"Варя"

Шабашки у Машки Озеровой обычно не пропускались: во-первых, у неё космическая хата, и совершенно неясно, что она при своём достатке и более чем гибком уме вообще делает в их богом забытой ГОУ СОШ; во-вторых, и это следствие во-первых, была возможность пить не то бухло, что школьники покупали на свои копейки, а что-то получше. Отцовский бар оставался неприкосновенным, но был ещё материнский бар — и вот там-то можно было разгуляться хорошенечко. Ну и плюс Машка зая. Смешная такая, супердружелюбная, потому не гнала от себя ни Вадика с компанией, ни Хабиба с его сумрачными подтянутыми друзьями, ни даже Киселиху, хотя та на два класса младше неё. То, что у Машки собирались люди противоположных вкусов, социальных классов и степени адекватности, приводило вопреки ожиданиям не к острым конфликтам, а к хрупкому перемирию, и это было следствием негласных законов, которые никто конкретно не принимал и не утверждал, но все просто о них знали. Во-первых, Маша котик. Кто обидит Машу, будет иметь дело со всем её классом, ребятами постарше и даже с ребятами помладше. Не надо расстраивать Машу. Во-вторых, её хата — место мирных переговоров. Можно отдохнуть, оттянуться, и в кои-то веки посмотреть на своих идеологических противников как на хоть что-то человекообразное. Так было, есть и будет, пока Маша не выпустится из школы (а до этого ещё два учебных года). Так что Сева не удивился, когда узнал, что на сходке будет Киселиха; ну конечно, она такие вещи не пропускает. А вот кого она берёт себе в дуэньи, Севу немало удивило. Кажется, Варя упрочила своё положение в школьной иерархии. Поразительно, как один и тот же человек, не будучи просто богатой Машей Озеровой, нашёл себе поддержку как у школьных изгоев, так и у, блин, самой Киселихи. Обычно такой социальный лифт достигается либо за счёт шантажа, либо охерительного секса, либо… нет, Сева уже успел познакомиться с Варей, приятным человеком её явно не назовёшь. Бесконфликтным так точно нет; плюс — это же Киселиха. Если у Вари возникли проблемы с тем, что Вадик обижает бедных толстых девочек, то почему у неё нет проблем с Киселихой — отборнейшей сукой школы? Это всё определённо выглядит очень странно. И интересно. Конечно, Сева, как узнал эту новость, не стал молчать, а вбросил мимоходом Вадику; жаль, что получилось при свидетелях — Паша явно не лучший собеседник, когда речь заходит о девках. Возможно, поэтому реакция Вадика была слишком сдержанной — но не настолько, чтобы его можно было обвинить в неловком сокрытии собственных эмоций. Сева ни секунды не сомневался, что ему эта новость была интересна, но он не подавал этому виду. Плюс ещё Паша… ебать-копать, Паша. Одно слава богу — даже к Машке его не возьмут: он не только мал, но ещё и не слишком ценен без покровительства Вадика. Тот, конечно, мог бы его пронести в подмышке… но сейчас у него не было ни желания, ни ресурса показывать всем своего пиздюка. Это весело в первое время знакомства, но сейчас уже точно нет. А Сева, на самом деле, был и рад этому. Паша душный, с ним ни повеселиться нельзя, ни даже поругаться по-человечески. Традиционно Сева брал с собой свою гитару, которая давно уже стала на центром всех его интересов, а просто приятным бонусом на вписках: романтика живого исполнения ушла в прошлое, и девки большедойные уже не отдавали свои сердца талантливым музыкантам, но возможность наиграть в акустике «Кадиллак» Моргенштерна всё ещё высоко оценивалась. Потом, правда, всё равно переходили на броский биток из всратой колонки, но свои пять минут славы Сева стабильно получал. Единственная проблема — обострившаяся неврастения маман. Она, бедная женщина, опять видела какой-то сон, который, зуб даю, вещий: и там опять церкви-церкви-церкви, гробы-гробы-гробы, а в гробах тятенька и любимый сын — не ходи ты никуда, Всеволод, богом прошу. Сева, заботливый сын, не стал, как это свойственно подросткам, раздувать скандал, а встал на одно колено, помассировал матери больные ноги, поцеловал целомудренно в щёчку и обещал, что доставит себя живым в оба конца маршрута — и туда, и обратно. А сам, конечно, подло радовался, что у матери — больные ноги, потому что если бы она ещё и бегать за ним решилась… тогда, возможно, его подростковый бунт был бы немного более ожесточённым. Вадик ждал его снаружи, не заходя внутрь; у них с maman Севы случилась срезонировавшая враждебная неприязнь, которая усугублялась тем более, чем чаще Сева оставлял матушку одну, меняя будни послушного сына на весёлый отрыв школьного хулигана. Он, Вадик, выглядел так же, как и обычно: по повседневному расслабленно и круто. Вот же повезло человеку: выработал свой стиль и теперь так может ходить хоть на тусовки, хоть в школу, хоть ещё куда. Уникальная личность. Они двинули до Машки пешком — в основном потому, что Вадик презирал любые альтернативные транспортные средства, если только это не автомобиль. Возможно, дело было в том, что у него никогда не хватило бы денег ни на самокат, ни на гироскутер, ни на, прости будда-аллах-иегова, скейтборд, однако Сева и представить себе не мог Вадика, раскатывавшего на чём-нибудь подобном. У самого Севы был и скейт, и даже гироскутер, но он ими особо не пользовался — зачем расстраивать человека, правда? Для приличия опоздав минут на тридцать, они медленно и уверенно вкатились в модный лофт с пакетом пива и одной бутылкой виски — Сева имел счастье урвать от пожертвований тётушки для непьющей матери. Модно, холод собачий, зато стильно: свет выстроен так, что даже самые стрёмные и выразительные девчонки приобретают загадочность в очертаниях и красоту в деталях. Парней так же медленно и уверенно встретили: им никогда и никто не был особо рад, но они воспринимались просто как важная часть школьного биома, с которой даже иногда можно тусить. Сева растёкся жабой по говну, медоречиво хваля хозяйку дома за внешний вид, за кофе, за музыку (сраный Марлоу, чтоб он сдох), за тапочки и многое что ещё, пока Вадик не бросил усталое: «Да ты заебал, пойдём уже», и они не оказались в гостиной. — О, — оживился Сева, даже не дойдя до поляны с бутерами. — С-с-смотри, какие люди! Из восьмых классов присутствовало аж целых три девочки — на одну больше, чем обычно. Киселиха часто меняла подружку, которая бы составляла её свиту, но никогда не дозволяла сопровождать себя более чем одной девочке: это был уникальный, из ряда вон выходящий кейс. Помимо Вари, которая сегодня была поразительна, с ней стояла Сорока — классический выбор: Сорока хоть и тупая безнадёжно, но невероятно красивая и неконфликтная; такую можно ставить в любое унизительное положение — она даже и не поймёт, что что-то тут пошло по пизде. Самая полезная подруга из возможных. Но — к чёрту её, важнее всего тут Варя. Её красила Сорока, однозначно; вообще мальчики в таких вещах не разбираются, но Сева всегда был наблюдательным настолько, чтобы отличить даже стиль нанесения теней одной девчонки от другой; то ли сказывалась детская дружба с девочками, то ли годы прислуживания королеве-матери. Варя вообще не красилась, но то, как у неё выбраны цвета, как вокруг её крупных глаз был создан эффект растворяющегося в дыму смоки айз — это стиль Сороки, больше никого. Киселиха, истинное дитя своего окружения, акцентирует губы и выделяет глаза жёсткими линиями карандаша, из-за чего порой походит на анимешного персонажа — тут же совсем не тот эффект. Варя также подстриглась: то же самое каре, но только с рваными концами — совсем похожа на мальчишку; и минус первый размер, едва проступающий под серым просторным оверсайз-платьем-футболкой, делу не помогал. Под платьем — леггинсы; забавно, Сева предполагал, что ей вообще незнакома концепция леггинсов — иначе зачем она надевает в школу такое провокационное мини? Ноги — босые, но чистые; неужели по такой погоде (сентябрьской!) пошла в сандалиях? Смелое, отважное дитя! Впрочем, много внимания она к себе не привлекала; стояла в углу и стояла. Киселиха общалась с Гаевским: тот, идиот, потерял голову от девки, у которой не факт что месячные начались — и которая прокидывает его похлеще Хабиба Нурмагомедова. С Варей же общалась Сорока — уже улетевшая, уже опьяневшая. Зорким взглядом орла Сева распознал пару валявшихся таблеток на разных поверхностях комнаты: у-у-у, ну всё, мать, Сорока в умат. — Я хочу танцевать, — крикнула она, и под общий гоготок и лютую злость Киселихи вырвалась из толпы и начала… что она вообще делает? Это, это типа танец такой? Надо срочно телефон достать, её записать! — Давай, иди ко мне! — кричала она Варе — Варе, а не Киселихе. Это она зря. Это она мало того, что выставляет себя ещё большей дурой, чем она есть, лишается протекции самой злобной и крутой девчонки её параллели. Интересно, что же будет дальше? — Давай, давай! — Да всё уже, подхожу. — Варя, благородное создание, решила не бросать тупую и окосевшую от первого в жизни мефедрона одноклассницу, хотя, конечно, ёжилась от всеобщего внимания. Интересно, помочь им, не помочь?.. А, была не была! Сева раздолбайски хлопнул по колонке и, игнорируя недовольные возгласы, произнёс: — Ну-с-с-с, девочки-мальчики, концерт по вечерним заявкам! И провёл рукой по струнам. Блин, конечно, настроить её надо… но похуй, не сейчас. Да и никто из этих остолопов его благородного стремления очистить звуки от дрязг и шума не оценит: для них Инстасамка — это хорошая музыка, что там говорить. Он быстро пересёкся взглядом с Варей; бедняжка, она не столько напугана, сколько разозлена и не очень понимает, что ей сейчас делать. Тише-тише, крошка. Сейчас папа Сева что-нибудь придумает. Hm, G7, поехали! — Для тех несчастных, кто словом первым, и первым взглядом твоим сражён… Первые аккорд задали ритм танго. Варя явно либо училась в музыкалке, либо имела к ней какое-то отношение, потому что ей хватило первого такта, чтобы въехать, что будет за темп, и начать танцевать танго с Сорокой. Сорока, правда, улетела далеко и хорошо, да и вряд ли хоть когда-то исполняла классические танцы: её длинные ноги с неприлично огромными ступнями наступали на крошечные лапки Вари и вообще не попадали в чёткие действия партнёрши. — Ты есть, была и будешь перлом, женой нежнейшей из нежных жён… Выбор песни пришёл ему в голову моментально, как только он взглянул на Варю в этом её новом окружении, и лишь утвердился, когда Сорока начала себя вести как пьяная тёлка, которая вот-вот выебет стол от отсутствия любовника. Хотя, правда, сейчас он смотрел не на них, а бросил издевательский любовный взгляд на Киселиху: ему нравилось её дразнить, нравилось изображать парня, которого растоптала её красота — ничего подобного, конечно, не происходило. Но — пусть думает, что текст про неё, а не про главного монстра, незаметно влезшего в сердца старшеклассников 134 государственной школы. — В округе всяк, не щадя усилий, трубит — как дивны твои черты… О! А вот это неожиданный поворот! Сорока путается в собственных длинных ногах и чуть не падает; и тут же, в этот самый момент, ни секундой раньше, ни секундой позже, появляется Киселиха, раздражённо, даже, можно сказать, презрительно отталкивает свою дуэнью и… становится в пару к Варе! Ай да Киселиха, ай да сукина дочь, до чего же хороша! А Сорока, не понимая, сидит на полу и трёт глаза, не в такт качая светловолосой головой. Ох, милая, как же тебе будет хуёво, когда чуть-чуть полегчает… — Но я-то знаю, что меж рептилий опасней нет существа, чем ты. Теперь можно не притворяться, что он смотрит в другую сторону: Киселиха и Варя в одной плоскости. Варе очевидно очень неудобно: она ведёт мужскую партию при своём метровом росте, но Киселиха, слава богам, не Сорока, она не высится в небе как гигантский обелиск. Она просто выше своей партнёрши на голову. Кстати… где Варя научилась так охуенно танцевать? — Под нежным шелком, сквозь дым фасона, свиваясь в кольца, как напоказ, блистает туловище дракона! Но этот блеск не для третьих глаз… Сева не разбирался в танцах, но - спасибо врождённой внимательности, мог отличить зажатое тело, ритмично размахивающего конечностями, и тело человека, который знает больше чем одно танцевальное движение и хорошо следует за музыкой. Варя была расслаблена, свободна; гибкость в танго не требуется, не в мужской партии, по крайней мере, но её раскованность и подвижность зажигала неистребимым желанием танцевать самому. Киселиха, впрочем, тоже не отступает, но Киселиха это Киселиха, от неё и ждёшь, что она хороша во всём, что делает. Эта же сопля не производит впечатления монстра вечеринок — или девушки, танцующей лучше, чем её знакомая тусовщица. Может, на каких-нибудь бальных натренировалась… — Для третьих глаз — ты в нарядной блузке сидишь изящно, глядишь светло, читая что-нибудь по-французски (к примеру Шодерло де Лакло)… Именно девчонки, а не каркающий отвратительный вокал Севы зарядили компанию на послэмить. Никто из них не повторял движения танго, да и вряд ли бы смог, но, по крайней мере, пошатывались ритмично под музыку: туда-сюда, туда-сюда. Как камыши. — Не только зубы, но даже десны — и даже губы твои, клянусь, — столь кровожадны и смертоносны, что я и сам иногда боюсь... Казбек пытается заглушить Севу и вернуть нормальный кач в вечер; но нет, Казбек, иди нахуй, Казбек, сегодня вечер хорошей музыки! Сегодня прекрасные дамы сплетаются в ритме шикарного лесбийского танго, пока все остальные впадают в ритм тета-волн и становятся больше, чем сраными школьниками заурядной районной школки на каком-то двухсотом месте из пятисот. Сева уже разогрелся, Сева уже разошёлся; Сева сегодня не гопник с района, а прекрасный бард — и он не выйдет из этого образа, по крайней мере, до окончания этой песни… — И тем смешней слепота, с какою очередной обреченных франт, рисуясь топчется пред тобою, как дрессированный элефант. О, а вот и прогиб в спине! Сева, человек, который и музыкалку-то окончил с трудом, а после неё ни на какие увеселительные кружки не записывался, не звал названий фигур — и тем не менее он, начитанный и насмотренный мальчик, хорошо узнавал этот прогиб, когда партнёрша переносит вес тела на руку партнёра и откидывается назад. Рискованное движение, с учётом хлипкого веса крошечной Вари, но — удалось! И красиво же получилось! — Отмечен смертью любой, кто страстью к тебе охвачен, любовь моя! Кстати, а где Вадик? Куда этот великой души человек, еби его в сраку, подевался? Конечно, Сева, перед тем, как сделать свой отчаянный и бессмысленный поступок, перестал на него обращать внимание, но — неужели он уйдёт из комнаты, в которой происходит вся движня? Звучит музыка, Сорока ведёт себя неадекватно? Бесхозный мефодрон валяется? Нет, это решительно на него не похоже. Надо будет потом его поискать — если только он не нашёл себе девочку на этот вечер: с него, конечно, станется. Ну нет, он должен, должен оказаться здесь! — Однако, к счастью или к несчастью, об этом знаю один лишь я. Эти слова Сева постарался пропеть особенно чувственно, насколько хватало его отсутствующего вокальных данных. Он слишком хорошо сейчас чувствовал эти строки — и вообще вся предыдущая песня была, на самом деле, подготовкой к неожиданному финалу. К финалу, который… А, впрочем, если Варя не дура, то сама всё услышит и поймёт. — А я не выдам не беспокойся. Чем навлекать на себя грозу! Перевод взгляда на Киселиху. Киселиха всё ещё выглядит раздражённой — но это её обычный модус операнди, у неё всегда еблет такой, будто её вагине дентата сделали не слишком качественный кунилингус. Вадик как-то сказал, что с таким же лицом она и кончает — и всем стало смешно, и только Севе пришёл в голову разумно не озвученный вопрос, что, может быть, сам секс был не настолько качественный. Но — свят-свят-свят так рисковать собственной шкурой! — Уж лучше сам, развернувши кольца, прощусь — и в логово уползу. Ещё два проигрыша — и конец. Конец песни и конец танца тоже. Все пыхтят, Варя — маленькая звезда, Киселиха махом опрокидывает синюю «Сову» (господи, какая гадость), а народ уже просит продолжения. Кроме душнилы Казбека, который пришёл и вновь включил колонку с каким-то рэпообразным дерьмом — и никто этому не стал сопротивляться. Ну и ладно, ну и сами себе дураки. Всё равно не зря с собой гитару тащил. Перед тем, как уйти на кухню, к основным запасам бухла и месту, где Слава Марлоу не так сильно бы ебал уши, Сева всё-таки увидел Вадика. Он стоял скрытно, за диваном, там, где тёмная его одежда сливалась с чёрным модульным шкафом. Сева, к сожалению, не имел возможность к нему пробиться, но он особо и не хотел; его унесло потоком ног к батареям пива, абсента и джин-тоника. Охренительный танец двух самых горячих кисок восьмого класса все, конечно же, сразу забыли. Все, да не все: Сева помнил, и обещал себе хранить это воспоминание. В какой-то момент Сева остался на кухне один: привезённую пиццу перенесли в гостиную, а сам Сева нашёл в холодильнике остатки осетинского пирога и жевал с говядиной и луком под трек «Лесник» (в какой-то момент Казбека удалось увести от колонки и теперь квартира сотрясалась от Скриптонита, «Касты» и «КиШа»). У него был план последить за социальной жизнью в машкиной квартире, но прямо сейчас он был для этого слишком упорот: не наркотиками даже, а просто литрами и литрами лучшего в его жизни алкоголя. Утром его ждёт разбирательство с королевой, но — к чёрту, пока он может о ней не думать и не озираться каждые пять секунд на её мнение, и он будет пользоваться этим временем сколько душа пожелает. Тут и появилась Варя. Зашла деловито и нервно, как собачонка, быстрым взглядом оглядела комнату, увидела двери антресоли на самом верху кухни и решительно произнесла: — Подсади. — Чё?.. — Сева не понял, что она хотела. А потом ка-а-ак понял! И глупо захихикал: какая же ты странненькая, какая же ты причудливая, миленькая, маленькая девочка! — Ладно, я поняла, тебе не до этого, — раздражённо выпалила козявка в человеческой форме и придвинула стул. Сева, впрочем, подвалил к ней раньше, подхватил за костистую, как у рыбы, талию, а дальше сама Варя спортивно подтянулась на руках и закрыла за собой двери. Сева смотрел на них, смотрел, смотрел, а там уже появилась и заплаканная Сорока. — Сева-а-а-а. — О, эти ужасные плаксивые интонации пьяной дуры! — Куда Варя подевалась? Сева, в основном из спортивного интереса, указал на антресоли. Сорока проследила за его длинным указательным пальцем и хихикнула. — Ну что, она в антресолях, что ли, сидит? Ну ты что, дурачок совсем, что ли? — Конечно. — Сева обнял Сороку и положил острый подбородок на плечо: не сработало, ну и ладно, всё равно секс ему сегодня обломится. Если он продолжит… Ах, какая жалость, не продолжит. Появилась Киселиха. Сорока лепечущим голосом о чём-то с ней заговорила, но тут же получила могучую пощёчину от своей госпожи и склонилась вдвое, скрывая под белокурыми хвостиками боль и слёзы. — Где Варя? — решительным командным голосом произнесла Киселиха. — Ц-ц-ц. — Сева улыбнулся своей незабываемой широкой улыбкой, по-птичьи наклонив голову. — З-з-зая, не дерись. Ты же не хочешь расстроить Машу? — Я твоё мнение нахуй спрашивала? — Киселиха, решительная, дерзкая, прекрасная, со своими крашеными в рыжий кудрями уставилась на Севу так, как смотрят женщины на скульптурах Мухиной. — Варя где? Сева вновь указал на двери антресоли. Киселиха непонимающе взглянула на него, затем её лицо преобразилось — с вопросительного на гневный. Она бросила сквозь роскошные отбеленные зубы: «Клоун, блять» и утащила хнычущую Сороку за плечо с собой. Ого. Похоже он пропустил какую-то драму. Ну почему с ним так всегда? Надо отдать должное вариной стойкости: она продержалась в антресолях в скрученном состоянии час с лишним. За это время Сева хотел её сдать с поличным Вадику: тот, впрочем, равнодушно бросил «Ну нахуя мне эта информация?» и удалился с Лолитой Гиоргадзе — офигительной девушкой, знающей толк в необязательном сексе (и уважающей себя настолько, чтобы не предлагать его каждому встречному-поперечному, так что Севе тут ничего обломаться и не могло). Киселиха ушла в отрыв — и Сева мог заметить, что она какая-то слишком дёрганая и сумасшедшая сегодня: хороший вопрос — что её до такого состояния довело. Сорока улетела окончательно и пьяно пела с Димой Ватягиным, а Варя… Варю Сева встретил, когда вышел в коридор и увидел, что она роется среди курток. — Блять, всё, нахрен, завалили, — рычала она, разрушая на корню образ скромной заучки в твидовом платьице. — Возьми мою. — Сева протянул ей кофту; Варя презрительно хмыкнула, но кофту взяла. Нацепила её — выглядела презабавно и нелепо — и, уходя, бросила: — Спасибо. Завтра верну. — Завтра воскресенье, — ответил ей вслед Сева, улыбаясь. Он-то всё правильно понял, она имела в виду понедельник. Из туалета вышел Вадик. Он с любопытством оглядел огромный завал одежды на столе, стульях и кованых вешалках. — А моя куртка где? — спросил он. — Варя в ней ушла, — честно признался Сева и заржал в голос. Ему было весело. Ему было очень, сумасшедше, неприлично весело от всей этой сложившейся ситуации. И, самое главное, он достиг, чего хотел! Вадик впервые снял маску показного равнодушия, улыбнулся довольным, хищным оскалом, который знаменовал у него хорошее настроение, и выдал: — Ну ты и говно, Сев. Форменное говно. Сева давненько не видел Вадика таким радостным, и потому чувствовал удовлетворение сам. Как же здорово, что у него всё получилось.