По осколкам человеческой души

      Сорвавшись на бег, Вэй Усянь рывком открыл дверь и обнаружил перед собой сидящего на полу Цзян Минли, бледного, как сама смерть. А перед ним стоял… Цзян Чэн. Полупрозрачность очевидно выдавала, что он не был настоящим, однако от того его строгий взгляд был не менее внушающим. Похоже, он появился в кабинете прямо перед своим учеником, чуть не доведя того до остановки сердца.       — Ну и чего ты кричишь? — спросил Цзян Чэн раздражённо. Один его рукав верхних одежд был пустым, свободно падая вдоль тела. Ах, значит, это тот самый период. — Забрался в мой кабинет без разрешения, а теперь вопишь так, что уши вянут. Тебе что-то надо?       — Н-нет, — тут же замотал головой Цзян Минли и взглянул на Вэй Усяня, безмолвно моля о спасении. — Прошу прощения, глава Цзян, этот ученик просто хотел отсортировать некоторые бумаги. Не буду мешать!       Подскочив на ноги, он с поклоном скрылся, торопливо закрыв за собой дверь. Сама сцена смотрелась комично, учитывая то, что Цзян Минли был старше воплощения Цзян Чэна в этом его возрасте. Вот что значит дар убеждения и сильная аура. Вэй Усянь гордится тобой, шиди.       Проводив ученика скучающим взглядом, призрак наконец изволил заметить неловко застывшего в стороне Вэй Усяня. Сначала он смерил мужчину пристальным взглядом, враждебно прищурившись, после чего глаза его широко раскрылись, а губы растянулись в привычном «домашнем» оскале.       — Вэй Усянь, каким ветром тебя принесло? Мы что, зря весь тот спектакль разыгрывали, чтобы ты сейчас показался людям на глаза и погубил все наши старания? — спросил он возмущённо, взирая на Вэй Усяня свысока, несмотря на то, что сейчас тот был чуть выше ростом.       Мужчина даже не нашёлся с ответом, опешив от того, как быстро его рассекретили и узнали в чужом теле.       — Ты узнал меня? — спросил он.       Цзян Чэн фыркнул, как делал всегда, когда Вэй Усянь вёл себя как идиот. Теперь можно было рассмотреть, что пропавшая рука покоилась на перевязи под одеждами, чтобы не привлекать взгляд.       — С такой маскировкой тебя любая собака в округе узнает. Тебя кто-то заметил по дороге? — спросил нетерпеливо.       — Нет, — ответил Вэй Усянь, невольно позволив призраку затянуть его в свою реальность, когда оказался сбит с толку. Влияние Цзян Чэна действительно становилось всё крепче и крепче с каждым разом. Скоро Вэй Усяню станет сложно придумывать отговорки, учитывая то, что он заходил на ту территорию, где в жизни Цзян Чэна практически не участвовал. Оставалось лишь гадать, что ему предстоит увидеть в будущем.       — Отлично, тогда позаботься о том, чтобы на обратном пути результат остался неизменным. Сейчас мы не можем позволить себе рисковать. Зачем ты пришёл?       Вэй Усянь воспользовался свободными секундами, чтобы порыться в закромах памяти и вспомнить, как бы он вёл себя с этим Цзян Чэном, когда между ними ещё не всё было кончено.       Войдя в образ, растянул губы в игривой усмешке.       — Разве я не могу проведать своего шиди в тяжёлую минуту? — спросил провокационно, склонив голову набок, как делал раньше, когда разница в росте между ним и Цзян Чэном ненадолго стала довольно заметной прежде, чем его маленький шиди снова вытянулся.       — «Тяжёлую» — не то слово, но лучше тебе больше не проворачивать подобных трюков, потому что они слишком опасны, — со вздохом сказал Цзян Чэн и сел за стол, совершенно не видя того, что на нём лежало. Устроив локоть прямо на письме, провёл ладонью по лицу и сжал виски, будто стремился согнать головную боль. Он исхудал ещё больше по сравнению с собой предыдущим, а под глазами залегли тёмные круги, стремящиеся оттенком догнать одежды. — По крайней мере, они нам поверили, судя по тому, что я слышу на улицах. Очень правдоподобно получилось.       Усмехнувшись, он показал на свою сломанную руку.       — Прости, — пробормотал Вэй Усянь, скривившись.       — Ничего страшного, это нерабочая рука. Тебе тоже неплохо досталось. Вэнь Цин хорошо поработала, раз ты уже на ногах, — сказал Цзян Чэн, после чего веселье на его лице сменилось привычной тревогой, а усмешка погасла на губах. Он выглядел уставшим. Молодым и слишком уставшим для своего нежного возраста. Тогда их всех жизнь покидала. — Раз ты здесь, то мы можем обсудить планы на будущее, чтобы от этого был хоть какой-то толк.       — Какие планы? — спросил Вэй Усянь и сел напротив, надеясь по мере разговора найти зацепку, чтобы заманить Цзян Чэна в ловушку. А ещё он до сих пор оставался человеком и был ведом праздным любопытством, желая узнать, что творилось в голове его шиди в то время.       — Я всё не могу перестать думать о том, как поступить так, чтобы Цзинь Гуаншань слез с твоего хвоста. Очевидно, будет слишком подозрительно, если сейчас я вдруг встану на твою сторону после нашего, — шевельнул рукой на перевязи, — конфликта. Тогда все тут же раскусят истину и повернутся спиной к Юньмэн Цзян. Но я не могу придумать никакого другого способа защитить тебя.       — Не надо меня защищать, — возразил Вэй Усянь, как сделал бы в то время. Он считал так и сейчас. Цзян Чэн уже ничего не мог сделать, поэтому не стоило и пытаться. Вэй Усянь активно набирал разгон, катясь по наклонной, что сведёт его в могилу.       Но этот Цзян Чэн ещё не знал ничего и отказывался терять надежду. Он нахмурил брови и поджал губы, как делал всегда, когда собирался спорить.       — Ты постоянно так говоришь, но мы же обещали всегда быть вместе и помогать друг другу, — сказал он, стремясь донести до своего недальновидного шисюна прописные истины. — Ты не сможешь стать моей правой рукой — хотя сейчас не помешала бы левая — если окопаешься на этой дурацкой горе, окружив себя мертвецами. Ещё не поздно остановиться.       — Ты сам сказал, что не можешь вмешиваться в мои дела, — прервал его Вэй Усянь, не собираясь спорить с призраком, позволяя тому всё больше влиять на свой разум. С высоты опыта он прекрасно знал, что Цзян Чэн говорит правду и пытается сделать как лучше, но сейчас это было бесполезно. Вэй Усянь уже умер, ответив за все свои ошибки, и вернулся вновь. И Цзян Чэну пора вернуться. — Не трать силы на бесполезные волнения, что не дадут результата. Ты хочешь защитить меня, а я поступил так, потому что хочу оградить тебя и Юньмэн Цзян от своего влияния. Цзинь Гуаншань сосредоточился на мне, и это то, чего мы добивались своими действиями. Перестать сопротивляться.       Высказав это, Вэй Усянь выдохнул, внезапно чувствуя, как груз на плечах стал немного легче. Он сформулировал то, что не мог высказать годами. И пусть Цзян Чэн не запомнит ничего из услышанного, самому Вэй Усяню было важно произнести это вслух, чтобы потянуть за ниточку и начать распутывать клубок сложных эмоций, от которых он так яро бежал.       Цзян Чэн сверлил его твёрдым и слишком ясным взглядом, будто действительно считал, что человек перед ним это Вэй Усянь, несмотря на все изменения. Будто душа Цзян Чэна всё это время смотрела на душу Вэй Усяня, ведя давний спор.       Сдавшись, юноша вновь провёл по лицу ладонью и тяжело вздохнул, поникнув.       — Ненавижу, когда твои слова имеют смысл, — пробормотал он разочарованно, и Вэй Усянь усмехнулся. У него был опыт за плечами, а после контакта с остальными осколками души Цзян Чэна он начал яснее понимать, что творилось в душе у его молчаливого шиди. Цзян Чэн изнутри и насквозь состоял из ярких эмоций, которые не боялся показывать, но в то же время он был плох в том, чтобы открыто говорить о них словами. — Что будем делать?       — Насладимся мгновениями тишины? — участливо предложил Вэй Усянь. Цзян Чэн фыркнул.       — Хочу немного твоего умения игнорировать то, как мир вокруг пылает, — сказал он. — Расскажи мне про твою дурацкую гору. Чем вы питаетесь? Не говори, что ты ответственный за огород: у тебя ничего не выживает. И уже тем более не говори, что ты ответственный за ребёнка — это ещё хуже, чем огород.       — Эй, мы с А-Юанем прекрасно сдружились, спасибо за твоё беспокойство! — возмутился Вэй Усянь, приняв правила игры. — Я как раз на пути становления великим садоводом.       — Отлично, скину на тебя наш сад, когда вернёшься. Сэкономлю на оплате.       — Это эксплуатация человеческого труда!       — Ответ на эксплуатацию моих нервов, — парировал Цзян Чэн, и Вэй Усянь запрокинул голову, смеясь всем телом. Он уже забыл о том, что когда-то они могли так легко обмениваться колкими комментариями, зная, что на самом деле они не несут в себе никакого веса, являясь вербальной альтернативой дружеского толчка под рёбра. Сейчас это всё казалось таким далёким, что Вэй Усянь невольно затосковал. Присмотревшись к Цзян Чэну, он подумал, что его силуэт стал темнее, будто за спиной была какая-то тень. Чуть отклонившись в сторону, не увидел за спиной ничего подозрительного и вернулся в прежнее положение. Может, это как-то связано с пересадкой золотого ядра?       Цзян Чэн очевидно старался держаться молодцом, но проигрывал накатывающей головной боли, то и дело хмурясь, когда приходила новая волна.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Вэй Усянь. Он понимал, что душа не может испытывать реальную боль, однако фантомная боль тоже была надоедливой вещью — поверьте парню, превращающемуся в комок нервов и болящих суставов в каждый сезон дождливой погоды.       — Как, спрашиваешь? Даже не знаю, но сомневаюсь, что отсутствие сна сутками, постоянная беготня между собраниями в Ланьлин Цзинь — по большей части по поводу тебя — и делами ордена пойдёт мне на пользу, но держусь. Стремись к невозможному, — криво усмехнулся Цзян Чэн, и Вэй Усянь схватился за свой шанс.       — Я разучиваю успокаивающие мелодии для А-Юаня, мог бы сыграть тебе одну, чтобы ослабить головную боль, — предложил он мягко. Цзян Чэн задумчиво посмотрел на него и на заткнутую за пояс Чэньцин. Вэй Усяню стоит начать прятать её теперь, когда призрак Цзян Чэна знает, что это за флейта.       — Если ты завладеешь моим сознанием и заставишь бить посуду, я сдам тебя в ту же минуту, — предупредил Цзян Чэн.       — Тогда тебе придётся сдать и себя, ведь это ты позволил Старейшине Илин прокрасться в кабинет главы ордена со злыми намерениями, — со смешком парировал Вэй Усянь.       — Заткнись и играй, пока я не вышвырнул тебя за порог.       — Как прикажете, глава Цзян, — с шутливым поклоном ответил Вэй Усянь и достал флейту, разместив ловушку у себя на коленях, скрыв от чужих глаз.       Услышав первые ноты «Покоя», Цзян Чэн прикрыл глаза и устроил подбородок на раскрытой ладони, впав в медитацию, чтобы усилить эффект мелодии. Он даже не заметил, как начал растворяться, превращаясь в сноп бесформенного света. Перед тем, как исчезнуть, он приоткрыл глаза, посмотрев на Вэй Усяня так, будто знал.       — У тебя неплохо получается. Сыграешь мне, когда мы встретимся в следующий раз? — спросил он и растворился, не дождавшись ответа. У Вэй Усяня ком встал поперёк горла, и он не смог доиграть отрывок до конца, остаток времени просто сидя и смотря в пространство перед собой в растерянных чувствах. За минувшее время он узнал Цзян Чэна с новых сторон и вспомнил о старых, но почему-то чувствовал себя так, будто не приблизился ни на цунь к тому, что должен был понять.       Покинув кабинет, сообщил Цзян Минли, что теперь тот свободен для работы, невольно хмыкнув, когда вспомнил, как забавно выглядел юноша, перепуганный до смерти призраком своего же главы. Юньмэн Цзян всегда шёл в ногу с хаосом — недаром именно этот орден взрастил Вэй Усяня, привнесшего в мир много новых невероятных вещей, помимо разрухи, которой он запомнился.       Следом Вэй Усянь направился в больничное крыло, чтобы таки поделиться с Хэ Цином своими наблюдениями. Как и в прошлый раз, эта их беседа проходила за чашкой чая, и Вэй Усянь невольно словил себя на мысли, что с мужчиной очень приятно общаться. Он был знаком с деяниями Старейшины Илин в деталях, но не спешил с обвинениями, довольно ловко лавируя между темами и понятиями. Теперь понятно, почему он пробился до звания главного лекаря и мог позволить себе пить чай среди бела дня. Вэй Усянь присвистнул с неподдельным восхищением.       Приятно было видеть, что Пристань Лотоса не отвергает его. Он уже не был тут родным и давно как не принадлежал этому месту — ни одна из местных торговок больше не потреплет по щеке, сетуя, как же Вэй Усянь исхудал за своими экспериментами, завернув булочку бесплатно за яркую улыбку (и тайком оставленные деньги). Но это место и не отторгало его, позволяя Вэй Усяню изучать себя, как дикого зверя, когда-то напуганного и теперь осторожного с тем, кого подпускать к своим уязвимым местам. Может, когда-нибудь Вэй Усянь познакомится с новыми улицами и снова будет помнить имена всех адептов, не воспринимая их как безымянные марионетки в фиолетовых одеждах на фоне. Уже было аж три человека, которых он мог звать своими знакомыми. Если Цзян Чэн позволит, Вэй Усянь хотел продолжить своё исследование, надеясь, что рано или поздно сможет вновь стать частью жизни этого пышущего жизнью места.       Лань Чжань прислал бабочку с вопросом, стоит ли ему прибыть на подмогу, или Вэй Усянь собирается справиться своими силами. Лань Цижэнь интересовался его успехами и состоянием Цзян Чэна. Вэй Усянь без раздумий отказался от помощи, сказав, что сам хочет распутать клубок их с Цзян Чэном истории. То, что ему доводилось видеть, слышать и говорить, казалось слишком интимным, чтобы делиться с кем-то посторонним. Лань Цижэню Вэй Усянь участливо передал привет и поделился частью своих наработок, чтобы успокоить и без того заваленного ворохом волнений бывшего учителя.       Несколько дней царила тишина, давшая Вэй Усяню шанс на передышку, о которой он не просил, но в которой нуждался, а потом, не давая заскучать, стрелка компаса снова начала вращаться, знаменуя, что осколок души где-то рядом. Вэй Усянь заметил, что большая часть души Цзян Чэна была разбросана по Пристани Лотоса, будто бы отказывалась покидать это место надолго. Оставалось понять, где он появился в этот раз. Вэй Усянь снова заглянул в кабинет, потом в свою комнату. На всякий случай зашёл в покои главы и тайком проник в Зал Предков, продолжая держать ухо востро на тот случай, если кто-то снова решит подсказать ему направление преисполненным ужаса воплем. Однако ничего не случилось, и целый день Вэй Усянь провёл впустую. На следующий день всё было точно так же, и у него начала подёргиваться бровь. Теперь Цзян Чэн решил усложнить ему жизнь ещё и игрой в прятки, отлично. Тогда Вэй Усянь станет лучшим ведущим.       До рассвета он возился, совершенствуя свой компас, чтобы тот начинал набирать обороты по принципу игры «горячо-холодно». Решив не откладывать в долгий ящик, Вэй Усянь запрыгнул на крышу ближайшего здания и принялся осматриваться. Стрелка показывала в направлении приватных пристаней, принадлежащих семье главы. Днём их точно так же могли посещать люди, проплывая по озёрам, однако не делали этого из уважения к личному пространству своего главы, и так практически не посещавшего это место. Глянув туда, Вэй Усянь действительно обнаружил блеклый силуэт одиноко сидящего человека и мысленно погладил себя по голове за проницательность и находчивость.       Соскочив с крыши, он поспешил в сторону пристани, однако в тот момент, когда Вэй Усянь приблизился, человек исчез — лишь первые лучи солнца поигрывали на лениво колышущихся волнах. Вэй Усянь тут же нахмурился: не мог же он вообразить себе, что увидел кого-то, — его разум ещё не повредился до такой степени. Решив наплевать на все приличия, прикрывшись тем, что занимается важным делом, Вэй Усянь целый день караулил пристань. Когда с заходом солнца он уже собрался сдаться, силуэт появился снова, окутанный странной тёмной дымкой. Ага! Значит, этот призрак был привязан к определённому времени и паттерну поведения — не только к месту. Интересно-интересно, Вэй Усянь ещё не видел такого, за исключением того, что пятнадцатилетняя версия Цзян Чэна могла совершать циклические действия, переходя от места к месту. Осталось выяснить, к какому времени принадлежал этот Цзян Чэн и что требовалось ему, чтобы заставить его согласиться вернуться к миру живых.       Сказать снова оказалось проще, чем сделать. Цзян Чэн неподвижно сидел на пристани, смотря на водную гладь бездумным взглядом, будто действительно умер где-то в процессе. Вэй Усянь никуда не торопился и затаился, наблюдая, пока небо окончательно не потемнело, знаменуя приход ночи. Тогда призрак наконец ожил и зашевелился: из воздуха в его руках появился хорошо знакомый меч, который Цзян Чэн занёс над своей рукой, делая глубокий надрез прямо через одежды от запястья до самого локтя.       Стоило ему занести руку для второго, как Вэй Усянь выскочил из своего укрытия с круглыми от ужаса и шока глазами. Не успел он приблизиться, как клинок с невероятной скоростью упёрся ему в грудь. Пусть он не был материальным и не мог причинить Вэй Усяню никакого вреда, тот инстинктивно замер, загнанно дыша, пока пытался осознать, что только что увидел. Рукав Цзян Чэна был абсолютно целым — кровь сочилась прямо через ткань, однако её пятен не осталось даже на клинке, хотя Вэй Усянь был уверен, что заметил их ранее. Похоже, этот призрак воспроизводил не только реальность, но и потаённые желания, что навязчиво преследовали Цзян Чэна, отпечатавшись в воспоминаниях. Странная тень, витавшая над ним, исчезла с приближением Вэй Усяня.       Цзян Чэн выглядел, чтобы сказать это мягко, печально: его волосы были распущены (или не собраны, судя по тому, как пряди спутались между собой), черты лица заострились, а взгляд был загнанным и холодным, как лезвие направленного на Вэй Усяня клинка. Одеждам недоставало пары слоёв, да и накинуты они были самым неопрятным образом, будто юноша не беспокоился о том, как будет выглядеть перед ликом луны.       — Что ты тут забыл? — глухо спросил Цзян Чэн. Вэй Усянь сглотнул, собираясь с мыслями. Снова импровизировать.       — Могу спросить то же самое у молодого господина, — парировал он бодро, выбрав играть дурачка, раз уж это ему так хорошо удавалось. — Не каждую ночь встретишь кого-то на пристани, да ещё и в полном одиночестве.       — Это мой дом — я могу сидеть где захочу, — ответил Цзян Чэн, не опуская меч.       — Вот оно как. А мой дом это дорога, поэтому смею предположить, что это правило применимо и здесь, — продолжил тараторить Вэй Усянь, решив перевести тему с себя на Цзян Чэна. — Что заставило молодого господина нанести себе такой вред? Я могу помочь обработать рану.       Цзян Чэн наконец опустил клинок и перевёл безразличный взгляд на вновь порванный рукав. Он махнул рукой, и капли крови упали в воду. Будь они настоящими, наверняка растворились бы, оставив после себя круги.       — Само заживёт, даже шрамов не останется, — отказался он равнодушно.       — Часто молодой господин делает с собой такое? — поинтересовался Вэй Усянь.       — Никогда, — ответил Цзян Чэн, и рана резко пропала вместе с разрезом на рукаве. Похоже, этот осколок был очень сильно повреждён, и его действия спутались между собой. Вэй Усянь старался не выдавать своего беспокойства, скрыв его за праздным любопытством.       — А зачем это сейчас?       — А зачем тебе знать?       Вэй Усянь тяжко вздохнул — вот скверный характер Цзян Чэна проявился во всей красе — и сел на пристань, свесив ноги так, чтобы не касаться воды и не намочить обувь. Цзян Чэн не возразил, пристально наблюдая за ним стороны. Меч пропал за ненадобностью.       — Проходя мимо, я подумал, что молодой господин выглядит очень подавленным. Как я мог не обеспокоиться тем, что он достал меч, да ещё и направил его на себя? — признался Вэй Усянь, смотря на воду у себя под ногами.       Цзян Чэн недоверчиво склонил голову и нахмурился, будто пытался разгадать слишком сложную для него загадку. Вэй Усянь тоже не расслаблялся — эта сторона Цзян Чэна для него не была знакома: он наверняка в то время был занят чем-то на горе Луаньцзан, пока Цзян Чэн был тут, совершенно один. Что же он пропустил?       — Ты правда не знаешь, кто я такой? — спросил Цзян Чэн, сменив гнев на милость. Похоже, он повёлся на игру Вэй Усяня, осталось удержать его внимание и разговорить по возможности.       — Откуда же? — рассмеялся Вэй Усянь, махнув ногами в воздухе. — Я с дальнего востока без промедления двигаюсь на запад, мне по дороге встречается столько имён, что все при желании не запомнить. Так что любой секрет отправится со мной на запад и усохнет по дороге.       Цзян Чэн пристально всмотрелся в его лицо, ища подвох. Вэй Усянь изобразил снисходительность и улыбнулся, смотря на него в ответ. Отвернувшись, Цзян Чэн снова направил свой взгляд на озеро.       — Недавно погиб мой шисюн, — признался он тихо, будто боялся, что повысит голос ещё немного — и услышит весь мир.       Сердце Вэй Усяня ухнуло в пятки. На свете был лишь один человек, которого Цзян Чэн всё ещё мог звать так.       — Соболезную, — еле выдавил он из себя сквозь вставший в горле ком.       — Не стоит. Он был полнейшим идиотом и всегда влипал в проблемы. Я говорил ему, что он так закончит, но он уверял, что изменит ход истории. И что теперь? Он просто стал ещё одной её страницей, а я остался здесь на этой чёртовой пристани, — сказал Цзян Чэн, злобно сжав кулаки.       — Это, должно быть, тяжело, — пробормотал Вэй Усянь, чтобы поддержать разговор. Ему будто бы дали пощёчину наотмашь. Даже она не болела бы так сильно. Теперь он наверняка выяснил, из какого времени пришёл этот Цзян Чэн. Легче от этого не стало. У Вэй Усяня и не было шанса с ним встретиться в этот отрезок времени — он уже был мёртв.       — Ещё бы! С ним никогда не было легко. Вечно он куда-то влипнет, а мне и сестре оставалось лишь повторять «а мы же говорили», — вспылил Цзян Чэн, выплёскивая накопившиеся эмоции.       — У молодого господина есть сестра? — Вэй Усянь уже знал ответ.       — Была.       — Ох.       Каждое слово било больнее предыдущего, и Вэй Усянь ничего не мог сказать в свою защиту. Этот Цзян Чэн был ранен изнутри и истекал кровью из невидимых глазу ран. Вэй Усянь не знал, как помочь, потому что его душу покрывали те же самые раны. Он не хотел умирать — он просто смирился с тем, что всё привело к этому. Легко было думать о том, что Цзян Чэн продолжил жить ненавистью к нему. Куда сложнее было столкнуться в правдой, осознав, что по нему горевали.       Прежде, чем Вэй Усянь успел найтись со словами, Цзян Чэн заговорил снова:       — Я провалился. Это моя вина в том, что все мертвы, а я жив, — сказал он, нагнувшись вперёд, будто пытался укрыться от взглядов мёртвых, что стояли за спиной. Но смотрел лишь Вэй Усянь. Губы еле двигались от волнения, когда он смог выдавить из себя хоть какие-то слова:       — Это не твоя вина, скорее — тяжёлое бремя, которое ты должен нести ради будущего, — он говорил честно, так, как действительно хотел бы обратиться к Цзян Чэну, если бы у него был шанс поговорить с ним в это тяжёлое время, хоть как-то облегчив эту ношу. Если бы он мог, он бы попросил Цзян Чэна не тосковать, потому что Вэй Усянь не заслуживал этого после того, что наделал. Он заслужил ту самую ненависть, что пытался дорисовать Цзян Чэну каждый раз, когда они пересекались. Вэй Усянь хотел, чтобы Цзян Чэн на него злился так же, как Вэй Усянь когда-то злился на себя. Сейчас же он наконец открыл глаза, перестав навязывать свои чувства, когда это было бесполезно.       — Кому нужно это будущее? Я не ради этого старался. И не ради этого я был готов умереть, чтобы мой шисюн жил, — в сердцах сказал Цзян Чэн.       Сердце Вэй Усяня покрылось ледяной коркой. Он до последнего убеждал себя в том, что Цзян Чэн попал в руки Вэней по собственной наивности, однако каждый новый осколок его души говорил об обратном. Вэй Усянь едва держался, чтобы не разрушить старательно выстроенный образ и не приняться трясти Цзян Чэна, требуя объяснений. То есть прежде, чем он отдал своё золотое ядро, Цзян Чэн фактически сделал то же самое и все эти годы даже не думал ничего сказать, оставив Вэй Усяня в дураках?       — Если бы не А-Лин, я бы уже…       — А-Лин? — переспросил Вэй Усянь, всё ещё отыгрывая роль, пока кончики пальцев покалывало и подёргивало от желания подскочить на ноги и сорваться в больничное крыло. Позволит ли ему лекарь Хэ тряхнуть Цзян Чэна за грудки ещё несколько раз для душевного спокойствия?       — Мой племянник. — Это звучало так странно, учитывая то, что сейчас сам Цзян Чэн выглядел почти ребёнком. Вэй Усянь привык видеть его сильным и непоколебимым, но совсем забыл, что так было не всегда. — Я не мог оставить его одного, ведь он моя последняя семья. Я еле уговорил его родню по отцу позволить мне забрать А-Лина хотя бы ненадолго. Но он постоянно плачет, и я понимаю, что ему нужна мать, но его мать… я никогда не смогу дать ему то, в чём он нуждается, — сказал Цзян Чэн, договаривая почти шёпотом. Его плечи дрогнули, и юноша безвольно уронил голову на грудь. — Я ни на что не способен.       Вэй Усянь не выдержал и повернулся к Цзян Чэну, обхватив его руками и удивившись, когда смог сжать призрака в крепких объятьях, будто ими пытался сказать то, что никогда не мог выдавить словами. Цзян Чэн ощущался почти как реальное тело, однако мужчина старался быть осторожным, чтобы по глупой случайности не развеять слишком реальную иллюзию. Это чувствовал Цзинь Лин, когда обнял Цзян Чэна на прощание?       Слёзы застыли в уголках глаз Вэй Усяня. Теперь он как никогда осознал, что в то время, пока он пребывал в посмертном забвении, мир не стоял на месте и продолжал жить. Некоторые вещи просто нельзя было нагнать и выполнить с запозданием. А он даже не попытался о них думать.       — Я не оставлю тебя, — пообещал он тихо.       — Я тебя даже не знаю, — возразил Цзян Чэн, в ответ обнявший Вэй Усяня так сильно, будто цеплялся за свою последнюю надежду. К сожалению, Вэй Усянь так и не почувствовал веса его рук — лишь знакомую прохладу.       — Зато я всё знаю. Тебе больше не надо корить себя за ошибки, я… — он не смог выдавить из себя обещание, которое никогда не сможет исполнить. — Я знаю, что ты справишься. Ты станешь великим главой ордена, твой племянник будет обожать тебя, а люди будут восхищаться тобой. Ты сильный и ты сможешь это преодолеть.       — Откуда ты…       — Просто поверь мне, — не дал договорить Вэй Усянь.       Цзян Чэн послушно замолчал и вдруг обмяк всем телом. Если бы не отсутствие дыхания и сердцебиения, его можно было бы спутать с живым человеком. Вэй Усянь смотрел на лениво покачивающиеся волны. Вот что он должен был сделать в храме Гуаньинь ещё тогда.       — Забавно, — пробормотал Цзян Чэн, звуча почти сонно. — Мой шисюн тоже всегда просил в него поверить.       Вэй Усянь хмыкнул, и следующие слова пронзили его хуже тупого меча:       — И я всегда верил, что он достигнет невозможного. Это девиз нашего ордена, — сказал Цзян Чэн. — Правда, это плохо закончилось в итоге.       — Это была не твоя вина, — сказал Вэй Усянь.       — Откуда ты знаешь?       — Просто уверен.       Цзян Чэн влажно рассмеялся.       — Странный ты человек, — пробормотал он беззлобно.       — Мне часто это говорят, — рассмеялся в ответ Вэй Усянь. К нему понемногу возвращалась способность дышать.       — Как тебя зовут? — спросил Цзян Чэн, отстранившись, чтобы получше рассмотреть лицо своего товарища-незнакомца. Пусть луна и не освещала лицо юноши, Вэй Усянь заметил, что взгляд его оставался цепким и ясным, как и у всех остальных осколков души, встреченных ранее. Это пугало.       — Мо Сюаньюй, — соврал он, не моргнув и глазом. Эта часть была лёгкой, оставалось лишь надеяться, что сам Цзян Чэн ей поверит.       — Мо Сюаньюй, — пробормотал тот, запоминая имя, пусть от этого и не будет толку, когда душа вернётся к своему владельцу. Цзян Чэн был всего лишь сгустком болезненных воспоминаний, однако Вэй Усяню было несложно подыграть, чтобы хоть немного притупить эту боль. — Ты очень похож на моего шисюна.       — Надеюсь, это был комплимент, учитывая то, что я услышал, — ответил Вэй Усянь, неловко улыбнувшись.       — Он не был плохим человеком, так что считай за комплимент, — сказал Цзян Чэн и спустя мгновение добавил: — Спасибо. Я ещё не привык быть один.       — И не привыкай, — сказал Вэй Усянь, раскрыв руки, и Цзян Чэн охотно подался навстречу.       Пока они обнимались, силуэт Цзян Чэна начал медленно растворяться, тускло светясь. Вэй Усянь удивился, что ему даже не пришлось играть «Покой». Отпустив бесформенный свет, он достал ловушку для души, и осколок присоединился к остальным даже без приглашения. Но Вэй Усянь чувствовал себя так, будто он вонзился в самое сердце.