"Варя"

— Ты как с матерью разговариваешь, — ревёт из утробы квартиры мент. Мент — не человек, даже бывший, и пусть хоть хуями обложится, Вадик к нему не подойдёт — из внутреннего протеста и самоуважения. Хоть тридцать три раза Вадику батя, чё, это повод его слушаться, что ли? Хотя, хах, насчёт бати забавно. На чей передок влезла мамаша, чтобы родить такое чудо, как Вадик, не знала даже она сама — и Вадик её ни секунды не осуждал. Ну а чё, она женщина видная, статная… богатая — вон, своими ноготочками поднимает больше, чем батя на автосервисе. Тупая и пассивная, правда, но о вкусах не спорят — грамотная милфа другой быть и не должна. Вадик лишь надеялся, что мужик, на которого она вскочила, хотя бы умный и хитрожопый до крайности: эти качества бы ему определённо пригодились. А батя — хуй с ним, с батей. — Джек, ну не надо, — занудным голосом загундосила мамахен, явно не отвлекаясь от какого-то дела более интересного. Оно и понятно — чего она в этих скандалах не видела? Вадик, как обычно, приводит себя в порядок перед школой, затем мент пропускает от него пару раз в щи, Иринка сопливится, как понос, и все расходятся по делам. Деклассированная семья с токсической обстановкой и бытовым насилием? Ну типа да, но Вадик от этого не страдал. Опасность всегда представлялась ему забавным вызовом, проверкой… не на прочность даже — Вадик не дурак и сам знает, что устоит — на то, какой гешефт ты с ситуации поимеешь. Иринка-то никакого: она вот точная дочь своего отца и запузыривается в комнату с истериками и селфхармами. Пару раз Вадик читал её бложик — смешно. Не хранила бы она свои поебушки мужиков в открытом доступе, но Вадик не заинтересован в консультации сестры по вопросам сетевой безопасности. Ну посчитают её жертвой ЛГБТ-пропаганды, боже, какая трагедия. А если бате ещё за эти интересы родной дочки по башке прилетит — так слава богу, тогда Вадик первый доложит, куда надо, ради такого-то веселья. Не, лень. В последние дни Вадик заметил вещь, которая ему сильно не нравилась. В основном тем, что он не имел представления, как её исправить. Ему было невыносимо скучно. Хотя он и находился в выпускном классе, вопрос ЕГЭ беспокоил его минимально: он знал, что сдаст. Без дураков, без того, чтобы подпрягать кого-то из омежек — вот он сам, как отдельный ученик, сдаст всё, что ему нужно. Какой смысл отрабатывать бесконечные варианты тестиков, чтобы Ветчина чуть побольше зарплату получила? Не даст он ей такого счастья. И даже Асе-Васе не даст. Может быть, Станку, просто из личной симпатии к спокойному, уверенному в себе физруку — но ведь ЕГЭ по физре нет и не было. А, помимо этого, одноклассники Вадика кисли в лимбе ожиданий от будущего; никто не упарывался, ни угарал — в лучшем случае сдержанно друг друга лапали, без особого вкуса и интереса. Поэтому Вадик прибился к малолеткам, но и те в последнее время стали разочаровывать. Здравый смысл говорил, что надо подождать чуть меньше года, сдать эти сраные экзамены, дождаться выпуска — и всё, привет, вуз, там будет движуха что надо. Но — для заявлений в абитуру ещё рано, никаких студенческих вечеринок нет и не представится, а, значит, он заперт в пространстве школки и вечерних сборов случайных наркоманов в лесу неподалёку от дома. Скучно это, кисло как-то. Никаких прикольных идей для времяпрепровождения дружочки-пирожочки не подкидывали; в лучшем случае они собирались на гаражах, чтобы заняться однообразным взломом ничем не отличающихся друг от друга замков и лёгким вандализмом. Вадик, конечно, повышал ставки, и с каждым разом они накаляли градус трэша и учиняемой разрухи, но — вопрос времени, когда эти дебилы догадаются поставить камеры видеонаблюдения. Или пост охранника, как это делают нормальные кооперативы. А раз так, то — минус ещё одно веселье, минус дело, которым можно забить время до прихода домой, минус… Ай, ладно, всё равно сегодня-то он в школе, а не где-нибудь ещё. Сидеть в кабинете биологички, пока её нет — весёлое занятие; дура только научилась запирать дверь, но не научилась, блять, прятать ключи — сразу видно бабу без детей, инстинкты самосохранения у человека на нуле. Это был не совсем кабинет, вернее, вторая его часть: ну то есть — есть класс как класс, с партами, доской, теликом, вот этим всем, а ещё было помещение, в котором хранились гербарии, чучела, искусственный скелет, которого все давно прозвали Васяном, микроскопы, аппаратура какая-то — и заначки. Штук пятьдесят разных заначек — с мелкими деньгами, которые Вадик не трогал (не из благородства, а просто потому, что на эти гроши даже чупа-чупс охрененный не купишь) и сигаретами. Вот сижки порой стрелял, а потом сидел, курил в укромном закутке на улице, между подсобкой и кабинетом физкультуры, и тешил голову одним вопросом: а нахрена она специально сигареты достаёт из пачки и раскидывает вокруг себя? Чтобы что сделать? Пачку опустошить? Женщина, блин, загадка. Кстати, о загадочном: скрипнула дверь снаружи, и Вадик закрыл ящик, в котором до того без интереса рассматривал журналы. Идти учителем — пидорское, конечно, занятие, и не потому, что этим занимаются конченые пидарасы: нет, это было бы прикольно, если бы не требовало постоянной отчётности о каждом шаге, каждом вздохе вверенного тебе класса и не давало такой копеечной зарплаты. Говорят, репетиторы некомпетентные? Так-то да, но в своей безнадёжной охуевшести и подмене знаний заполнением ненужной макулатуры школьные учителя могут, блять, фору каким-нибудь бухгалтерам дать… О, а кто это тут у нас? В окошке, выходящем из кабинета в класс, видимость была не очень хорошая — типа буквально на секунду выглянуть, чтобы посмотреть, не убился ли кто-то из учеников. Охват класса незначительный, но дверь в поле видения попадала; и вот биологичка, сверкая уродливыми тонкими губами пронзительного бордового цвета, пытается её закрыть, но хрупкая рука мешает ей это сделать. Вадик переглянулся с чучелом ежа и усмехнулся. Смотри-ка, ёжичек, какие тут интересные вещи порой случаются. — Мне тебе директора вызвать?! — Просто объясните, зачем вы это сделали? Надо же. Как знал, что это она. Она прошмыгнула в кабинет и встала напротив биологички — чьё имя Вадик бы не вспомнил даже не по забывчивости, а просто из-за вселенского неуважения — аки Руслан против Змей-Горыныча какого-нибудь. Да, вот так она всегда смотрит — кнопка метр пятьдесят ростом, пышущая чувством оскорблённой справедливости. Не социальной, нет, она вряд ли из этих: слишком мало истерики в голосе, слишком мало пронзительной эксплуатационной демагогии. Даже сейчас она разговаривает ровно и спокойно, едва доставая носом до низко висящих растений-уродцев; вероятно, когда ты тощая коротышка, то тебе требуется охренеть какой стальной стержень вместо характера. Это… прикольно. Интересно, увидят ли они сейчас камеру, торчащую видоискателем в окошке? Или нет? — Варвара, я ничего тебе не обязана объяснять! Пошла на урок! — Вы считаете, что вы ведёте себя правильно? — Пошла на урок, живо! — Вы ведь даже не дали ему шанса… — Ты что себя, самой умной считаешь? А, Варвара? О, отлично, она зарядила. Филин смотрит на происходящее с навечно застывшим в стеклянных глазах презрением, а Вадик — с удовлетворением и интересом. Он, в отличие от филина (и, возможно, ёжика) любит срачи и любит, когда в них участвуют учителя. А особенно те, кто не может держать свой фонтан заткнутым на долгое время. — Андрей не поедет на олимпиаду, и Буян на неё тоже не поедет. Ты понравиться им пытаешься? Хочешь, чтобы тебя заметили, полюбили? Знай, мальчики таких выскочек не любят. Особенно тощих и уродливых. Ого, да она сегодня в ударе! Биологичка всегда была известна своей желчностью и плохо скрываемой ненавистью к детям, а особенно девочкам, но обычно она держит себя в рамках. Правда, шепнул филин на ушко Вадику, был случай, когда она какую-то девочку из кавказских школьниц назвала шлюхой, но поднявшийся бугурт заткнул её хорошо и надолго, так, что и память с новыми поколениями об этом немного истёрлась. Ну а эта-то не кавказская девочка, она-то родителей не подключит. Чего её бояться — да, ёжик? — То есть никаких причин для отстранения ребят у Вас нет? — Ты что, это ты воняешь? Поди подмойся. Дура. А потом уже будешь что-то учителям вякать. Ах, хорошо! Ах, Людмила Константиновна, Наталья Владимировна… чёрт знает, как тебя зовут — ты сегодня превосходишь все ожидания! Когда нет школьников кругом, когда нет учителей, которые бы тебя подслушали, когда единственный твой свидетель — это девочка-сопля из новеньких да портреты отечественных зоологов — эх, как же ты расцветаешь в эти моменты! Сколько ж, простите, лет хронического недоебита нужно, чтобы стать такой желчной и злобной сукой? Ну ничего, филин и ёжик, сейчас вадикова очередь блистать. — Здрасьте. БУ-БУХ! Эффект разорвавшейся бомбы! В действие входит Ревизор, или как там у классиков было — а, похуй, неважно. Главное, что ни Гоголь, ни Пушкин, ни какой блять другой российский гениальный гений не додумался до страха и тишины ТАКИХ масштабов. Никакая шалава на балу или пузатый мужик в колготках и с уёбищной стрижкой не сможет так впечатлить окружающих своим присутствием. Интересно, что сейчас думает Варвара: она не напугана. Удивлена — да. Но не обрадована, хотя, казалось бы, вот он, защитник твоей девической чести во плоти. А вот Хуила Мерзотовна, или как её там — вот она да, побелела, губы её ещё ярче, вот-вот в обморок упадёт. Злость, конечно, превышает все чувства, даже базовые инстинктивные. Ща заговорит. — Каверин! — Это пока начало, она ещё не сообразила, что делать, и выдаёт свой испуг. О, процесс пошёл, шея наливается красным, злоба нелюбимой школьниками училки берёт вверх. — ВОР! ВОР! ТЫ ВОР! — Продолжайте, продолжайте. — Вадик думал подмигнуть Варе, но она стоит, такая Снегурочка, неподвижная и замершая в ожидании следующей реакции. — Я всё записываю, а вы как думали? — Отдай телефон! — Пробует вырвать, но — Жаба Угрёбищна не Ветчина, нет у неё первозданной богатырской силы бывшей учительницы начальных классов. Её удар и комар отобьёт. Вадик даже не стукнул её. Что он, враг сам себе? Нет, ни в коем разе. Просто убрал руку и злобно зыркнул на учительницу биологии. Говорят, у него есть какой-то фирменный взгляд — да чёрт его знает, Вадик не позер и не тренировал его специально. Но, впрочем, он действительно работает; хотя напугать и без того обосравшуюся училку с шаткой нервной психикой — небольшого ума дела, многого здесь и не надо. — Руки убрала. Убрала, молодец. Внутренняя борьба разворачивается вовсю: будь Вадик не Вадиком, а каким-нибудь Димой или Олей — непременно зарядила бы пощёчину и попробовала оторвать силой; но старая сука боится хулиганов больше, чем младшеклассники. Её ни разу в жизни не били, но ударов она боится больше, чем потери пенсии, и поэтому сейчас она отступает к кабинету, не понимая, что ей делать, куда бежать и кого звать на помощь. О, наконец прояснилось. — Я директора вызову!!! Заорала спонтанно так, что заглушила все звуки внешней среды — и вместо того, чтобы звать директора, побежала во вторую половину кабинета. Видимо, рыдать от горя и отчаяния. Нет, никуда она не пойдёт и никакого директора не позовёт. По крайней мере, прямо сейчас. Звонок прозвенел, но ни Вадик, ни Варвара не пошли на свои уроки. Они оба застыли, как Кацхийский столп и смотрели друг на друга. Вадик улыбнулся, а Варя не выглядела весёлой; ну и хуй с ней, ему-то как раз смешно и весело. Впрочем, улыбку Вадика никто никогда не разделял, кроме, пожалуй, Севы, но Сева и сам лыбится так, что никакого фумигатора не надо — всё живое в радиусе пяти метров и так разбежится. А вот эта кнопка — серьёзная такая, но не напряжённая, никакого зажима в плечах или окаменевшей спины. — Пойдём курнём? Варя стопроцентно не курит; такие девочки вообще к табаку не тяготеют. В ином случае Вадик бы возненавидел эту девочку, но с того самого времени, как они вместе удрали из кабинета директора, ему она всё время казалась весёлой и забавной. Даже сейчас, хотя, видит Бог, такое сложносочинённое ебало требует крепкого кулака — и не важно, у женщины ли оно или у ребёнка. Вадик в этом отношении человек инклюзивный. — Пойдём. Странно, что согласилась; впрочем, маленькая радость добавила Вадику ещё немного больше хорошего настроения. В особенности потому, что была неожиданной и приятной. Вот окно на втором этаже, которое находится над крышей прохода в подвал: открываешься и спускаешься себе спокойно без всяких проблем. Его заколачивали сто пятьсот раз, но — как будто это было способно остановить парней, проносивших в школу пусть и перочинные, но всё-таки ножи. Вадик такой хуйнёй не занимался: руки пусть у него не настолько большие, чтобы ими можно было пугать людей, как котов, всё равно сильные и справлялись с гнилыми дощечками, которых жадная коррумпированность директората оставляла без долгожданного ремонта. У Вадика порой мелькали бесшабашные мысли, вроде того, чтобы настричь купонов со школоты и установить нормальные стеклопакеты, но — дороговато выходит. Так что ну его, это доброе самаритянство, не заслуживают они его. Варя как кошка: перелезла и спрыгнула в одном гибком, гипнотически завораживающем движении. На секунду короткая юбка задралась и — хотя трусов и не было видно (а Вадику и не четырнадцать, чтобы утыкаться всеми глазами в промежность малолетки), бёдра, худые, но со скульптурно очерченными бледными мышцами всё же проявились; а потом скрылись под раздражённо одёрнутой юбкой. Четырнадцать не четырнадцать, но подумать о том, под какими углами эту девчонку можно растянуть, всё-таки успел — — и нет, не стыдно. Сам Вадик, конечно, не настолько грациозен, но годы и годы побегов из школы также подготовили его тело гнуться под любыми немыслимыми углами. Его конёк — быстрота и бесшумность; хотя крыша покрыта дребезжащим, старым, дырявым во всех мыслимых и немыслимых местах профнастилом, похожим на разъеденную клопами ветошь, он сумел не издать ни звука, спрыгнув сначала на него, а потом на землю. Достал «Бийский луч» — самые адовые сигареты из всех, что пробовал, в основном, конечно, из-за названия; с непониманием уставился на кнопку, которая… А что она, собственно, делает? — Дать? — Не, у меня свои, — показывает девственно пустую руку. Пальцы согнуты так, будто там всё же что-то есть — объёмное, квадратное, занимающее почти всю ладонь. Ладно. Девочка, ты странненькая. Но продолжай, пожалуйста. Вадик не знал, как называются артисты, которые, э-э-э, изображают вещи, которых на самом деле нет: мимы? Не мимы? Да похуй, но таланта в этом у курносой блёклой феи в очках было не занимать: она добротно изобразила, как не может с первого раза открыть коробку, затем достала из неё как будто бы реальную сигарету… и затянулась ею. Вот так вот, сразу, без подготовки. Непорядок. Надо поправить. — Дай зажгу тебе, что ли. — Протягивает руку, держа в ней невидимую зажигалку; ни разу не пробовал быть мимом, но получается вроде как даже похоже. Девчонка с благодарностью нагнулась и подождала, пока Вадик (тоже не сразу, ветер же в лицо дует) разжигал огонь; когда загорелся — как будто даже по-настоящему, осветив лицо Вари отблеском жёлтого света — она смогла прикурить и даже выпустить дым. Смешная такая. Ну ладно, почему и нет. — Не убирай, ещё понадобится. — Мне что её, в руках, что ли, держать? — Убрал. Несуществующая зажигалка карман не давит. — Ты Наталью Владимировну на камеру снял? — Смотрит внимательно-внимательно, как кошка. Хотя в остальном она на кошку совсем не походила. Вадик не любил такой тип девчонок: им обычно хорошо либо в их сугубо бабском коллективе, где не допускается никакой спермобак, либо среди таких вот мальчиков-зайчиков. Не обязательно омежистых, вовсе нет, просто… скучных до опизденения. Хотя вот сама Варя, как оказалось, на веселье вполне способна: все её пятьдесят шесть еле различимых на коже веснушек стойко сталкивались с учительским хамством и произволом, видели, как их хозяйка нарушает школьные правила, и впитывают в себя дым иллюзорных сигарет. Скорее всего, в личной жизни у такой тянки происходит безумное неконтролируемое дерьмо, которое не вырывается за пределы её личного времени исключительно благодаря стойкости и самообладанию хозяйки. Кто же вертится у него на языке? Дюймовочка-не Дюймовочка, хотя тоже короткая, Золушка какая-нибудь… нет, всё не то. — Я б удалила. И курит так спокойно, как будто не хуйню сейчас спизданула. — Зачем? — Ну а зачем оно у тебя? — Ну как бы… пусть будет. Компромат сохранять полезно. — Да ладно тебе, она и так на голову ушибленная. — И что с того? — Да блин. — Затягивается; в тишине слышно, как от стен физкультурного зала трясутся стены от отбиваемых мячей. — Ты посмотри на неё со стороны. Она же со всех сторон несчастная и убогая. Её в жизни вообще никто не любит. — Всё ещё не аргумент. — А ты хочешь уничтожить её публичным позором. Она этого не переживёт. — Завязывай с этим дерьмом. — Бычок летит на траву, и ему похуй, что там на этот счёт думает маленькая SJW. — Вообще я рассчитывал, что ты мне спасибо скажешь. — Ну, я сказала. Кивнула. — Блять, заебись у тебя, конечно, благодарность. От души просто. — Ещё раз дай. И снова эта пантомима с невидимой сигаретой. И снова они оба сработали без ошибок, хотя Вадик в жизни никогда не занимался игрой с невидимыми игрушками. У него-то бед с башкой нет. — А что будет, если выложу? Она смотрит на него, и глаза неулыбчивые-неулыбчивые, невесёлые ну совершенно. Грузят по-страшному, как медсестра, которая застала тифозника какого-нибудь лакающего из общего бидона с водой. Why so serious, Варя? Улыбнись давай, вон солнце смотри какое замечательное. Прекрасный светлый сентябрь. — Мудаком будешь, вот что. Не надо так делать. Она аккуратно затушила невидимую сигарету, потянулась на руках на крышу (со спортивной подготовкой у этой крохи всё зашибенно — Вадик такой фокус без подготовки повторить может не сразу, может, со второй попытки) и запрыгнула в окно. Трусами не сверкнула — а, может, просто Вадик уже старый и не следит за трусиками восьмиклассниц. Ну и слава богу, на самом деле. Пусть себе ходит. Тем не менее у него загадочным образом повысилось настроение. Ему хотелось, конечно, вмазать ей раз или два — заслужила, выёбистая, но одновременно с тем ему было нетипически хорошо от самого её присутствия, от взгляда ворчливой кошки, от странноватых привычек и удивительной находчивости в общении с авторитетами. Удовлетворение распустилось в его организме и дало плоды и тогда, когда он увидел часть бедра девочки с невероятно худыми ногами, и когда они занимались этой странной игрой с сигаретами, и даже когда она на него зыркнула как солдат. Стойкий оловянный солдатик. Вот кого он пытается вспомнить. Остаток вечера прошёл безынтересно и безынициативно. Он показал видео Севе, и Сева расцвёл, раскинул павлиний хвост от восторга — но можно ожидать, что он и в самом деле сохранит информацию до лучших времён. Он же передал слушок, что у Машки Озеровой снова будет какая-то шабашка; Паша оживился, но ловить ему нечего — ждут только Вадика с Севой, а Паша слишком маленький для таких мероприятий, ему спать надо. Сева, сверкая крупными зубами прямоходящей акулы, подкинул мыслишку, что, может быть, с Киселихой будет кто-то из восьмых классов; кто, интересно? Варя? Непохоже, чтобы она интересовалась такими штуками. «Пусть приходит», — сказал Вадик, ему-то что. Паша приободрился, увидев, что любимый сенпай не поддался греху куколдинга, а Вадик, в общем, и не считал нужным обозначать свой интерес к данной теме. Сева заочно неблагонадёжен, Паша превратится в сумасшедшую бестию, метающую молнии поноса из горящей жопы, а Бобику такие подробности и вовсе знать не нужно. Однако ему стало хорошо. Не то чтобы прям вау… просто прикольно. Варя надеется, что он сохранит видео с как-бишь-её-там биологичкой в тайне. Что ж, рассчитывать на это она может. Вот только зачем? Контрал А — контрал Ц — контрал В. Фейковый аккаунт. Отправить. Батя, конечно, охуеет с бложика родной дочки, а Вадику на это всяко будет приятно посмотреть. Может, мороженое Ирке купить? Смягчить, так сказать, боль от наказания? Да ну нафиг, он не богач, чтобы раскидывать во все стороны личные накопления. Переживёт как-нибудь. В конце концов, что нас не убивает, делает нас сильнее. Да?