"Варя"

Опять они пристают к этой бедняжке, Веронике. Я стараюсь, насколько могу, не вмешиваться: это сложно, всё существо внутри меня орёт, что это неправильно, так люди и допустили современный убогий мир, что постоянно игнорировали зло рядом с собой. Но я не хочу, не хочу ломать жизнь ещё одной девчонке просто потому, что мне не хватило мозгов вовремя заткнуться и перестать лезть не в своё дело. Let me tell you all a story About a mouse named Dilory Студия оставалось единственным местом, где у меня не было никаких друзей — и это было лучшее место на земле. Здесь можно спокойно сделать уроки, трениться как не в себя и забыть вообще обо всём, что происходит вокруг. Забывать обо всём, что творится вокруг — единственное благо, дарованное человечеству пожалуй что даже Господом Богом, хотя я во всю эту хуйню не верю. Почему христиане проталкивают как благо идею животного смирения и бараньей покорности, а не говорят: «Смотрите, с нами вы можете думать о рае, а не о своей сраной жизни?». Гарантирую, это бы понравилось всем, а не только людям с отсутствующими мозгами… Да что они к ней пристали, сволочи?! — Хочешь дружеского совета? Жопа и правда слишком большая для классики. Уж не Нике говорить о больших жопах! Хотя она обычно не лезет к начинающим, предпочитает окучивать мужиков постарше и при бабле, но вот на Веронику у неё озверение просыпается. Хм, видит у неё лучший потенциал для твёрка? Нет, просто таким людям надо об кого-то самоутверждаться. Я в прошлый раз чуть не проткнула ей циркулем глаз, а Вероника будет просто молчать и надеяться на то, что эта сучка сама от неё отстанет. Смотри-ка, её подруги — ровно точно такие же дегенератки — стоят и просто ржут. Им вообще по барабану, им не нужно кого-либо доставать! Но Нике, конечно, видней. Ника же, прости боже, лидер старой шайки ленивых нерасторопных дур, которые считают, что, раз они старше, то им дозволено абсолютно всё. Ненавижу их. Сколько у меня хватит сил стоять и не вмешиваться? Dilory was a mouse in a big brown house, She called herself the hoe, With the money money blow Вон, Вероника, бедная, хочет провалиться сквозь пол. Может, подойти и хотя бы её обнять?.. Нет-нет-нет-нет-нет, стой, блять. Стой и ничего не делай. Ты и так себе ситуацию в школе ухудшила по самое не могу. Ну, то есть… да, это было взрослое и сознательное решение. Неизбежное в каком-то смысле. Но здесь-то не школа, здесь я не провожу до девяносто процентов своей юности. …хотя, если подумать, то провожу… Ай! К чёрту! К чёрту, к чёрту, к чёрту всё! Вдох-выдох. Я ведь тут тоже, по сути, новенькая. Что они меня, слушать будут? Нет. Они тут занимаются с самого детства, а я пришла полгода назад. То, что я хочу сделать, просто не сработает… — Видела Пашу? Он меня спросил на дискаче, что за девочка так ужасно танцует. Ну всё, сука, ты сама напросилась. Конченая, злобная блядь. Они, конечно, удивились, что я встала и направилась к ним. У меня всё это время не было никакой социализации: я сама так решила, чтобы хоть немного улучшить себе жизнь. Но одно дело — просто ни с кем не общаться, а другое — делать себе хорошо за счёт другого. Я понимала, что делаю полный трэш, и надо остановиться, но — если я остановлюсь, они совсем уничтожат бедную Веронику. Кстати, а жопа у неё классная. Наверное, и правда большевата для классики, но в наряде всё равно видно не быть. Да и никогда большая жопа классике не мешала, только чарльстону какому-нибудь. Где надо легко и мощно прыгать. — Что-то случилась, Варечка? Мать свою Варечкой зови, ёбнутая сука. — Ты типа лучше танцуешь? — Наверное, смешно смотрюсь со стороны. Хотя Ника тоже низкорослая, так что на неё, наверное, агрессия прокатит. — Ну давай проверим. Только без наебалова. — Чего? — Дуры хихикают, но хотя бы удивлены. — Не буду я ничего проверять, Варечка. — Чё, испугалась? — Ищу в плейлисте, нашла. Поставила. — Так бы и сказала. Ника мне ещё что-то сказала, но, что бы она ни ответила, я поставила её в патовую ситуацию. Она, конечно, может отказаться участвовать в танце, но тогда авторитет её будет поколеблен; может быть, не среди дур-подружек, но среди остальных девчонок уж точно. А согласится — я её сделаю. Даром, что ли, я в балетную школу ходила и несколько лет разучивала номер именно под эту песню. Читерство? Безусловно. Но — абсолютно оправданное в этом случае: кто-то должен уесть наглую блядь, у которой из достоинств только пригодная для твёрка жопа. Ну ладно, тело-то у неё пластичное. Для этой песни оно не подходит совершенно, но какую-нибудь босанову или чувственный стрип-дэнс она при желании вытянет на изи. Да и клубные танцы у неё получаются очень здорово: во-первых, естественно, во-вторых, с её телосложением челюсть парней должна отваливаться, а кое-что, наоборот, подниматься. Но… But fuck that little mouse, ‘CAUSE I'M AN ALBATRAOZ! ФЬЮТЬ! Я делаю то, что у меня получается лучше всего: прыгаю, как горный козлёнок. Одно время я думала разучивать ирландские народные танцы, и некоторое время у меня это получалось. Но… потом от меня отказались в сотый раз, и пришлось тренироваться только по видео на ютубе. А это всё-таки вообще не то, чем под руководством мастера. Даже пантомимой в одиночку заниматься нельзя, а уж танцами и подавно. Но — спасибо расстройству пищевого поведения и закомплексованности, я хотя бы лёгкая. Значит, могу делать мощные прыжки, значит, смогу имитировать полёт. У Ники в основном ходят корпус и руки, у меня — таз и ноги, поэтому, на самом деле, хуй знает, кто из нас танцует в итоге лучше. Я в преимуществе только потому, что это скаковая песня, и делать под неё грандиозные прыжки с фуэте лучше, чем пытаться клубиться и казаться сексуальной кошечкой. Потому что fuck that little mouse. I'm an Albatraoz. ФЬЮТЬ! Раз — прыжок! Раз — прыжок! Фиксация! Фиксация! Больше сходства со сломанным аниматроником! Раз — прыжок! Раз — прыжок! Та-тара-та-та! ФЬЮТЬ! *** — Номер отличный, песню сменить, — раздалось из зала. О, Ольга Михайловна пришла. А я и не заметила: я выложилась на двести процентов и теперь пыталась нормализировать дыхание. Господи, а ведь репа ещё не началась, а у меня уже болят ноги и отказывает спина. Как же я буду репетировать? — А зачем сменить? — скорее пыхчу, чем говорю. В душе что-то надломилось: я давно хотела показать этот танец — не в таких, правда, обстоятельствах, — но мне даже не приходило в голову, что ему могут отказать. — Варь. — Ольге Михайловне слегка за тридцать, но у неё совершенно восхитительные формы, и, кажется, у неё тоже есть какая-то балетная школа. Но она контемпорари чистая, стили она миксует совершенно невероятно. — В этой песне мата больше, чем слов. — А Варе это привычно. — Это, конечно, Ника. — Так, обе — рот на замок. — Надо будет как-нибудь использовать в танце вот этот жест, когда человек проводит невидимой молнией по рту. Должно получиться очень здорово. — Чтобы больше я оскорблений тут не слышала, понятно? — А-а-а-а!!! Это завизжали малышки-акулята. Все посмотрели в их сторону; девчонки указывали на окно, в котором, если честно, не происходило вообще ничего. Ну, на мой усталый, как собака, взгляд. — Там торчал кто-то! — Парень! — Ольга Михайловна, так мужик торчал! Ох, блять, боже. Началось. — Так. Оставайтесь все тут, я иду к охране. Пока делаем разминку: голова, плечи, корпус, таз. Я сейчас подойду. Стася, проконтролируй. Она ушла, Стася, длинная дылда с самыми охренительными на свете ногами, неловко выходит вперёд. Я поднялась, медленно поплелась к Веронике. Господи, ну пусть всё это не начнётся опять. Я же через это уже проходила: слежки, преследования, чьи-то сальные глаза вдоль фигуры… Нет, ну может быть, это просто какой-то извращенец, который хочет посмотреть на малолеток в боди: лучше от этого не станет, но хотя бы лично у меня на душе будет спокойно, что меня не преследует какой-то очередной придурок, избыточно благодарный за помощь… Ну всё, клиника. Теперь мне постоянно кажется, что какие-то липкие, противные глаза смотрят на меня. — Вероник, как ты?. Она уронила голову вниз, полностью скрывшись за тёмными волосами. Тихонько прошипела: — Спасибо, что выставила меня на посмешище. Она замолкла, Стася захлопала в ладони, привлекая к себе внимание, а я стояла на месте, как громом поражённая, не зная себя от счастья. У меня не будет новой подруги! Асса! Асса! Господи, я реально сейчас расплачусь от счастья. *** Под конец двухчасовой репетиции я чувствовала, что сейчас сдохну. Я постоянно посматривала в окна, чувствуя, что какая-то рожа заценивает мой зад в трико, но от того, что я никого не видела, мне становилось только хуже, а не лучше. Лучше бы я кого-нибудь увидела. Лучше бы получить подтверждение… а чего? Кого я думаю там заметить? Вот того упыря из столовой? Соседа по парте на химии? Ещё кого-то? Да блин, я меньше месяца в новой школе, единственное, что я успела сделать, это испортить жизнь десяти или двенадцати девчонкам из разных классов. Этого всё равно много, но с девчонками как-то попроще: можно найти язык, можно ожидать, что они не будут вести себя как сумасшедшие клушки… Они просто понятнее, что ли. А вот парни — да, это пиздец непредсказуемо. Никогда не знаешь, в какой момент ты наткнёшься на сталкера, маньяка или просто морального урода. А ещё пиздец как болят ноги. Всё-таки интенсивный танец в самом начале трени, без подготовки, без растяжки, без даже отдыха после него — это была очень, ОЧЕНЬ плохая идея. Вот уж не повезло сталкеру, если это и правда был он: пришёл подсматривать за девочкой, а она вообще не в форме и хочет поскорее сдохнуть. Хотя это в принципе стабильное для неё состояние. *** Конец занятия. Я напряжённо жду, что сейчас состоится неприятный разговор с Никой и её тёлками, но тут подходит Ольга Михайловна и говорит: — Смотри, я ищу исполнителей для этюда на конкурс, послушаешь песню? Конечно, послушаю! Я села на кресло, забравшись в него с ногами — но тут же опустив их вниз, увидев красноречивый взгляд Ольги Михайловны. — Мне понравилось, что ты сегодня делала, но песню надо сменить. — Говорит. — Смотри, у меня есть вот этот трек: скажи, что думаешь. Она ставит фонограмму. Французский. Очень приятная мелодия: простенькая, как детская песенка, но с мотивом мазурки. Та-тара та-тара-та-та, тикити-том, тикити-том. Звучит вообще ни разу не как моя песня, но тоже хорошая. — А это о чём? — Она о мышке, которая не хочет выходить замуж за кота, а хочет танцевать на мышином балу. Мыши. Опять ёбаные мыши. Fuck that little mouse. — А почему я? Это ж народное, Ольга Михайловна. — Ну, ты хорошо двигаешься, ты легко учишься. Плюс ты маленькая и легонькая. Кого ещё на мышку брать? Бля-я-ять. Нет, ну ладно, конечно, куда деваться. *** Мы послушали ещё пару раз — в основном чтобы подумать над рисунком роли. Ну и плюс Ника не будет меня ждать в раздевалке больше чем полчаса: у неё оперативной памяти не хватит на этот отрезок времени. Так и есть — я самая последняя, я еле двигаюсь и думаю, что ещё немного, и я сдохну прям на этом полу, а в мешок со сменкой напихали мусора. Смешно, ей-богу. Бабе шестнадцать лет, а методы общения с обидчиками у как третьеклашки, ей-богу. Ну ладно, что уж теперь сделаешь. Переобуюсь, спрячу мешок получше — и гоу-гоу-гоу домой. Сначала делать уроки, потом подыхать. *** — Ку! Это было правда неожиданно. Я дёрнулась, инстинктивно хватаясь за нож в кармане. Кто? Этот? Андрей? Грабитель? Нет, это всего лишь Женя. Господи, а ей-то что нужно? — Я тебя напугала? — Есть немного. — Господи, как же болят ножки и спинка, ничего не хочу делать, ни с кем не хочу говорить. — Не делай так больше. — Я решила тебя подождать после студии. Пойдём погуляем? НЕТ. Нет. Нет-нет-нет-нет. Просто нет. Иисус говорил: «Восславься»? Нет, он говорил: «Нет». В основном всяким мудакам, а не Жене, но — нет. Ультимативное, твёрдое, уверенное НЕТ. — Женя, я устала ппц. Ей-богу, сил никаких нет. — Да тут недалеко, от остановки — и сразу по домам! Блять, вот что ты не понимаешь в предложении: «я устала, нет никаких сил»? Господи, Женя ужасно милая, но она порой совершенно невыносимая. — Жень, у меня отваливаются ноги. Я буквально еле хожу. — А, извини, я не поняла. Слава Богу. — Я могу понести тебя на руках! Это шутка? Господи, скажи, что это шутка. — Да ладно, не бойся, я же шучу! СЛАВА БОГУ — Не даёшь ты мне быть прекрасным рыцарем. Э-э-э… — Возчим ишаком разве что. — Кем-кем? Боже. — Мне стыдно за тебя! — О, нет, я не знаю слова «ишак»! Помогите Даше найти слово «ишак»! Ладно, это даже было смешно. Немного. — Может, сядем на автобус? А там доедем и разойдёмся. Надеюсь, что она согласится. Морщится; да, я знаю, что у неё не так всё просто с финансовым положением, и она старается не тратить поездки почём зря. Но если я сейчас буду идти два с половиной километра, я кончусь как человек и как личность. — Ладно, пошли. Ты правда настолько устала? Блять, Женя, я на ногах с шести утра, а только что я тренировалась почти без перерывов два с половиной часа. Сука. Ладно, не ругайся, успокойся. Откуда ей знать? Она же просто ждала меня. — Рассказать тебе, кто такой ишак? *** Женя весёлая. Она несколько навязчивая — да, блин, да, это точно можно сказать именно про неё; но она весёлая и довольно покорная. Не умеет интонировать и говорить тише — правда, есть такое дело, но мне, если честно, плевать, пока это серьёзно не мешает остальным. Думаю, окружающие переживут как-то разговоры о школке и о значении слова «ишак» (я до последнего надеялась, что она просто шутит). — Блин, щас я тебе поставлю… Смешно очень, послушай. Втыкает в ухо айрподс, включает видео. Какой-то придурок вещает о каком-то русском фильме, про который я даже не слышала. Не БэдКомедиан, потому что несмешной. Но Женя смотрит в упор на меня, поэтому рожаю вымученную улыбку. Некрасиво с моей стороны плохо отзываться о чужих вкусах. В конечном счёте Женя мне, считай, душу раскрывает. — Ты Куплинова смотришь? Кто это? — Неа, я не смотрю обычно. — А что смотришь? Ох, боже, Женя. У меня всего двадцать четыре часа, из которых меня заставляют восемь часов проводить на сон (хотя мне комфортнее, если три или четыре; да, на третий день такого существования начинается странная глюкомань, но с нею жить даже как-то становится интересно — уж всяко лучше, чем проводить это время во сне). Я провожу в школе ещё восемь часов, час на дом и обед, три часа — на студию плюс дорогу, и остаётся четыре часа на вечерний фильм с родителями, ужин и уроки. Мне физически некогда тратить время на каких-то придурков в интернете, мне это не интересно. Ну вот как это человеку объяснить? — Да ничего… Кино смотрю. — О, круто, какое? «Этерну» знаешь? Я нервничаю: беседа становится немного тягомотной. Я понимаю, что проблема не в Жене: она искренне интересуется тем, что интересно мне. Это я бы и кино не смотрела, но вот Гриша и Аглая выработали такой вот ритуал. Я не то чтобы против, просто моя жизнь от присутствия такого искусства никак бы не изменилась. Мне просто интересны не истории — я заставляю своих родителей ходить со мной на танцы, крутить пои на фестивали, записываться в долбаные музеи. Гриша и Глаша не против, наоборот, за любой подобный движ; просто в этой картине мира не учтёно место для сериалов, мультиков и прочего. Как много слов для того, чтобы просто признаться себе, что я не знаю про Этерну или как её там. — Да разное… «Этерну» не, не смотрела. — Посмотри, классное кино. Там этот играл… Слава богу, Женя рассказывает о своих интересах. Это намного круче, чем рассказывать про собственные: я в такие моменты чувствую себя олухом каким-то, клушкой, чьи интересы идут параллельно мировой культуре, а, значит, не пересекаются. Мне нравится слушать, когда другие рассказывают о чём-то, что дорого им — если сам по себе рассказ не очень скучный. Это, наоборот, заряжает и заставляет получше прикоснуться к человеку, его мыслям и интересам. — Это что, это Вадик там сидит? Что, кто? Какой Вадик? Смотрю вперёд и холодею. Точно, это же тот, который… Господи боже мой. Он нас пока не заметил — и слава богам, богу, чёрту лысому, кому угодно. Со спины я даже его не узнала, хотя даже так от него идут мощные вайбы стрёмной хуйни. Он просто смотрит в окно и не снимает долбаные тёмные очки даже, блин, сентябрьским вечером в транспорте. Что с ним не так? Лишь бы он нас не заметил. Лишь бы он… — Выходим на следующей остановке и бежим, как никогда не бегали. — А давай! — Глаза засверкали, заискрились, реально как в аниме: ура, движнявка! Я, конечно, так себе могла бежать, но и мысли такой не было, чтобы остаться: только не это, только не с ним, пожалуйста. Ну, автобус подъехал. Мы сорвались с мест, врезались в дверь, которую, оказывается, надо было предварительно открыть, нажав на кнопку, нажали такие и выкатились наружу. Отбежали, смотрю назад — ему сюда же. Блять. Блять-блять-блять-блять. БЛЯЯЯЯЯЯТЬ. И смотрит, главное, сквозь очки, и улыбка просачивается сквозь зубы, которыми, ей-богу, кожу можно прокусить насквозь. Да, он, конечно, нас заметил. Ему не нужно для этого ни махать рукой, ни подзывать, ни как-то ещё себя проявлять. Просто смотреть, и прожигать нас насквозь взглядом, скрытыми тёмными стёклами очков. Вот же я дура, а. *** — Ты должна была нам позвонить. — Нет, это моя вина. Я думала заехать за ней на машине, но, блин, Света на работе… — Всё в порядке, мы так и договаривались. — Ты едва ходишь. Я думаю, Аглая могла бы тебя встретить. — Да, солнышко, почему ты не сказала, что тебе НАСТОЛЬКО тяжело? — Да ничего мне не тяжело. Всё в порядке… Конечно, стопы все окровавлЕнные, и я сижу с ногами в тазике. Вода уже розовая, мутная, но ужасно приятная. Тазик с водой вообще-то плохая идея, потому что не справляются с отёками, да и плохо действуют на мозоли, которые в итоге не подсушиваются, а, наоборот, увлажняются, но — к чёрту все мозоли на свете, сегодня тазик с водой будет мой. И задачи по ядерной реакции тоже. — Нет, не в порядке. Гриша настолько взволнован, что даже не смотрит фильм. Обычно мы переговариваемся в процессе тихих сцен, требующих минимального внимания на экран, но сейчас он, например, говорит одновременно с иранским бородатым мужиком. Что это вообще за картина? Я пропустила самое начало и не успела спросить Гришу, что он вообще смотрит: они с Аглаей тут же всполошились вокруг меня, как курочки. Приятно, но немного бесит. — Варь, давай поговорим серьёзно. — О, господи, нет. — Я рада, что у тебя есть такое увлечение… — Мы рады. — Да, мы. Но — давай так, я знаю девчонок, которые на работе так не убиваются, как ты в этом самом своём хобби. — Ты едва стоишь на ногах. — Да, и ещё ты падала в голодные обмороки. — Куда тебе худеть? Ты и так еле-еле сорок набрала… — А было тридцать семь, — подаю я голос. — Это ты нас сейчас так переубедить пытаешься?! — Тридцать семь, ага. И тебя клали в клинику на сохранение. — Бога ради, Варя, занимайся чем хочешь, но не во вред себе же всё-таки. — Плюс у тебя ОГЭ через год. — Ты молодец и его сдашь, но это если раньше себя не укокошишь. Я медленно моргаю, пытаюсь сфокусировать взгляд. В такие моменты Гриша и Аглая превращаются в двухголового монстра, какую-то Гидру, которая жалит тебя с обеих сторон сразу. Они даже начинают звучать одинаково, хотя в другое время порывистую и мужественную Аглаю с ленивым интровертным интеллектуалом Гришей не перепутаешь ни за что и никогда. — Малыш. — Аглая теперь не пытается меня обнять — научена горьким опытом моего упрямства. Просто садится рядом и кладёт голову на плечо. — Я не знаю, за что ты так себя ненавидишь. Возможно, на то есть причины. Но мы любим тебя, и когда ты делаешь больно себе, ты делаешь больно и нам… — Аглай, давай без эмоционального шантажа. — О, теперь Григорий звучит так, как свойственно только ему. — Варвар, ты точно уверена, что тебе не нужна помощь? — А так стало лучше! — Отлично, теперь Аглая и Гриша поссорились из-за меня. — Глаша, я вербализирую причины нашего беспокойства и проговариваю ртом возможные пути её решения… — Так, брейк! — Я машу руками, как птичка. I’m an Albatraoz, фьють. — Только ругаться не надо. Всё класс, всё путём. Правда. Я показываю большой палец. Это вызывает ещё больше беспокойства и недоверия к моим словам — но я правда не знаю, как ещё их успокоить. Дело в том, что Гриша и Глаша — идеальные. В этом охренеть какая большая проблема: я идеальной никогда не была и не умею себя вести в нетоксической среде. Они пытаются разговорами расковырять меня на признание, на формулирование беспокоящих меня тем, чтобы потом, словами же, найти пути их решения — а это, блин, так не работает. Я не умею говорить о проблемах. Более того, я не хочу о них говорить. Глаша и Гриша слишком классные ребята, чтобы нагружать их каким-то своим дерьмом — я же знаю, что всё это не навсегда, что рано или поздно я вернусь туда, откуда пришла. Они пытаются быть образцовыми родителями, но выбрали самого неудачного для этого ребёнка. Их тронула моя история — ну а кого нет? Ой, смотрите, девочка с тяжёлым прошлым, давайте её спасём, давайте дадим ей настоящую семью… Нет. Нет. Это так не работает. И я не знаю, как им об этом сказать, потому что в целом они классные. Самые офигительные взрослые люди на свете. — Надеюсь, у тебя осталась не химия. — Химия. — Ох-хо-хо. Гри-и-иша-а-а. — У? — Поможешь Варюхе с химией? — Глаша не справится со школьным курсом? — Глаша не справится ни с каким курсом, если речь идёт о химии. А я пока вам всем чай поставлю. Боже. Боже. Они потрясающие. — Да я справлюсь. — Варвара, вообще-то сейчас одиннадцать часов. — Полдвенадцатого. — Полдвенадцатого. Ты ни черта перед собой не видишь. Давай как-то разумно делегировать обязанности, ладно? Я упала лицом в тетрадь. Клетки-клетки-клетки, полоски-полоски-полоски. Как там у Гоголя? «Глазки и лапки, глазки и лапки». Ладно, Гриша прав. Я сейчас вообще ничего не чувствую. Видимо, мне придётся делать с ними хотя бы химию. *** Я стою у зеркала и физически чувствую, как моя жопа растёт. Глаша заметила, что днём я не притронулась к еде — начался новый виток скандала, новые разговоры, ад, кровища, переживания; в общем, в полночь Гриша и Аглая постулировали, что мы коллективно будем ходить к психологу, и это не обсуждается. К психологу так к психологу, но, если бы Гриша и Глаша знали основы биологии, то не стали бы откармливать «бедную хрупкую девочку» (ага, сорок килограммов весом, при росте в метр пятьдесят пять) в двенадцать часов ночи говядиной, тушёной в сметане. Я же знаю эту сволочь, я вот щас смотрю на зеркало и прямо вижу, как всё сожранное откладывается мощными ляхами, покрытыми апельсиновой коркой целлюлита. Большой соблазн всё это радостно выблевать, тем более что меня и так тошнит, но Гриша и Глаша организовали слежку туалета, так что, увы, нет, не получится. Блять. Я не ненавижу себя. Ну, в смысле, как это, видимо, понимает себе Глаша. Я не просыпаюсь с мыслью о том, что я уродка и надо поскорее сдохнуть — так вообще хоть кто-то делает? Они думают, что вот, у меня есть какое-то размышление о себе, и я стараюсь себя как можно скорее извести — но нет, это не так. У меня есть список того, в чём я виновата — большой, кстати, список — но это даже близко не то же самое. Просто не надо меня откармливать ночью. Хочется ещё немного позаниматься, но — тут Гриша прав, я едва фокусирую на себе взгляд от усталости. Если я хочу быть продуктивнее, чем вчера, надо ложиться спать. Я покорно принимаю таблетку, которую Глаша оставила мне перед столом: первое время они следили за тем, чтобы я пила при них, потому что иначе я их выбрасываю. Я бы и сейчас так сделала, но ребята слишком расстроены — ни к чему создавать для них новые проблемы. Тем более что их так расстроил какой-то кусок мёртвой коровы. Вот брошу танцы — откажусь от мясной пищи. Сейчас пока, увы, я этого сделать не могу, иначе ни о каком здоровье костей не может идти и речи. Перед самым сном мне подумалось: может быть, Женя была тем парнем, что заметили девчонки-акулята? В темноте, да и под взглядами маленьких девчонок она правда могла бы смахивать на мальчишку. Если она в меня влюбилась, это будет, конечно, эпик вин, но — как будто бы в итоге именно этим всё и не закончится. Так всегда начиналось и так всегда кончалось. Не надо было этому хмырю помогать бежать. Но — что сделано, то сделано, теперь мне придётся как-то решать и эту проблему. So fuck that little mouse.