё было расставлено исключительно по местам. Создавалось впечатление, что Цзян Чэн редко возвращался в это место. Оно и не удивительно в свете последних событий, где ему приходилось разрываться меж двух орденов, — тут уже не до мягкой кровати. Вэй Усянь оставил чужие секреты за закрытой дверью и направился дальше.       Комната, в которой он жил когда-то, оказалась заперта, и адепт лекторским тоном сообщил, что глава ордена не пускал туда никого, кроме приближённых слуг раз в несколько месяцев, чтобы те помогали с уборкой. Сердце Вэй Усяня ёкнуло, но он смолчал и даже удержался от шутливого «а когда-то я тут жил». Зачем Цзян Чэн сохранил его комнату нетронутой и запечатал, как тот меч? Не хотел ли он выпускать призраков воспоминаний или ждал, что хозяин рано или поздно вернётся. Сейчас Вэй Усянь не мог получить на это ответ, поэтому двинулся дальше, чувствуя, как воспоминания тяжёлым грузом оседают на плечах.       Комната шицзе превратилась в личную комнату Цзинь Лина, всегда чистую и готовую к тому случаю, что маленький глава ордена решит навестить своего дядю. Изначально Цзян Яньли должна была проживать в женском крыле, однако когда его отстроили, никто даже не попытался переселить её, а сама девушка не горела желанием отдаляться от брата и шиди.       В Пристани Лотоса было столько нового, и в то же время призраки прошлого свободно гуляли по коридорам. Вэй Усянь даже не успел обратить на это внимание в последний раз, когда тут был — ещё до храма Гуаньинь. Оказывается, Цзян Чэн тоже старался меняться и двигаться дальше, и фраза «оставь прошлое в прошлом» была верхом лицемерия по отношению к нему. Теперь Вэй Усянь сам не понимал, зачем это сказал, поддавшись эмоциям. На эмоциях он всегда говорил что-то глупое, к сожалению.       Пока он проводил себе импровизированную экскурсию, по коридорам разнёсся визг — в одной из комнат появился призрак подвязанного к потолку человека. Вэй Усянь тут же сорвался на бег, радуясь отсутствию глупых правил в Юньмэн Цзян, и достиг нужного места, растолкав адептов.       — Позови Цзян Минли, пусть велит опечатать эту комнату и никого к ней не пускать, — приказал Вэй Усянь своему сопровождающему, и тот без лишних слов подчинился, пропав с глаз долой.       Вэй Усянь, вспомнив молодые годы, со строгим видом велел не подходить ни к комнате, ни к призраку. Удивительно, но адепты в фиолетовых одеждах послушались бродягу с улицы и для надёжности отступили на пару шагов, увидев у того в глазах опасный алый огонёк. Вэй Усянь отбросил постулаты тёмного пути, но он всё ещё оставался Старейшиной Илин, молва о котором шёпотом ходила по миру, ещё не успев затихнуть. Репутация не краска — скипидаром не выведешь, и в этот раз она на редкость сыграла Вэй Усяню на руку.       Открыв дверь, он шагнул за порог и резким движением запер себя в комнате, с замиранием сердца боясь поднять глаза, потому что догадывался, к чему всё идёт.       Цзян Чэн был подвешен к потолку небрежными крепкими узлами, впивавшимися в юную, ещё не успевшую потерять своей мягкости кожу. Он висел будто бы без сознания, безвольно уронив голову на грудь. Вэй Усянь невольно задержал дыхание, чувствуя, что сейчас смотрит на что-то сокровенное. Он отдалённо помнил первозданный ужас, сотрясающий всё тело при мысли, что Цзян Чэн мог погибнуть, если Вэнь Нин не успел бы вынести его вовремя. Вэй Усянь никогда не решался представить, через что же в действительности пришлось пройти его шиди, чтобы навсегда сломаться. Не став медлить, он неторопливо направился навстречу, приближаясь к узнику своих воспоминаний, словно к дикому зверю.       Услышав звук приближающихся шагов, Цзян Чэн настороженно глянул из-под встрепавшихся спутанных волос и снова прикинулся мёртвым. В его состоянии это было нетрудно — Вэй Усянь помнил каждый перелом и каждый шрам так, будто сам получил их тогда. Одно дело помнить, другое дело — видеть. С Цзян Чэна сорвали почти все одежды, оставив лишь штаны и обувь. Из раны на груди безостановочно струилась кровь, которую никто не попытался остановить. Это выглядело ещё хуже, чем помнил Вэй Усянь. В полутьме комнаты призрак казался почти реальным человеком, и Вэй Усянь, к своему ужасу, без труда мог рассмотреть раскрытые и припухшие края раны, синяки и мелкие царапины. Похоже, это воспоминание крепко засело в голове Цзян Чэна, раз воспроизводилось с такой реалистичной точностью. Юноша едва касался ногами земли, держась на носочках, и хотел бы Вэй Усянь освободить его и забрать из этого ужасного места, но прекрасно знал, что не мог — Цзян Чэн был заперт у себя в голове.       Цзян Чэн явно собирался играть недотрогу и терпеть до последнего, а сердце разрывалось от мысли о том, что совсем недавно этот же юноша со сверкающими надеждой глазами доверился Вэй Усяню, когда тот пообещал, что поможет ему вернуться домой и спасти шисюна вовремя. Для Цзян Чэна прошли недели, для Вэй Усяня же — часы. И контраст ужасал своей масштабностью. Тут-то и умерла та часть Цзян Чэна, что ещё умела тепло улыбаться незнакомцам и Вэй Усяню лично. Вэй Усянь сжал кулаки, спиваясь ногтями в кожу с такой силой, что следы будут сходить ещё долго, скривился, поддавшись эмоциям на долю секунды, и вновь собрался с духом, решив покончить со всем как можно скорее.       Присев на корточки, он взглянул на скрытое тенями лицо Цзян Чэна и сделал глубокий вдох, собираясь обратиться к нему. Пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить худшие дни своей жизни, о которых он так усердно старался забыть. Но если Цзян Чэн не поверит ему, всё пойдёт прахом.       — Я пришёл помочь тебе. Люди клана Вэнь не вернутся ещё несколько часов, но у нас очень мало времени, — сказал он, понизив голос и представив, что за дверью слышит потрескивание костров и топот вражеских сапог.       В этот раз Цзян Чэн взглянул на него уже в упор, хотя его глаза явно с трудом фокусировались на странном человеке в тёмных одеждах, сливающихся с полутьмой комнаты, служившей юноше тюрьмой и пыточной. Кровь заледенела в жилах Вэй Усяня, когда он заметил, каким же мёртвым казался взгляд этого призрака по сравнению со всеми предыдущими. Такой взгляд не должен был появиться на лице семнадцатилетнего ребёнка. Таким же взглядом Цзян Чэн провожал его, когда они увиделись в последний раз.       — Зачем Вам помогать мне? — спросил Цзян Чэн глухо, подумав о том, что это всё могло быть просто спектаклем, подстроенным для того, чтобы дать ему ложную надежду, а потом окончательно сломить, втоптав в грязь. Ха-ха, смотрите, этот мальчишка ещё и верит, что кто-то придёт ему на помощь!       Так он подумал, выбрав не верить до последнего, однако человек неожиданно серьёзно ответил:       — Меня послал твой шисюн.       Услышав это, Цзян Чэн поднял голову, а его глаза округлились от счастья или от ужаса. Дёрнувшись, он натянул верёвки, уходящие куда-то в потолок, где должна была находиться держащая их балка.       — Вэй Усянь?       Вэй Усянь серьёзно кивнул, войдя в образ взрослого незнакомца, пришедшего на помощь. Однако, вопреки его ожиданиям, Цзян Чэн не выразил никакой радости, вместо этого принявшись беспокойно тараторить, чуть не задохнувшись под конец:       — Скажите ему, чтобы бежал отсюда как можно дальше! Псы клана Вэнь уже добрались до рынков ближайших городов и прочёсывают каждый сантиметр, он не сможет противостоять им!       «Если ты понимал это, то как попал сюда? Почему?» — горько подумал Вэй Усянь, но не стал ворошить прошлое ещё больше. Ему надо было убедить Цзян Чэна довериться и уйти с ним, а не наоборот. Память была обоюдоострым мечом и довольно коварной штукой. Одна неосторожность — и ты увяз в болоте.       Поэтому Вэй Усянь поспешил сменить тему:       — Я позабочусь о вас обоих позже, а пока надо помочь тебе, — сказал он твёрдо, стараясь убедить Цзян Чэна, задавив авторитетом.       — Где Вэй Усянь? Он пошёл с Вами? — не унимался юноша. Его глаза снова приобрели этот пугающе живой отблеск. Цзян Чэн принялся хаотично бегать взглядом по комнате, видя то, чего Вэй Усяню не суждено было увидеть.       — Он ждёт тебя снаружи. Позволь мне освободить тебя, и мы быстро сбежим отсюда прежде, чем нас заметят, — успокаивающе сказал Вэй Усянь.       Казалось, Цзян Чэн купился на его сладкие речи. Вэй Усянь старательно удерживал маску спасителя, позволив себе окунуться в ужас воспоминаний о былых временах. Однако вдруг настрой юноши сменился, и тот безвольно повис в своих путах, снова уронив голову на грудь.       — Скажите ему, что я умер.       Эти слова льдом прокатились по жилам — настолько страшно они звучали из уст семнадцатилетнего мальчишки. Глаза Вэй Усяня округлились от ужаса, и на мгновения он забыл, в какой реальности находится. Он будто перенёсся в эту комнату и душой, и телом, затянутый иллюзией призрака.       — Почему? — спросил он, тяжело сглотнув, чувствуя, как за мгновения пересохло горло.       Цзян Чэн скривился то ли от фантомной боли, то ли от нежелания признаваться, но всё же с трудом выдавил из себя ответ:       — Они сожгли моё золотое ядро. Без него я бесполезен, а Вэй Усянь не сможет простить себя за мои ошибки, — сказал тихо, в конце почти перейдя на шёпот. — Лучше сказать ему, что меня не стало, тогда он будет свободен. Всё равно скоро это будет правдой.       Это действительно звучало чертовски правдиво, и Вэй Усянь прикусил язык, возвращая себя к реальности. Он находился здесь и сейчас, а не где-то там — в панике и снаружи. Нельзя было поддаваться влиянию Цзян Чэна, поэтому он продолжил настаивать, сдерживая дрожь в теле и голосе:       — Ещё не всё потеряно, ты можешь сражаться. Тебя ждут сестра и шисюн, ещё рано сдаваться, — сказал он, стараясь звучать достаточно убедительно.       Цзян Чэн тряхнул головой, качнувшись на верёвках. Кровь из раны пропитывала штаны, время от времени капая на пол.       — Я буду лишь бременем для них в своём нынешнем виде, — сказал он, умудряясь переупрямить спасителя даже на одре смерти.       Крылья носа раздулись от бессильной злости, и Вэй Усянь чертыхнулся про себя, сетуя на упрямство своего шиди. Неудивительно, что Вэнь Нин вынес его бессознательным — Цзян Чэн ещё мог попытаться сопротивляться, лишь завидев того на подходе. Собравшись с мыслями, он понял, что выбора не осталось. Зная реакцию Цзян Чэна на его решение в прошлом, это было сложно сказать, но Вэй Усянь набрал воздуха в грудь.       «Прости меня, Цзян Чэн».       — Я знаю способ вернуть тебе золотое ядро.       Голова Цзян Чэна вновь взметнулась вверх, и юноша посмотрел на Вэй Усяня с невероятным спектром эмоций, сменяющих друг друга: от яркой надежды до пугливого недоверия. Цзян Чэн мгновенно попался на крючок, не оставляя выбора.       — Правда?       Не выдавая того, как яростно на душе скребли кошки, Вэй Усянь по памяти скормил ему ту же самую легенду во второй раз. С каждым словом Цзян Чэн выглядел всё более воодушевлённым, пытаясь податься вперёд, покуда позволяли верёвки. Вэй Усяню было почти стыдно за то, как бесстыдно он играл с чужим сердцем. Тогда он был ведом отчаянием и желанием дать Цзян Чэну надежду хоть на что-то, но сейчас он совершенно осознанно повторял всё то же самое. Неудивительно, что Цзян Чэн так разозлился — со стороны выглядело подло и ужасно. Теперь его слёзы в храме Гуаньинь не казались чем-то странным и преувеличенным. Вэй Усяню действительно стало стыдно за собственное безразличие, что нельзя было оправдать смертью и повреждённой памятью. Почему перед этим семнадцатилетним Цзян Чэном он извинился, а перед взрослым не сумел? Трус ты, Вэй Усянь.       — Как Вас зовут? — спросил Цзян Чэн, смотря своим пронзительным живым взглядом, будто видел саму душу.       Вэй Усянь растянул губы в улыбке, не достигшей глаз.       — Мо Сюаньюй, — ответил он непринуждённо.       — Мо Сюаньюй, я никогда не забуду Вашей доброты. Когда Цишань Вэнь будут стёрты с лица земли, я сделаю всё, чтобы отблагодарить Вас, — сказал Цзян Чэн воодушевлённо. Вэй Усянь был готов заплакать от того, каким же грязным ощущал себя в этот момент, принимая благодарность, которой не был достоин.       — Не стоит, для меня большая честь помочь тебе. С таким огнём в глазах тебя ждёт великое будущее, — пообещал он, будто утешил самого себя, и вытащил флейту, пояснив: — Я сыграю мелодию, что усыпит тебя на время, чтобы было проще отсюда выбраться.       Цзян Чэн кивнул и расслабился, послушно закрыв глаза, пусть его брови так и были нахмурены от нужды терпеть невыносимую боль. Вэй Усянь незаметно раскрыл ловушку для души и принялся играть. Из той комнаты он вышел с потяжелевшим мешочком и невероятно тяжёлым сердцем. Цзян Минли встретил Вэй Усяня рукой на плече, ощущавшейся как раскалённый уголь. Вэй Усянь едва не одёрнулся, вовремя взяв себя в руки. Он чувствовал себя так, будто не спал несколько суток.       — Опечатывать комнату? — спросил юноша, держа стопку талисманов наготове. Вэй Усянь прошёлся взглядом по окружившим их адептам, ждущим новостей. Среди них не было ни одного знакомого лица.       — Уже не надо. Я тут закончил, — сказал он и без лишних слов побрёл по коридорам с совершенно пустой головой. К своей чести, Цзян Минли не стал следовать за ним и разогнал особо любопытную молодёжь, позволив Вэй Усяню остаться наедине со своими мыслями. Он будто бы рылся в чужом грязном белье, хотя, скорее, сравнение с раскапываемой могилой было более уместным. Теперь Вэй Усянь чувствовал боль Цзян Чэна как свою, за эти недели будто бы став к нему ближе, чем за всю прошлую жизнь, но это не приносило облегчения. Не такого взаимопонимания он хотел добиться.       Ноги сами привели Вэй Усяня в больничное крыло к кровати Цзян Чэна. Взглянув на его безмятежное лицо, мужчина вновь сжал кулаки, снедаемый внутренней злостью.       — «Скажите ему, что я умер», да? — спросил он сквозь сцепленные зубы. Цзян Чэн, ожидаемо, не ответил. — То есть ты обвиняешь меня в том, что я готов был пожертвовать всем ради тебя, пока сам готов был умереть, чтобы я был «свободен»?       Вновь столкнувшись со стеной тишины, Вэй Усянь начал дышать быстрее, не осознавая, что перед глазами всё начинает плыть по краями. Перед собой он видел лишь почти мёртвого Цзян Чэна, который минуты назад умолял оставить его на растерзание врагу, чтобы купить немного времени своему шисюну.       — Предъявляешь мне, что я оставил тебя в одиночестве в благородных целях, когда сам хотел поступить ничуть не лучше? Да и сейчас чем ты отличаешься от себя прошлого: точно так же идёшь и молчишь, отталкивая всех, пока не свалишься без сил. Цзян Чэн, какая же ты мелочная эгоистичная тварь! — крикнув это, он схватил Цзян Чэна за грудки и тряхнул, будто надеялся, что тот откроет глаза и оскалится, принявшись сопротивляться. Но Цзян Чэн лишь поддался, безвольно двигаясь, словно кукла, которой обрезали нити. Вэй Усянь не сразу понял, что на его кулаки, дрожащие от злости, и на одежды Цзян Чэна падают его собственные слёзы. Заметив это, он всхлипнул уже громче, не скрывая своего отчаяния. — Всё могло бы быть иначе, если бы ты не был упёртым бараном, принимающим решения за других. Кто просил тебя тогда возвращаться в Пристань Лотоса?       Из-под его же руками разведённых одежд выглядывал с годами побледневший шрам, совсем недавно на глазах Вэй Усяня сочащийся кровью. Этот шрам был вечным напоминанием, от которого Цзян Чэн не смог избавиться, вынужденный всегда нести на себе, как Вэй Усянь нёс клеймо на груди в прошлой жизни. Только вот у Цзян Чэна не было второго шанса, и он карабкался по обломкам воспоминаний, тянущих за ноги в яму безысходности. Вэй Усянь до сих пор пытался выкарабкаться из неё с переменным успехом, и вместо того, чтобы помочь друг другу, они с Цзян Чэном отталкивали друг друга. И Цзян Чэн оказался тем, кто свалился первым. Вэй Усянь точно так же мог оказаться на его месте, однако в итоге он был тем, кто сидел над спящим трупом и лил горькие слёзы, говоря слова, что так и не будут услышаны. Обвиняя Цзян Чэна в том, что тот был готов пожертвовать жизнью, Вэй Усянь теперь сполна прочувствовал всю ту бессильную сжигающую злость, что заставляла Цзян Чэна кричать на него чуть ли не при каждой встрече. Вэй Усянь сам был не лучше. Они два сапога пара. Почему же в итоге два человека, готовые отдать всё друг за друга, в итоге привели друг друга к погибели?       В какой-то момент за плечом Вэй Усяня материализовался лекарь и мягко заставил расцепить пальцы, всё ещё сжимающие полы одежд. Мужчина не начал кричать и бросаться обвинениями, вместо этого медленно заставил Вэй Усяня подняться на ноги и пройти в другую комнату, где сунул в руки чашку с каким-то душистым отваром и велел пить небольшими глотками.       — Похоже, вас с главой Цзян связывает непростая история, — сказал он, следя за тем, чтобы Вэй Усянь не взорвался вновь. За закрытыми дверями спящего Цзян Чэна приводили в порядок, поправляя одежды и приглаживая покрывало.       — Вы даже не представляете, насколько, — сказал Вэй Усянь, мрачно усмехнувшись себе под нос.       — О, вполне могу представить — всё-таки я главный лекарь, — со смешком признался мужчина, спровоцировав удивлённый недоверчивый взгляд. — Все знают, что первая задача врача — лечить, а вторая — хранить секреты. Правда, я ещё не был привлечён в Юньмэн Цзян на тот момент, когда господин Вэй совершал свои ошибки, поэтому не имел чести застать его лично. — Довольно ловко сказано. Вэй Усянь по-новому взглянул на своего собеседника. Тот не выглядел так, будто был сильно старше Цзян Чэна, но глаза рассказывали совершенно иную историю. Похоже, они успели повидать всякое. — Я был странствующим врачом, путешествующим по миру. Стыдно говорить такое, но война, являясь горем для людей, для лекарей становится источником еды и денег.       — У меня была подруга, которая говорила точно так же, — пробормотал Вэй Усянь, уже осознанно обхватив чашку ледяными ладонями. Пусть его тело медленно выходило из того состояния, в котором оказалось, но этот лекарь явно знал своё дело и не выглядел взволнованным результатом.       — Полагаю, моя коллега? — поинтересовался мужчина со знающей улыбкой.       — Именно. Могла вручную собрать внутренности человека и разложить в правильном порядке, — сказал Вэй Усянь уже более дружелюбно.       — Несомненно великий мастер.       — Абсолютно верно. Только никогда не щадила и будто бы намеренно делала как можно больнее, — не удержался от жалобы Вэй Усянь, пусть ностальгическая улыбка контрастировала со сказанными словами.       — Это необходимая мера, скажу Вам как профессионал. Иначе заклинатели обретают привычку захаживать к нам слишком часто, — снова рассмеялся лекарь в ответ, после чего печально вздохнул, глянув на закрытую дверь. — Увы, первое время глава Цзян был самым частым моим гостем. Он совсем не жалел себя. Лишь присутствие юного главы Цзинь, тогда бывшего совсем младенцем, могло хоть как-то вернуть его к реальности.       — Когда вы познакомились? — внезапно заинтересовался Вэй Усянь.       — О, примерно в тот момент, когда Юньмэн Цзян отрёкся от господина Вэй. Глава Цзян проходил через селение, в котором я остановился. Его рука была сломана, но он будто не обращал на это внимание. — Вэй Усянь едва не скривился, прекрасно помня, по чьей вине она тогда была сломана. — Я совершенно не знал, как выглядит юный глава Юньмэн Цзян, поэтому отчитал его, как ребёнка, и настоял на том, чтобы оказать первую помощь.       — Хотел бы я это видеть, — пробормотал Вэй Усянь.       — Уверяю, сейчас это звучит смешно, но тогда я чуть небесам душу не отдал, когда осознал, что мальчишка передо мной — будущий Саньду Шэншоу. Тогда же глава Цзян, услышав мою историю, предложил отправиться с ним, и так я оказался здесь, — закончил свой рассказ мужчина.       — Прозвучит очень грубо, но напомните, как Вас зовут? Когда Вы представились в первый раз, я был… — Вэй Усянь неопределённо махнул рукой напротив своей головы, описывая то самое «был», — слегка не в состоянии запомнить.       К счастью, лекарь не только не разозлился, но и рассмеялся, отчего в глазах залегли добрые «лучики». У него был доброжелательных характер, пусть и не без странностей, но целители без них попросту не живут. Безумие не может догнать безумца.       — Ничего страшного. Этого врача зовут Хэ Цин. К вашим услугам, — представился мужчина, слегка поклонившись. Вэй Усянь неосознанно поклонился в ответ, пока в голове с невероятной скоростью закрутились мысли.       — А «Цин» как в…       Поняв вопрос, лекарь Хэ отошёл к рабочему столу и на свободном листе бумаги написал своё имя полностью, после чего протянул Вэй Усяню.       — Какое совпадение, — пробормотал тот неслышно, смотря на иероглифы в безмолвном стремлении прожечь в них дыру взглядом.       — Что-то не так? — обеспокоенно поинтересовался Хэ Цин.       — Нет, — ответил Вэй Усянь. — Просто задумался о прошлом. Столько лет прошло.       — Так и есть, — ответил лекарь, отразив печальную улыбку собеседника с зеркальной точностью. — Пусть между господином Вэй и главой Цзян многое случилось в прошлом, но осмелюсь сказать, что глава Цзян не забывал о Вас. Перед тем, как… покинуть нас, он сказал, чтобы мы не препятствовали Вам, если вы решите вмешаться. Ключ от запертой комнаты был передан Цзян Минли, если Вам вдруг надоест обитать в гостевых покоях.       Глаза Вэй Усяня округлились от осознания, что его только что подтолкнули навстречу примирения с Цзян Чэном. Он знал, что в Пристани Лотоса ему не будут особо рады после того, как он опозорил Цзян Чэна на всю округу, замечал косые взгляды старших адептов. Даже Цзян Минли вёл себя вежливо, но отстранённо, будто боялся подпускать Вэй Усяня слишком близко. Это было разумно — именно поэтому Вэй Усянь так удивился, столкнувшись с одобрением.       Поблагодарив Хэ Цина и пообещав заглянуть позже, чтобы поделиться наблюдениями, когда соберёт мысли в кучу, Вэй Усянь подскочил и сорвался в сторону кабинета главы ордена, где сейчас обитал исполняющий его обязанности.       — Дай мне ключ от моей комнаты! — с порога заявил он, совершенно не беспокоясь о приличиях. Вэй Усянь только что вспомнил худший период своей жизни, соврал душе Цзян Чэна во второй раз, словил нервный срыв и чуть не избил (почти) мертвеца. Он имел право вести себя немного раскрепощённо.       Цзян Минли оторвал взгляд от какого-то письма и приподнял брови.       — Вы потеряли ключи от своих покоев? — спросил он так, словно к нему пришёл ребёнок, сказав, что сломал свою любимую игрушку уже трижды. Вэй Усянь не возмутился, но невольно озадачился. Если накинуть тринадцать лет смерти, он был старше Цзян Минли, однако юноша относился к гостю так, будто тот был проблемным воспитанником, а не пугающим Старейшиной Илин. Наверняка от Цзян Чэна заразился, не иначе.       — Нет. Тебе Цзян Чэн не отдавал ключ на тот случай, если я попрошу передать его мне? — уточнил Вэй Усянь, и взгляд юноши посветлел от осознания.       — Ох, точно, — сказал он и выудил из рукава небольшой ключ, протянув его Вэй Усяню. Оттараторив благодарность на прощание, мужчина покинул кабинет главы ордена и побежал в направлении своих комнат.       Правда, стоило оказаться перед дверьми, как вся его мнимая уверенность испарилась. Всё-таки не так просто было постучать в двери другой жизни, когда ты уже привык к новой. И Вэй Усянь действительно свыкся со многим, что принадлежало предыдущему владельцу этого тела: с тем, что колени болели во время смены погоды; в сезон холодов могла дать знать о себе боль в правом бедре и пальцах; порой Вэй Усянь переставал чувствовать голод, будто его тело настолько привыкло к подобному состоянию, что не воспринимало его как нечто враждебное. Он не знал истории этих повреждений, как и многих других, что мелкими и большими шрамами рассеялись по телу, но научился жить с ними. И сейчас новыми руками Вэй Усянь открыл старый замок.       Дверь плавно поддалась первому же движению и пустила Вэй Усяня в окутанную полутьмой комнату. Окна были зашторены, и единственным источником света являлся коридор за спиной. Вэй Усянь зажёг небольшой огонёк на кончиках пальцев и ступил за порог, не глядя закрыв за собой дверь, чтобы оставить секреты внутри. Он плохо помнил убранство своих новых покоев, так как Цзян Чэн махнул на него рукой и приказал обживаться самому, а Вэй Усянь чаще проводил время где-то на улице или за экспериментами и записями, чтобы осесть окончательно. Наверно, поэтому он так легко и оставил всё без последнего взгляда, брошенного через плечо. И поэтому ему было не так больно возвращаться, несмотря на сомнения.       Сдвинув в сторону, занавески, следом открыл окно, запуская свежий воздух, и принялся осматриваться. На прикроватной тумбочке лежал пустующий футляр, в котором когда-то хранилась флейта. Вот где Цзян Чэн хранил её все эти годы. Вэй Усянь провёл пальцем по гладкому дереву и принялся осматривать всё дальше. Кровать была заправлена, хотя для него подобное было нехарактерно, а мебель покрылась тонким слоем пыли. Похоже, не было времени здесь прибраться. В шкафу Вэй Усянь нашёл свои старые книги и сборники стихов, чтением которых вслух раздражал Цзян Чэна и заставлял шицзе смеяться до выступавших в уголках глаз слёз. Вэй Усянь всегда был плохим романтиком, поэтому и поэзия давалась ему точно так же. Шицзе всегда говорила, что скрытым романтиком среди них был Цзян Чэн, заставляя того краснеть до корней волос и возмущаться в отрицании очевидного. Иронично, что из них троих именно Цзян Чэн так и остался один в итоге.       Вэй Усянь нашёл некоторые свои старые заметки, стряхнув с них пыль, следом вытащил на свет самые первые заготовки для компаса зла, ностальгически вздохнув. Тогда Цзян Чэн говорил ему, что это простая трата времени, а сейчас люди пользуются им на ночных охотах, доработав то, что Вэй Усянь не успел закончить. Странно было думать об этом в таком свете. Достав свой компас души, Вэй Усянь на всякий случай проверил его, но стрелка бездумно вращалась в стороны. Похоже, призрак ещё не материализовался в этом мире, или его сила не достигла своего пика, чтобы стать достаточно заметной.       Решив скрасить время, Вэй Усянь попросил предоставить ему воду и тряпки, после чего приступил к тому, чем никогда не занимался в двух жизнях — уборке. Казалось, стряхивая пыль со старых вещей, он так же само очищал и свои воспоминания, позволяя им стать частью себя вновь. Процесс оказался больше медитативным, чем утомляющим, и Вэй Усянь чувствовал духовный подъём, несмотря на физическую усталость. К концу дня он перенёс все свои пожитки в эту комнату, окончательно обосновавшись в ней. А на следующий день компас снова ожил, намекая, что пора в путь. Проведя линию на карте, Вэй Усянь догадался, куда направляет его стрелка — туда, где по выдуманной им легенде жила Баошань-саньжэнь.       Подхватив меч, Вэй Усянь сорвался в дорогу, сказав Цзян Минли, что вернётся сразу после того, как закончит. Юноша проводил его кивком и мягким пожеланием удачи. Пусть он не доверял Вэй Усяню, но верил его намерениям вернуть Цзян Чэна к жизни. Если кто был способен совершить невозможное в этом мире, так это Старейшина Илин, уже столько раз переступавший через законы жизни и смерти.       Добравшись до горы, Вэй Усянь некоторое время бродил вокруг да около, ища правильную тропу, потому что уже слабо помнил, куда отправил Цзян Чэна, а каким путём пошёл сам. К счастью, компас помог сориентироваться и в этом, и спустя несколько часов бесцельной ходьбы Вэй Усянь услышал тихий стук бамбукового шеста по земле. Замаскировав своё присутствие, он выглянул из-за деревьев, чтобы убедиться, что это действительно призрак Цзян Чэна искал свою дорогу к вершине. Он был бледным и исхудавшим, а пугающе проницательные глаза закрывала тугая повязка.       Цзян Чэн шёл довольно бодро, ориентируясь по деревьям с помощью руки и отстукивая хаотичный ритм по камням и по дороге, чтобы обходить препятствия. Порой он запинался или спотыкался, но ни разу не упал. Вэй Усянь невольно задержался на месте, поразившись тому, каким потерянным и маленьким выглядел Цзян Чэн в одиночестве густого леса. Сейчас в глазах Вэй Усяня он был лишь ребёнком, и сложно было представить, как в то время они додумались провернуть это представление без единого мига сомнения. Если бы они начали сомневаться, то вся миссия была бы обречена на провал. Вэй Усянь не понимал, как он мог отпустить Цзян Чэна одного, не испугавшись возможных последствий. А потом и вовсе пропал, попав в лапы клана Вэнь и оказавшись среди братских могил Луаньцзан. С чувством юмора у судьбы были проблемы, а вот с иронией она обращалась не в шутку искусно. Вэй Усянь бы похлопал, не будь он настолько подавлен сейчас.       Решив не затягивать, позволяя душе Цзян Чэна мучиться в поисках несуществующего чуда, Вэй Усянь вышагнул из-за дерева и сделал глубокий вдох, входя в образ.       — Кто ты такой? — спросил он строго, для правдоподобности даже нахмурившись, будто не знал юношу перед собой.       Цзян Чэн замер и перехватил шест так, будто собирался дать отпор в случае атаки.       — Вэй Ин, сын Цансэ-саньжэнь! — заявил он твёрдо и поднял голову навстречу Вэй Усяню, будто мог видеть его сквозь повязку.       — Моя госпожа уже ждёт тебя, — сказал тот и достал Чэньцин, поднося к губам. — Мне придётся усыпить тебя, чтобы сохранить её тайну.       Цзян Чэн кивнул и воткнул шест в землю, приготовившись к тому, что ждало его впереди. Вэй Усянь открыл ловушку для души и принялся играть «Покой». Брови Цзян Чэна на секунду нахмурились, будто он узнал мотив, но через мгновение выражение его лица разгладилось, и силуэт принялся тускло светиться, готовясь к перемещению. Закончив, Вэй Усянь вздохнул, пряча мешочек напротив сердца.       Как и обещал, он вернулся в Пристань Лотоса сразу же и собрался направиться к Цзян Минли. Но едва он успел дойти до кабинета, как оттуда раздался преисполненный ужаса вопль.