Справедливость и Предательство

Дело было в одном из самых безопасных мест Чуи — в его личном кабинете в штабе Портовой мафии, за бронированной дверью. Бумаги, оружие в сейфе, запах дорогого дерева и кофе. Идиллия власти. Поэтому, когда на его стол легла небольшая, белая, ничем не примечательная почтовая открытка, внутри у Чуи всё сжалось в ледяной комок. Никто посторонний не входил. Но открытка была тут. Визитная карточка Дазая — невидимое проникновение. Лицевая сторона — банальный вид на закат над бухтой Йокогамы. На обороте — три аккуратно напечатанных факта: 1. Ключ-карта от отеля «Селестия» 2. Номер комнаты: 414. 3. Время: Завтра 23:00. И внизу, мелким, но разборчивым почерком, который Чуя вряд ли когда-нибудь забудет: «Без оружия. (Шучу, возьми своё, а то будет скучно) – Д.» Никаких угроз или малейших намёков на планы. Дазай не просил встречи. Он её назначал. И делал это с таким наглым спокойствием, словно они договаривались о деловом ланче. Ярость вспыхнула в Чуе ярко и быстро — как магниевая вспышка. Это должен был быть его ход! Он сжал открытку так, что картон хрустнул. Этот высокомерный ублюдок. Он хотел было скомкать и вышвырнуть её, отдать приказ найти и приволочь Дазая за бинты… но остановился. Он смотрел на эти цифры. 414. 23:00. Это был ход, который Дазай отобрал у него. Первый ход в партии, правила которой они даже не обсудили. И если Чуя сейчас сойдет с дистанции, сорвёт встречу силой — он признает, что боится этой игры. Что Дазай всё ещё дергает за ниточки. Он медленно разжал пальцы, разгладил мятую открытку на столе. Взгляд стал холодным. Хорошо. Хочешь встретиться по-взрослому? Пожалуйста. Он взял ключ-карту. Пластик был холодным и гладким. Начнём. --- Следующие сутки прошли в неестественном, звенящем спокойствии. Чуя отменил все дела, делегировал задачи, но делал это так, чтобы никто не заподозрил ничего необычного. Внешне — хладнокровный босс. Внутри — кипящий котёл. Он прокручивал возможные сценарии. Ловушка? Провокация? Дазай редко делал что-то просто так. Он проверил отель «Селестия». Нейтральная территория в самом деле. Принадлежал швейцарскому холдингу, известному своим невмешательством. Номер 414 был забронирован на неделю через сложную цепочку подставных фирм. Идеальное место для того, чтобы исчезнуть или появиться, не оставив следа. Чуя тщательно выбрал одежду — не парадный костюм и не боевую экипировку, а что-то среднее: чёрные тактические брюки, простую тёмную водолазку, кожаный жакет, под которым можно было скрыть не так уж много, но ровно столько, чтобы чувствовать себя уверенно. Он взял своё привычное оружие. Дазай шутил, но в каждой шутке есть доля правды. Значит, он ждёт именно такого Чую — вооружённого, опасного, настороженного. Уже почти готовый, он покосился на тумбочку и на всякий случай прихватил тюбик смазки. --- Отель «Селестия» возвышался хромированной стеклянной глыбой. Чуя вошёл не через парадный вход, а через служебный выход с парковки, минуя камеры (он изучил схему). Лифт поднял его на четвёртый этаж беззвучно и быстро. Коридор был пуст, тих и пах дорогим, безликим воздухом. Глубокий плюшевый ковер глушил шаги. Чуя шёл, чувствуя, как с каждым шагом нарастает знакомое напряжение — то самое, что всегда возникало рядом с Дазаем. Смесь адреналина, ярости и чего-то острого, почти болезненного ожидания. Дверь 414. Он приложил ключ-карту. Светодиод замигал зелёным, и замок тихо щёлкнул. Он вошёл не сразу. Распахнул дверь и замер на пороге, давая глазам привыкнуть к освещению и оценивая обстановку. Номер был студийного типа, просторный и минималистичный. Панорамное окно во всю стену открывало вид на ночную Йокогаму — море огней, тёмную ленту залива. Основной свет был выключен, комната освещалась лишь мягкой подсветкой потолка и неоновым свечением города снаружи. Мебели минимум: широкий низкий диван, стеклянный стол, пара стульев. Ни личных вещей, ни следов пребывания. И у окна, спиной к двери, стоял он. Дазай. Без пальто. В простой тёмной рубашке с расстёгнутым воротом и привычных брюках. Он не оборачивался, словно был поглощён созерцанием города. Его силуэт, прямой и недвижимый, казалось, вырезан из самой ночи. Чуя переступил порог. Дверь мягко закрылась за ним, и тишина комнаты стала абсолютной, нарушаемой лишь тихим гулом мегаполиса за стеклом. Он сделал несколько шагов вглубь, останавливаясь в паре метров от Дазая. Не сбрасывал жакет. Руки не держал на виду, но был готов пойти на уступки. — Ты пришёл, — голос Дазая прозвучал тихо, ровно, без интонации. Он всё ещё не поворачивался. — Я начал беспокоиться, что ты всё же предпочтёшь устроить засаду на крыше или в лифте. Чуя не ответил сразу. Он медленно, демонстративно оглядел комнату, проверяя углы, отражения в стекле. Затем его взгляд упал на Дазая, точнее, на его профиль, подсвеченный неоном. — Обещал не в первые пять минут, — наконец произнёс он, голос низкий и намеренно спокойный. Он снял жакет, неспешно повесил его на спинку одного из стульев. Под ним не было видно явного оружия, но рельеф тактической водолазки и лёгкое напряжение в плечах говорили сами за себя. Он почувствовал, как в кармане брюк лежит небольшой, холодный тюбик — нелепый и необходимый одновременно. — У нас есть, — Чуя сделал паузу, будто высчитывая, — час. Дальше — как пойдёт. Начнём с дела. Дазай наконец повернулся. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, но в уголках глаз таилась знакомая, живая искорка. — Прагматично. Одобряю, — он сделал несколько шагов к стеклянному столу, на котором уже лежал тонкий планшет. — Условия просты. Обмен информацией исключительно о взаимных угрозах. То, что может снести с лица земли твой Порт или моё Агентство. Ничего личного. Данные проверяемы. Ложь или утаивание считаются расторжением договора со всеми вытекающими… неудобствами. Чуя кивнул, подходя к столу, но оставаясь на почтительной дистанции. — Взаимно. Канал — раз в две недели. Место меняется. Только нейтральные территории, как эта. Никаких записей, кроме вот таких, — он достал из другого кармана простой жучок-глушитель и положил его на стол. Он подавлял любые электронные средства записи в радиусе комнаты. Параноидально? Да. Но с Дазаем — необходимо. — О, недоверие. Как мило, — Дазай не выглядел оскорблённым. Он склонил голову, принимая правила. — Сегодняшняя тема: остатки сети «Меркурия». Моя информация: у них есть как минимум три «инкубатора» для нестабильных способностей в городе. Твоя? И начался деловой танец. Дазай выкладывал карты — координаты, имена, схемы. Чуя парировал своими данными — о перемещениях, финансировании, связях с иностранными группировками. Говорили коротко, чётко, как два полководца, делящие карту будущего сражения. Воздух был наполнен холодной, опасной ясностью. Никаких «как поживаешь» и «давай разберёмся в наших отношениях». Через сорок минут основные темы были исчерпаны. Наступила тягучая пауза. Деловая необходимость отступила, обнажив то неловкое, заряженное пространство между ними. Чуя откинулся на спинку стула, почувствовав нервную усталость. — Ты вооружён? — спросил он вдруг, глядя прямо на Дазая. Тот улыбнулся — впервые за весь вечер искренне и широко. — Разумеется. Не мог же я прийти на свидание к опасному мафиози без сувенира, — он ловким, почти невидимым движением извлёк из-под манжеты рубашки узкий, изящный кинжал. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Чуя узнал его мгновенно. Коллекционный сёгунатский танто, инкрустированный перламутром. Пропал из его личного сейфа месяца три назад, как раз когда Дазай сбежал из подвала. — Верни, — голос Чуи стал тихим и опасным. — Сейчас же. — Ох, — Дазай притворно надулся, играя лезвием в пальцах. — А не нужно ли тебе для начала вернуть кое-что другое? Ну, знаешь… Девственность, например. Та, что ты так яростно пытался сохранить при нашей последней… близкой встрече? Комната словно замерла. Деловой тон испарился, оставив после себя густое, плотное напряжение. Чуя почувствовал, как кровь приливает к лицу — от ярости и наглости, определённо. Но он не двинулся с места. — Условия нашей второй сделки, — произнёс он, выговаривая каждое слово, — мы так и не обсудили. — А есть что обсуждать? — Дазай перестал крутить нож, положил его на стол рядом с глушителем. — Взаимовыгодное снятие стресса без обязательств и лишних слов. По взаимному согласию и только когда оба готовы к… обострению отношений. Всё остальное — лишние сложности. Он смотрел на Чую, и в его взгляде, на удивление, не было ни насмешки, ни давления. Только вызов и откровенный, голодный интерес. — И что, — Чуя медленно поднялся со стула, — ты считаешь, что сейчас — один из таких моментов? — Я считаю, — Дазай тоже встал, не сокращая дистанцию, — что у нас осталось ровно двадцать минут от условленного часа. И что твой карман странно оттопырен в районе правого бедра. И это вряд ли ещё один глушитель. Чуя не ответил. Он просто вытащил из кармана тюбик смазки и поставил его на стеклянную столешницу с тихим, но отчётливым стуком. Прозвучало как выстрел. — Твоя очередь, — сказал Чуя, и в его глазах горел ответный вызов. — Покажи, что ты не просто болтун. Дазай посмотрел на тюбик, потом на Чую. Его улыбка стала медленно расползаться, становясь хищной и по-настоящему довольной. Он не потянулся к тюбику. Вместо этого он шагнул вперёд, намеренно грубо схватил Чую за затылок и притянул к себе в поцелуй — властный, агрессивный, полный грязных обещаний. Это был не жест нежности, а первая атака. Отстранившись на сантиметр, он прошипел прямо в его губы: — Я всегда плачу по счетам. С процентами. Чуя ответил тем же, вцепившись в воротник рубашки Дазая и прикусывая ему нижнюю губу до металлического привкуса крови. Это был их язык, теперь рабочий, по строго выверенному договору. Не тот интимный раз, когда Дазай довёл Чую, задевая и перемешивая всё в душе, а просто секс без обязательств. Детектив первым попытался задать тон, провернув их и прижав Чую спиной к холодному стеклу окна. Вид на ночной город был теперь лишь размытым фоном. Но Чуя был готов. Он не стал бороться с силой, он использовал её против самого Дазая. Когда тот прижал его, Чуя резко подался вперёд, а затем с силой оттолкнулся от стекла, используя импульс, чтобы развернуть их и повалить Дазая на широкий низкий диван. Воздух с шумом вырвался из лёгких Дазая. На миг в его глазах мелькнуло искреннее удивление, а затем — горячее, одобрительное любопытство. Он попытался перекатиться, использовать ловкость, но Чуя был уже сверху, коленями зажимая его бёдра, одной рукой прижимая его запястье к подушке. Другая рука рванула воротник рубашки — ткань с треском расстегнулась, обнажив бинты и бледную кожу. — Хитрости кончились? — прошипел Чуя, его дыхание было горячим и прерывистым. Он нависал над Дазаем, чувствуя, как тот под ним вовсе не обмяк, а напрягся, как струна, но уже не для борьбы, а в ожидании. — О, только начались, — выдохнул Дазай, но его улыбка была другой — не вызывающей, а почти… позволительной. Он не стал выкручивать руку, не попытался ударить. Его свободная рука поднялась и провела тыльной стороной пальцев по влажной от пота щеке Чуи. Жест был обескураживающе нежным на фоне их борьбы. — Но сегодня… я, пожалуй, позволю тебе вести. Выглядишь так, будто тебе это отчаянно нужно. Это не было капитуляцией. Это был стратегический отход, замаскированный под подарок. И они оба это понимали. Чую это взбесило и возбудило ещё сильнее. Он не хотел позволения. Он хотел взять. — Я не спрашиваю разрешения, — бросил он и наклонился, чтобы снова поймать его губы, но уже не для борьбы, а для завоевания. Его поцелуй теперь был медленнее, глубже, властнее. Он чувствовал, как Дазай отвечает, но уже без прежней ярости — с какой-то новой, расслабленной, почти ленивой отдачей, которая сводила с ума. Руки Чуи пошли вниз, грубо стаскивая с Дазая ремень, расстёгивая пуговицы. Он действовал без изящества, с чисто силовой, утилитарной яростью, и в этом было своё откровение. Дазай лишь запрокинул голову на подушку и прикрыл глаза, позволяя всему происходить. Тишину разрезал резкий отрывающейся одежды. Чуя не стал ждать. Его пальцы грубо впились в пояс Дазая, стаскивая брюки и нижнее бельё одним резким движением. Дазай позволил, лишь слегка приподняв бёдра, но его взгляд не отрывался от лица Чуи, выискивая в нём малейшие признаки психоза. Чуя выпрямился, сжимая тюбик так, что пластик хрустнул. Он выдавил обильную порцию прямо себе на пальцы — жестом небрежным, лишённым какого-либо намёка на нежность. — Перевернись, — его голос был низким, не терпящим возражений. — Так сразу и без прелюдий? — Дазай приподнял бровь, но медленно, почти лениво перевернулся на живот, положив голову на сцепленные руки. Его поза была поразительно расслабленной, но каждая мышца спины была напряжена, как у кошки перед прыжком. — Я думал, ты захочешь видеть моё лицо, когда будешь… — Заткнись, — Чуя не дал ему договорить. Он опустился на колени между его ног, одной широкой ладонью грубо прижал его поясницу к дивану, не давая пошевелиться. — Сегодня я решаю, что и как. Первый палец вошёл без предупреждения, глубоко и резко. Дазай вздрогнул всем телом, глухо выдохнув в подушку дивана. Чуя чувствовал под пальцем непривычную плотность, сопротивление, и это лишь подстегнуло его. Он не стал ждать, не стал «прислушиваться» к телу под ним, как это делал с ним Дазай. Он начал двигать пальцем — не круговыми, успокаивающими движениями, а короткими, жёсткими толчками, растягивая, преодолевая. — Тесновато, — сквозь зубы процедил Чуя, наслаждаясь каждой микродрожью, которую вызывали его действия. — Небось, не ждал такого напора? — Ждал… именно этого, — сдавленно выдавил Дазай, его голос был приглушён тканью. — Твоя… прямолинейность… предсказуема. — А твои умные речи — нет, — Чуя, не церемонясь, добавил второй палец. На этот раз Дазай не смог сдержать короткий, обрывистый звук. Его пальцы впились в обивку дивана. Чуя работал теперь двумя пальцами, растягивая, раздвигая с силой, граничащей с жестокостью. Он искал, нащупывал внутри — не для удовольствия, а для власти. И когда его пальцы наткнулись на тот самый чувствительный узел, он не ласкал его, а надавил — безжалостно, одним резким движением. Тело Дазая выгнулось дугой, из его горла вырвался хриплый, почти звериный звук, заглушённый подушкой. Он затрепетал под Чуей, на мгновение полностью потеряв контроль. — Вот, — с мрачным удовлетворением прошипел Чуя. — Вот оно. Место, где ты перестаёшь быть всезнайкой. Чуя убрал пальцы. Дазай обмяк, его дыхание было частым и прерывистым. Не давая опомниться, Чуя толкнул его за плечо, перевернув на спину. Он хотел видеть его лицо. Хотел видеть каждую гримасу. Он навис над ним, коленями зажимая его бёдра, и без лишних слов направил себя к растянутому, влажному входу. — Смотри на меня, — приказал Чуя, и его голос звучал хрипло от напряжения. Дазай открыл глаза. Они были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков, но в них горел тот же вызов. Он не сказал ни слова, лишь слегка кивнул, будто давая разрешение, которого у него и не спрашивали. Чуя вошёл. Не медленно, не с осторожностью, а с одним мощным, раздирающим толчком, вгоняя себя до самого основания. Эффект был мгновенным. Дазай аж подпрыгнул, глаза его на миг потеряли фокус, рот открылся в беззвучном крике. Воздух со свистом вырвался из его лёгких. Он попытался зажмуриться, но Чуя грубо схватил его за подбородок. — Я же сказал — смотри. И он начал двигаться. Не устанавливая ритма, а просто беря. Короткие, глубокие, утробные толчки, каждый из которых отдавался глухим стуком их тел. Он держал Дазая за бедра, вдавливая их в диван, полностью контролируя глубину и силу. — Это… — Чуя говорил, задыхаясь, в такт своим движениям, — …за то утро. За холодную простыню. За то, что сбежал. — Я… не сбежал… — с трудом выдавил Дазай, его голос срывался на каждом толчке. — …Я отступил… для перегруппировки… — ВРАНЬЁ! — Чуя вогнал его глубже, заставив стонать. — Ты сбежал, как последний трус! И теперь… теперь я тебя настиг. Вот так. Он ускорился, ярость и возбуждение сливаясь в одно белое пламя. Дазай уже не пытался говорить. Его руки метались — то хватаясь за спинку дивана, то впиваясь в плечи Чуи. Его дыхание превратилось в серию коротких, хриплых выдохов, вырывавшихся на каждом вхождении. По его лицу, обычно такому контролируемому, текли слёзы от перенапряжения, смешиваясь с потом на висках. Чуя видел это. Видел, как тот теряет контроль, и это зрелище было пьянящим. Он наклонился ниже, его губы оказались у самого уха Дазая. — Признай, — прошептал он, его голос был горячим и влажным. — Признай, что хотел, чтобы я тебя нашёл. Что хотел, чтобы я тебя вот так… взял. Дазай лишь закатил глаза и издал долгий, сдавленный стон, когда Чуя специально изменил угол, попадая точно в простату. — Да… — наконец вырвалось у него, больше похожее на стон, чем на слово. — Чёрт… да… хотел… Это признание, выбитое на пределе чувств, стало последней каплей. Чуя почувствовал, как волна в нём самом достигла пика. Он зарычал, в последний раз рванув вперёд, и погрузился в сокрушительную кульминацию, чувствуя, как его собственное тело выжимает из себя всё до капли. Под ним тело Дазая содрогнулось в ответной, немой судороге, спровоцированной чистой силой и интенсивностью. Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, надсадным дыханием. Чуя рухнул вперёд, едва успев перенести вес на локти по бокам от головы Дазая. Вывернувшись из под Чуи, детектив поднялся с дивана. Его движения были медленными, но целенаправленными. Он потянул за собой мафиози, направляя его к высокому кожаному креслу у окна. — Твой раунд был про грубую силу. Прямолинейность, — прошептал он, заставляя Чую повернуться лицом к себе и мягко, но неотвратимо опуская его в глубокое кресло. — Мой будет про… иллюзию выбора. Прежде чем Чуя сообразил, что происходит, Дазай оказался у него на коленях, лицом к лицу, широко расставив ноги по обе стороны от его бёдер. Это была позиция, в которой Чуя, казалось, был снизу, но вес и контроль были у того, кто сверху. Однако Дазай не стал нависать. Он медленно, с видимым усилием (его тело всё ещё отзывалось болью после первого раунда), опустился, сам направляя Чую внутрь себя. Это было не вторжение, а приглашение, в котором вся инициатива принадлежала приглашающему. — Видишь? — выдохнул Дазай, когда Чуя оказался полностью внутри. Он осел ему на бёдра, опершись руками на спинку кресла за головой Чуи, глядя на него сверху вниз. — Ты внутри. Ты «сверху» в самой примитивной форме. Но кто задаёт глубину? Кто контролирует, как ты двигаешься? И он продемонстрировал это. Вместо того чтобы позволить Чуе двигаться, Дазай начал двигаться сам. Медленно, плавно поднимая и опуская своё тело, используя мышцы бёдер и спины. Каждое движение было выверенным, каждое опускание — глубоким и неумолимым. Чуя оказался в ловушке — он заполнял собой, но не мог диктовать темп. Он мог лишь сидеть, опираясь на спинку кресла, и чувствовать, как им пользуются с хирургической точностью. — Расслабься, — тихо сказал Дазай, заметив, как напряглись мышцы живота у Чуи. — Не борись. Просто… чувствуй. Чувствуй, как я беру то, что ты мне дал так грубо, и превращаю это в нечто… управляемое. Его движения были не яростными, а методичными. Он менял угол, закручивал бёдра, находил такие точки трения, о которых Чуя даже не подозревал. Это была пытка чувствительностью. Чуя хотел схватить его за бёдра, ускорить, взять под контроль, но его руки повисли в воздухе, не решаясь нарушить этот странный, почти гипнотический ритм, который устанавливал Дазай. — Невыносимо, да? — прошептал Дазай, наклоняясь ближе. Его дыхание было горячим. — Когда тебя доводят до края не силой, а… знанием. Когда каждый толчок — не взятие, а доказательство. Доказательство того, что я знаю твоё тело, даже когда ты пытаешься его контролировать. Чуя ничего не ответил. Он зажмурился, пытаясь отстраниться от этих слов, от этого проникающего взгляда, но ощущения были слишком яркими. Дазай ускорился, но не потерял контроля. Его движения стали чуть резче, глубже, целенаправленнее. Одна из его рук соскользнула со спинки кресла и утонула в огненных волосах, не давая отклонить голову. — Смотри на меня, — потребовал он, и в его голосе впервые за этот раунд прозвучала сталь. — Хочешь быть сверху? Будь. Но смотри, как я заставляю тебя кончить, просто используя тебя. Как инструмент. И Чуя смотрел. В глазах Дазая он увидел не триумф, а сосредоточенную, почти безумную интенсивность. Это был азарт учёного, проводящего решающий эксперимент на самом себе. И на объекте разумеется. Дазай сменил тактику. Теперь он не просто двигался вверх-вниз. Он вращал бёдрами, совершал мелкие, вибрирующие движения, которые сводили Чую с ума. Волна в нём поднялась стремительно и неотвратимо — не как яростный взрыв в первом раунде, а как тихое, всепоглощающее наводнение, подогреваемое каждым точным движением Дазая. — Вот… — хрипло выдохнул детектив, чувствуя, как тело под ним напрягается. — Вот и всё. Кончай. Кончай, когда я так хочу. Докажи, что я всё ещё могу это сделать. Это было одновременно приказом и высшей формой лести. Чуя не сдержался. С тихим, сдавленным стоном, больше похожим на хрип, он отдался волне, чувствуя, как его тело бьётся в судорогах, полностью захваченное тем, кто сидел на нём верхом. Дазай не остановился. Он продолжал свои плавные, безжалостные движения, выжимая из Чуи каждую каплю, пока тот не обмяк, беспомощно раскинувшись в кресле. Только тогда Дазай позволил себе остановиться. Он оставался сидеть на нём, его собственное дыхание было частым и глубоким, на лбу выступил пот. Он смотрел на Чую — опустошённого, побеждённого не силой, а умением. — Второй раунд, — тихо констатировал Дазай, и в углу его рта дрогнула усталая усмешка, — моя… «тактическая перегруппировка». Считай, что мы квиты за то утро. Он медленно, с лёгким вздохом, поднялся, оставляя Чую в кресле. Разрыв был почти болезненным. В комнате снова повисла тишина, теперь заряженная новой, сложной гаммой чувств — от ярости и унижения до странного, граничащего с уважением, понимания силы противника. Для финала нужен был ещё один раунд. И оба знали, что третий будет самым непредсказуемым. Несмотря на это молчаливое согласие, обоим нужно было перевести дух. Дазай снова вернулся к подоконнику, а Чуя повернул кресло в его сторону. В комнате повисла тяжёлая, липкая тишина, нарушаемая лишь нестройным дыханием. Детектив, стоя у окна, оперся лбом о прохладное ночное стекло. Напряжение между ними гудело, как натянутая струна. — Эй. Тот раз. У меня дома. Зачем? — Голос хриплый, без прикрас. Дазай не оборачивается, только его плечи слегка напрягаются. — Какой «раз»? Чуя встаёт, резким движением отталкиваясь от кресла. Он делает шаг вперёд. — Не прикидывайся. Ты приперся, снял бинты, завёл речь о «любовниках». Сам лез с душевными ковыряниями. «Как давно я тебе нравлюсь». «Ты не выходишь у меня из головы». Зачем? Если в итоге сбежал на рассвете, как последний трус. Чуе жизненно необходимо было знать ответ. Вопрос мучал его постоянно, вызывая гнев на ровном месте. Сегодня он достиг предела. То что у них есть сейчас координально отличается от ощущений тогда. Он просто обязан услышать ответ. Дазай медленно поворачивается. Его лицо в свете неона выглядит уставшим, а в глазах — настороженность, лишённая привычной игры. — Чтобы получить ответ. — Какой? — Чуя не отступает, сокращая дистанцию. — Если хотел просто переспать по договору — зачем вся эта опера с чувствами? Я и так был готов. Ты это видел. Договорились бы и всё. Без лирики. — Он делает паузу, впиваясь взглядом. — А если хотел чего-то большего… то почему сбежал? Сам давил, сам доводил, сам вытащил наружу всё, что человек годами прятал, а потом — фьють. Смылся. Манипуляция или трусость, Дазай? Что из этого было тогда? Дазай молчит. Его взгляд отводится в сторону, будто ища опору на стерильной поверхности стола. Привычная маска гладкого всеведения дала трещину. Чуя, видя это, продолжает тише, но от этого его слова становятся только опаснее. — Ты играешь в игру, где правила меняются по твоей прихоти. Когда игра заходит слишком далеко, туда, где нельзя отшутиться, ты сбрасываешь доску на пол. А потом удивляешься, почему противник злится. Дазай фыркает, пытаясь вернуть контроль, но усмешка получается кривой, не дотягивающей до глаз. — Не говори, как будто ты не налажал. Так уверенно начал с коробкой и БДСМом, а в итоге устроил полноценную истерику на ровном месте. Ты ревел в ладоши, как перепуганный ребёнок. После всей бравады с ножами. Это позорно. Показывает, насколько хрупок твой фасад. Чуя вздрагивает, будто от пощёчины. По щекам проступает краска стыда. Но он не опускает глаза. Вместо этого в его взгляде загорается холодная, ясная решимость. — Да. Я сломался. На минуту. Потому что ты нашёл самую больную точку и надавил. Ты спрашивал не о сексе. Ты спрашивал о том, что для меня страшнее смерти — вскрыл все мои чувства и препарировал как хочется. По-настоящему. И да, я испугался. Это правда. Он делает ещё один шаг вперёд, заставляя Дазая инстинктивно отступить, пока тот не натыкается спиной стол. — Но знаешь что? Эта «слабость» тебя не остановила. Ты увидел слёзы, панику — и продолжил. Довёл до конца. Взял, что хотел. И только наутро, когда всё было кончено, когда я лежал опустошённый, но, чёрт возьми, честный… только тогда ты сбежал. Чуя нависает над ним, упираясь руками в стекло стола по обе стороны. — Ты испугался не моих слёз. Ты испугался тишины после них. Близости без масок. Вот что заставило тебя слинять. Дазай зажат. Все его слова, все уловки рассыпаются в прах под тяжестью этой простой, неумолимой логики. Он отступает к окну, его движения вдруг кажутся лишёнными координации. Он почти падает на широкий подоконник, спина тяжело ударяется о стекло. Голова запрокидывается назад, глаза закрыты. — Ты прав, — звучит тихо, почти шёпотом, паром на стекле. — Я струсил. Не перед тобой. Перед… тем, что началось после. Когда шум утих, и осталась только тишина, и ты… просто был. Без злости, без брони. Это было страшнее любой драки. Чуя замирает на месте. Вся ярость, всё напряжение разом вытекают из него, оставляя странную, щемящую пустоту. Он медленно, почти осторожно, отходит от стола и опускается на пол напротив Дазая, прислонившись спиной к кровати. Не слишком близко, но и не далеко. В комнате долго висит тишина. Потом Чуя снова говорит, но уже без прежней жёсткости, с какой-то усталой прямотой. — И что? Что ты хочешь от всего этого, Дазай? От… нас? Если не просто секс по сделке, и если не готовность остаться на рассвете — то что? Чтобы я вечно гнался в ярости, а ты вечно убегал, оглядываясь? Это и есть твой идеал? Дазай не открывает глаз. Его пальцы бесцельно скользят по гладкому пластику подоконника. — Я не знаю. — Признание даётся с трудом, голос срывается. — Я знаю, что мир без тебя — серая, безвкусная пустота. Знаю, что твой гнев, твоя ярость — единственное, что заставляет меня чувствовать что-либо, кроме скуки. Но что делать с этой… близостью, когда всё стихает… Я не знаю. Она пугает. Требует ответственности. Обещаний, которые нельзя взять обратно. Он наконец открывает глаза и смотрит прямо на Чую. Взгляд прямой, незащищённый, без намёка на привычную игру. — Я хочу, чтобы ты был в моей жизни. Как единственный интересный хаос. Но я не знаю, как удержать, не сломав. И не знаю, как остаться самому, не сломавшись. Чуя слушает, и на его лице появляется что-то вроде беззлобной усмешки. Он качает головой. — Ты идиот. Ты требуешь невозможного. Чтобы я был и огнём, и тишиной после. Чтобы гонялся в ярости, но и ловил, когда ты решаешь упасть. Он вздыхает, смотрит на свои руки, сжимает и разжимает кулаки. — Я тоже не знаю, что с этим делать. Знаю, что хочу тебя. В ярости, в постели, даже вот в эти минуты, когда ты перестаёшь прикидываться всемогущим. Но я не хочу быть вечным преследователем. И не хочу просыпаться в одиночестве, если ночь была больше, чем просто битвой. Чуя поднимает взгляд. Его голубые глаза в полумраке кажутся очень светлыми и очень серьёзными. — Так что, может, хватит играть в кошки-мышки с нашими же чувствами? Может, попробуем… просто быть? Без сделок, без правил «кто кого». Иногда драться. Иногда вот так. Иногда заниматься сексом. А иногда… просто завтракать. И посмотрим, что выйдет. Если, конечно, у тебя хватит смелости не сбежать от завтрака. В воздухе повисает долгая пауза. Дазай смотрит на него, и по его лицу пробегает тень старой, насмешливой улыбки, но она не закрепляется, тая, словно дым. — Завтракать… — он повторяет слово, будто пробуя его на вкус. — Звучит банально. Чуя хмыкает, коротко и сухо. — А ты думал, что будет? Вечные погони на крышах и признания под дулом пистолета? Даже у нас должен быть перерыв на яичницу. — Ты даже не стал пробовать мою стряпню в тот раз. — Я был очень зол. Уж в следующий раз справлюсь. Ещё одна тишина. Но теперь она не гнетущая, а размышляющая, полная невысказанных возможностей. — Я не обещаю, что у меня получится, — наконец говорит Дазай, тихо и честно. — Старые привычки… цепкие. — Я тоже не обещаю, что не попытаюсь прибить тебя сковородкой, если опять начнёшь пиздеть, — парирует Чуя, но в его голосе нет угрозы, только усталая готовность к борьбе другого рода. — Но… можно попробовать. С сегодня. С этого момента. Без побегов. Хотя бы на испытательный срок. И тогда Чуя делает нечто неожиданное. Он протягивает вперёд правую руку, открытой ладонью вверх, посередине пространства между ними. Это не жест капитуляции. Это жест вызова и одновременно — предложения доверия. Дазай смотрит на эту руку. На сильные пальцы, на старые шрамы, на едва заметную дрожь в кончиках. Он медленно, будто каждое движение даётся с огромным трудом, отрывает свою руку от подоконника и протягивает её навстречу. Их пальцы почти соприкасаются в прохладном воздухе комнаты, разделяемые сантиметром, который кажется и бесконечным, и ничтожно малым. Чуя не убирает руку. Его взгляд твёрдый, почти деловой, но в уголках глаз прячется что-то неуверенное, словно он сам испуган своим предложением. — И раз уж мы заговорили о завтраках... — он начинает, слегка кашлянув, чтобы прогнать хрипоту. — Ты всё равно живёшь то в общаге Агентства, то в каких-то съёмных конурах. Вечно пахнешь то плесенью, то отчаянием. Дазай молча смотрит на него, бровь чуть приподнята в немом вопросе. — Так что... — Чуя отводит глаза к окну, затем снова возвращает взгляд на Дазая, уже решительно. — Переезжай ко мне. На этот твой... испытательный срок. Слова повисают в тишине, громкие и нелепые. Чуя чувствует, как уши наливаются жаром, но назад взять уже нельзя. — У меня две спальни. Вторую я под кабинет использую, но там есть диван. Или... — он делает паузу, будто переступает через невидимую черту, — ...если будешь вести себя прилично, можно и... в моей. Но это уже в зависимости от результатов. Он произносит это так, будто обсуждает условия контракта, а не приглашение к совместному проживанию. Но в его голосе слышится лёгкое напряжение. — Зато будет завтрак. Обед. Ужин, если я не на работе. И ты перестанешь питаться крабовыми консервами и всякой просрочкой. Об этом невыносимо даже думать. Дазай всё ещё не двигается. Его рука застыла в воздухе. Он смотрит на Чую так, будто видит его впервые. Затем его губы медленно растягиваются в улыбке — не насмешливой, не ядовитой, а какой-то... растерянно-искренней. — Чуя... — он начинает, и его голос звучит непривычно мягко. — Ты предлагаешь мне... стать твоим сожителем? После всего, что было? — Не «сожителем», — тут же огрызается Чуя, краснея ещё больше. — Испытуемым. На испытательном сроке. И это чисто практично. Так проще... отслеживать выполнение условий. И... — он запинается, — ...и чтоб ты не сбежал при первом же удобном случае. Под моим носом это будет сложнее. Он, наконец, опускает руку, пряча её в карман, будто стесняясь своего жеста. — Ну так что? — бросает он, стараясь звучать как можно более небрежно. — Или тебе и вправду больше нравится вонять сыростью и слушать, как Куникида читает тебе мораль каждое утро? Дазай медленно опускает свою протянутую руку. Он смотрит на Чую, и в его глазах смешиваются десятки эмоций: недоверие, страх, странная, почти болезненная надежда, и та самая, вечная, ядовитая нежность. — А что будет, если я разозлю тебя? — спрашивает он, и в его тоне снова проскальзывает игра, но уже без прежней уверенности. — Вышвырнешь на улицу вместе с моим жалким свёртком? — Прибью сковородкой, как и обещал, — без колебаний отвечает Чуя, но углы его губ дёргаются. — А потом, может быть, вышвырну. Зависит от степени наглости. Он делает паузу, снова глядя прямо на него. — Но если ты... если ты попробуешь просто... быть. Без вечных драм и побегов... то, может, и сковородка не понадобится. Тишина. Дазай закрывает глаза, глубоко вздыхает. Когда открывает, в них уже не остаётся ни игры, ни защиты. — Ладно, — говорит он тихо, как будто сдавая крепость. — Ладно, Чу. Испытательный срок. На твоей территории. По твоим правилам. Он делает шаг вперёд, сокращая последние сантиметры между ними, но не для объятия, а просто чтобы быть ближе. — Но я предупреждаю, я ужасный сосед. Я ворую еду из холодильника. Оставляю мокрые полотенца на полу. И иногда пою в душе в три часа ночи. — Я знаю, — хмыкает Чуя, но в его глазах светится что-то похожее на облегчение. — Я тебя четыре года терпел, помнишь? Наверное, у меня к этому иммунитет. Он поворачивается и идёт к своему жакету, валяющемуся на полу, делая вид, что собирается. Но его движения больше не напряжённые, а скорее... целенаправленные. — Завтра, после обеда. У меня будет ключ. Не опоздай. И... — он оборачивается, бросая последний взгляд, — ...прихвати свои бинты. А то соседи сплетничать начнут, что я к себе каких-то избитых психов привожу. Дазай смотрит ему вслед, и его лицо постепенно освещается той самой, медленной, настоящей улыбкой, которая почти никогда не появляется на его лице при свете дня. — Как скажешь, хозяин, — он говорит, и в его голосе звучит не подчинение, а какая-то новая, тёплая нота. — Не буду опаздывать. Обещаю. Чуя, уже надевая жакет, фыркает, но ничего не говорит. Он просто кивает, коротко и резко, и выходит из номера 414, оставляя дверь приоткрытой. Шаги его по коридору звучат чётко и быстро. Дазай остаётся один в тихой комнате, но одиночество это уже не кажется таким всепоглощающим. Он подходит к окну, смотрит на огни города, и его отражение в стекле улыбается тому, кто смотрит из темноты. Испытательный срок. Начинается завтра.