"Варя"

Ну ёпт, блин. Чё делать терь? А ничё не делать. Вова тратил энергию рационально. Он испытывал почти философское отвращение к чрезмерности усилий; делать что-то надо только тогда, когда уже не остаётся альтернатив соскочить. Лень? Нет. Лень — это ты не делаешь, даже когда надо. А Вова не ленивый, Вова экономный. Он не тратил время на собаченья… чество… блять, на срач с Севой и Пашей — да и не хотел. Не старался выебнуться перед Вадиком, хотя ребята в этом, кажется, состязались (впрочем, Вова это едва ли понимал, просто подметил; но, как бывает, обратишь внимание — и тут же забудешь). Не учился лучше, чем требовалось — а требования перед Вовой были очень низкие, комфортно и удобно. Может, потому что тупой, хуй знает. Но, если можно так проучиться, чё нет-то? А вот что футболку всю обдристал, хуёво. Это на самотёк не пустишь. Вова бы даже и пустил; ну, типа, а сейчас-то он что сделает? В стирку поставит? В школе? Да хуйня какая-то. Снял бы, но его и в футболке-то с трудом пустили, а с голым пузом вообще вон выставят (хотя могли бы, млять, хоть «спасибо» сказать, что форму не обдристал). Она и прежде цвела пятнами, Вова — не вершина аккуратизма, но жир ещё можно было представить как какие-то такие переливы, оттенки, декор, ёбана в рот. А протёкшая ручка — это уже посерьёзней. И чё с ней делать? Вова в душе не ебал. Ну вон щас в туалете на третьем сидит, мылом моет. Нихуя не получается, блёкнет, конечно, но теперь футболка, скорее всего, с концами. Дай бог мать на тряпки не пустит, а разрешит дома ходить. Ну или в гараж, там-то чистая не нужна. Щёлок нужен. А в чём щёлок содержится? Ну, в мыле… кажется… Бля, мож, у уборщицы есть чем замыть? Ну у неё же порошки всякие, чё они, пятно от ручки не отмоют? В общем, Вова был занят. Важными, сука, вещами. Чё девки в мужском толчке забыли, вообще непонятно. Он даже не то чтобы редко посещался. У него была своя особенность: Нинуха, англичанка, пол-урока слушала не ответы учеников и не себя даже, а кто в сортир войдёт (у неё как раз класс дверь в дверь почти). Как только дверь хлопала, Нинуха выбегала с метровой линейкой и хуярила беднягу, кто решил поссать в урочный час. Ну, ладно, не хуярила. Проверяла, чтобы он точно поссал, а не начал курить. Ну и не по ребёнку — родители бы её с говном после этого сожрали, но по двери. Звук такой был… хлёсткий. Щас она Вована отпустила, потому что как раз на английском ручку расхуярил. Обдристал себя, соседа, парту… оставят мыть ещё, мля… Ну, ладно, с парты сотрётся, а с одеждой-то что делать? Ой. Да, девки. — Варюш, ну это для мальчиков, ну ты чего, — раздался знакомый хнычущий голос Сороки (ебабельный вариант). — Зато Кисель не зайдёт, — резко ответил почти мальчуковатый голос этой… новенькой. Вари или как там её (вообще не ебабельный вариант). Входная дверь прямо упиралась в широкую спину Вовца, так что проигнорировать его вряд ли было возможно. Вова с отупевшим видом смотрел на то, как дрыщавая козяха в какой-то смутно знакомой кофте не по размеру втаскивает за собой нескладную красавицу с огроменными ногами и… Нет, чёт с ней было не так. Одежда не рваная — знач не били. Но башка зато рваная; не в смысле кровью фонтанирует, не, ничё такого, а… Блин. Ну сложно с бабами. Волосы, чтоль, подстригла? И рыдает, рыдает. Сейчас вон Вову увидела, забуксовала немного. — Ой, Варь, тут мальчики… — В жопу пошли эти мальчики. — Взгляд наглой пиздюхи холодно скользнул по Вове; она охуела, так смотреть? — Мы ненадолго. Будь Вова побыстрей и посмекалистей, он бы просто уебал. Тут много не надо, тычка норм будет — такая в стратосферу улетит. С вертухи бы хорошо… но с вертухи Вова не умеет. Хотя тренировался порой — ну, так, дома. Ногу пару раз ушиб… Блин. Пока думал, эта Варя-ебаря с силой втащила плачущую Сороку в тубзик. Теперь Вова понял, в чём дело: голова Сороки была облита зелёнкой. В основном волосы, но чуть-чуть и на лицо попало. Ух, ёпт, бабы злые. Вова это уже давно понял, но каждый раз для него был как новый. Он бы до такой хуйни не додумался. — Я зелёная, — хныкала Сорока. — Я страшная теперь такая… — Не страшная. Нормальная. — Варя бросила маленький кожаный портфельчик на пол (Вова бы на её месте так не рисковал, парни дрыщут куда хотят), присела и достала из него… ножницы. Серьёзно, ножницы. Прикол. — Нет, нет, не надо! — Ну или так ходи, если хочешь. Катя, тебе ж всё равно стричься. А так будет проще с кожи смывать. — Варечка… — Дай мне пять минут, и мы потом мыться пойдём, ок? — Варя быстро обежала взглядом туалет и остановилась на Вове. — О, мыло. Дай сюда. — Э-э-э, — протянул Вова. — Иди нахуй. — Чел, я на минуту. Потом отдам. Не жадничай. Вова агрессивно пыхтел. Он… не знал, что сказать. Надо было ударить. Но у него руки мокрые, мыльные… Да и Сорока визг подымет. И жаль её. Сороку, не Варю, с Сорокой драться вообще не хотелось. И, ну, в беде она типа… — Я ща, домою. — Ок. Тогда я подстригу быстренько. — За что она… За что-о-о-о… На слове «что» голос у Сороки сорвался, и она почти прокудахтала его в бессильном рыдании. Варя не пыталась как-то с ней говорить, её утешать, и Вове это было странно: типа, разве девочки не говорят друг другу, какие они клёвые? Ну, если глаза не выцарапывают. Но эта тупо прыгала вокруг и стригла; странно, блин. А ещё смешно: Варя коротышка, а эта — на два метра вверх уехала. Почти даже с Бобиком сравнялась… Ой, блин, с Вовой. Вове… не нравилось, как к нему обращались ребята. Обиднее всего, что кличку придумал не наглый панибратский Сева, а, блин, Вадик. Вадик, который выглядел крутым, был крутым, и себя-то кликать не позволял. Он вообще выглядел чётким, не было никого такого у них больше. Вова-то тут с первого класса, знает, о чём говорит. Вадик всего года два назад пришёл — и сразу зажёг школу пламенем необъятным. Подхватил Пашу, Вована… ну и Сева к нему пристал — такие челы никогда выгоду не пропустят. Не, он, кажется, ровный, говна не делала… но папа про таких обычно говорит, что таких бы друзей — за хуй да в музей. А вот Вадика уважает, грит, хороший парень. Только ты, Вов, аккуратнее, тебе бы в масть попасть, а не в подсиральных чалиться. Прав, конечно, но — чё поделаешь, Вова принципиально не амбициозен и просто хочет норм жить. Пока получается. Ну кликуху блядскую дали, ну чё теперь. Сороку вон Сорокой зовут, а она, оказывается, Катя. Хорошее имя, Катя. Нехорошо только в последнее время стало, когда эта ссыкуха тарелкой с рисом в Вадика запулила. Блядища не получила по роже чудом, но странное, что потом на ней все помешались; Вадик как будто нет, просто с ней из директората съебался, а вот Сева с Пашей поехали как конченые. Да и другие… Вова, не чувствительный к настроениям в социуме, нет-нет да слышал порой её имя. Ну, казалось бы, много Варь, но нет, у них Степанова одна. Школа-то маленькая, крошечная, миллиона классов нет, не перепутаешь. И если Сева начинал о своих мыслях-мюслях Вове чирикать, мозг выносить, то Паша упрямо молчал, но — блин, всё ж по нему и так видно, а ведь Вова не знаток психологии. Вообще обидно, блин, когда Стеша случилась, Вова тогда был единственный, кто пожалел мелкого (ну жалко, блин, пацанам ведь тоже помощь нужна). Теперь девки у Паши вызывали лютый ахтунг. Бомбило его всякий раз; ещё чуть-чуть — и гомосеком станет. Всё ж с бабами хорошо ещё и трахаться иногда, общаться можно и не; а тут — вбил себе в голову, что Вадик, этот лучезарный свет охуенности, вот-вот прокуколдится и отдаст вместе с членом своё достоинство бледной девке из восьмого «А». Страшная перспектива, но Вова тупой и не понимал, а схуяли: по Вадику не скажешь, что он что-то там куда-то намеревается отдавать. Скорее, как обычно, себе возьмёт, и братухам поделится. Но Паша дёрганый, Паше в этом месте невыносимо, а ещё он мелкий: просто надо посидеть, подождать, ну поучить слегка, на правах старшего. А вот что Сева своими фокусами хотел, неясно. У этого ёбнутого порой так бывало: сидит полчаса в телефоне в полной тишине, затем взмахивает руками, как, блять, лебедь из Большого театра, подваливается к Вове и начинает затирать: «Бобик, душа моя…». Какая ещё, нахуй, душа, ты чё несёшь? Вова так и не понял за три недели, что Сева хочет, понял только то, что у Севы какой-то грандиозный план по сплетению огромной паутины с Варей в самом центре. Нахуя, зачем?.. Ну, это Сева, видимо, надо. «А Вадик чё, как?» «Слыш, Вадик? Тебе чё, как?» «Пошёл в жопу» Обычно такой диалог. Вова бы десять раз обдристался, услышав посылание нахуй от Вадика, но Сева как будто бы становился ещё счастливее. Странный он, блин, неясный. Вова только понимал, что от действий Севы Паше будет просто суперхерово. И не потому что у него есть какая-то роль в представлении Севы, а — от его взглядов на женщин, на секс, и на то, какая личная жизнь должна быть у Вадика. Поэтому чем меньше Вова слышал об этой бляди в очках, тем ему становилось лучше. А тут — опа, нать, бля, рядом совсем. Ну хуй с ней, вертится и вертится, а вот с Сорокой-то что? — Чё случилось? Его как будто не услышали. Не обидно, но непонятно. Он спросил, чё б не ответить-то? Ну Сорока ладно, плачет. А эта? — Я теперь лысая… — Не лысая. Это милитари. — Ну чего я как мальчик буду… — У тебя сиськи во, какой мальчик. Эй, ты, скажи, красивая же? Вова немного охуел. Он не понимал диалог и заворожённо следил за тем, как прекрасные белокурые хвостики Сороки падают на пол, а на башке остаётся всего сантиметра полтора волос. Блин, бабы под мужиков стрёмно… Но её измазали, чё делать? В стиралке не вскипятишь… Ну не, так коротко нехорошо. Но красивая всё равно. — Ай, ладно, забей. — Варя наклонила Сороку к себе, подравнивая… чё там находится — затылок, темечко, хз. — Мне больно она сделала… — Да пиздец. — А чё случилось-то? — Вова не планировал сдаваться. — Ничего. Всё нормально. Мыло дай. Дверь внезапно распахнулась. Чё Нинуха так долго-то, пинговала, что ли? Вова хихикнул: смешная шутка, надо будет запомнить и парням потом рассказать, в случае чего. Любил он порой остротами блеснуть… — ВЫ ЧЕГО ТУТ ДЕЛАЕТЕ???? Нинуха из тех баб, что разговаривают строго капсом и в конце ставят дохуя восклицаний, вопрошений и этих… да как, бля… многоточий. Слышно на другом этаже, если двери открыты. — Катю Аня Киселёва избила. — Варя!!! Не надо!!! Вова охуел. Во-первых, фига пиздюха борзая. Нина не самая стрёмная из всех учителей в школе, но, при её манере разговаривать, ей мало кто дерзил. Вадик… но Вадик вообще безбашенный. Эта-та девочка. Во-вторых… ебать. Чё, Кисель избила? Серьёзно? — А НУ ПОШЛИ К ДИРЕКТОРУ БЫСТРО!!! — Нин Васильевна, мы в медпункт… — А НУ ПОШЛИ К ДИРЕКТОРУ!!! Как пошутил Сева как-то раз (а уж что этот дегрод умел делать хорошо, так это шутить), Нинуха из всех учителей — непрогруженный НПС. У неё минимальный набор реплик, всего три режима, и два из них — боевых. Вова сначала шутку не понял, а потом, как в доту начал гонять, дошло. Ну, блин, чё поделаешь, он такие вещи-то и не знал… — И ТЫ ПОШЁЛ!!! — А я чё? — Охуения и ярости щас в Вове было не заменить. — Вы ж отпустили… — ПОШЁЛ!!! — Да отпустите его, он к нам отношения не… Нина не стала дослушивать Варю, просто толкнула к выходу. Сорока плакала и пыталась прикрыть голову: вообще Варя хорошо её подстригла, аккуратно, но пятна зелёнки проступали сквозь хорошо прокрашенные светлые корни. Наверное, больно жутко… Сорока плакала, пыталась казаться поменьше, и Вове стало её так безнадёжно жалко, что и без того душа, полная ненависти к школьным педагогам, загорелась особенным огнём воинственного гнева. Он, блять, потом покажет Нинухе. Вадика попросит: чё он, корешу не поможет? Раньше у них директрисой была Наталья Романовна: женщина удивительной красоты, к которой относились… никак с уважением. Бывает просто никак, а это никак, которое предлагает к учительке обращаться ещё и по отчеству, а не только по прозвищу. Наталья Романовна не сделала за свою карьеру ничего, и, по мнению некоторых учителей, развалила школу, но с точки зрения учеников всё было нормально: она существует в какой-то своей вселенной, школьники в своей, учителя в третьей — ну и чё, нормально всё. В том году её сменила Ольга Викторовна, и та поставила перед собой цель реорганизовать учебный процесс. К ней относились хорошо, но с минусом: она умела говорить с учениками не как с быдлом каким-то, но всё же её активность и вмешательство в школьную повседневность воспринималась негативно: вопреки ожиданиям, школьники не очень-то хотели разрушать свой, построенный на грубой примитивной силе и токсичности, быт. Тем более куда-то там ходить, что-то ездить… Были те, кого отправляли на олимпиады, но они стабильно ничего там не брали, просто тешили самолюбие учителей — а остальным зачем это всё? Вова лично относился к Ольге Викторовне хорошо. Она немного бабушку напоминала: такая же квадратная, немолодая, со взбитым, крашеным в каштановый пухом на голове. Не суровая, но спокойная и неулыбчивая, без негатива. Сейчас она слушала возмущения Нинухи, но, кажется, особо в её сентенции не вдавалась. — Варя, — наконец-то заговорила Ольга Викторовна. — Ну что такое. Четыре недели прошло — уже второй раз у директора. — Я сказала. — Вот чему можно было восхищаться у пиздюхи, это ледяным, пуленепробиваемым спокойствием: Варя, кажется, нахрен никого не боялась. Стояла твёрдо, на тоненьких ножках-спичках, а ведь на ногах даже не тяжёлые ботинки, а тапки какие-то бабские. — Катю избили, и я пошла ей помочь. — Почему не в медпункт? — Катя испугалась, и я решила поддержать. — Кать, ты понимаешь, что это глупо? Сороку всё же посадили на стул; теперь бедная закрыла лицо руками и всхлипывала, покрывшись мучительным румянцем. Вове и до того было её жалко, теперь же он думал даже не о своей судьбе несчастной, а о том, как ей помочь. Киселя избить, конечно, сложно… Вадику рассказать надо, но ему похуй на Сороку, не будет он за неё впрягаться. Скажет: «Ну сама дура» и уйдёт. Он с Пашей так сделал, а Сорока-то ему что… Но, блин, жалко же. — Ладно. — Ольга Викторовна не вздохнула, хотя, по логике сцены, должна была; просто напряжённо склонилась и вертела ручку. — Кто это сделал? — Аня Киселёва, — твёрдо сказала Варя. Вова с удивлением на неё посмотрел, а Сорока почти крикнула: «Не надо!!!». На Кисель не жалуются. Кисель да, мелкая, но — у неё крыша какая надо крыша. За ней ухаживает Казбек, Юрась, ещё там двое парней, у неё батя кто-то там в «Мерседесе», а ещё толпа подружек, которые любую уничтожат, стоит королеве кивнуть в ту сторону. То, какие адово злющие бабы у Киселя, ходят легенды. Зелёнка на кожу — это полбеды: одной, которая тетрадку Киселихе порвала, палили волосы. Она потом из школы ушла, но даже тогда — никто на неё не жаловался. Не смел. И понятно, почему Сорока тушевалась. Тем более именно Варю Кисель брала с собой на тусовку, и, типа, нормальная тёлка таких покровителей не прокинет… Варя, походу, вообще без тормозов. — Аня Киселёва, королева наша, — вот теперь Ольга Викторовна тяжело вздохнула. — Ясно. Нина Васильевна, вызовите, пожалуйста, на перемене Аню в кабинет. Вы, девочки, посидите тут… — А мне чё делать? — подал голос Вова. — Я ничё, я вон стирал… — Он покинул урок без разрешения, — ввернула Нина Васильевна, и у Вовы перехватило дыхание. — Да нихуя, я спрашивал!!!.. — Вова! — подняла голос Ольга Викторовна. — Иди уже на урок. Не прогуливай. Вова, конечно, легко отделался, Ольге Викторовне сейчас было совсем не до него… Но, ёпт, какая же Нинуха сучара! Точно надо ей всё обоссать, блядина старая. После урока новость об избиении Сороки облетела всю школу. Кто-то подглядел из дверей и увидел, как Нинуха вела за собой Варю, Сороку и Вову, кто-то слышал, как Киселиха возвращалась с подругами со двора, кто-то был на шабашке у Озеровой и мог поделиться странной историей оттуда… Школа гудела, а Сева, едрить его мать, насел на Вову с требованием о подробностях. Паша в какой-то момент взорвался, сказав, что нехуй шлюх обсуждать, но к тому моменту Вова что-то путано рассказал. Он так и не понял, что произошло, на самом деле. Кисель избила Сороку, Варя повела Сороку в мужской тубзик стричься, потом стуканула на Киселиху… А ради чего? С чего всё началось? Почему Катю-то избили? Непонятно. Вова не знал, и это незнание мучило его раздражающей фрустрацией. Вообще Катя лучше звучит, чем Сорока. И вообще, схера ли она Сорока, у неё фамилия Птичкина… Вадик же как будто не был заинтересован в происходящем. Он сидел в телефоне, пока Сева атаковал Вову своей жаждой сплетен, пока Паша собачился с Севой, надо или не надо обсуждать какую-то тёлку из восьмого класса, пока Вова путано, в своём стиле, пытался воссоздать произошедшие события… Если Сева думает, что Вова — хороший информант, ну так пускай, блять, подотрётся — хуёвый Вова информант. Он ничего не знает, и ему ничего не интересно. Однако после Вова подумал, что чё-то как-то странно, что всё это время они сидели неподалёку от кабинета директрисы. У них физра вот-вот была, да, но она в другом конце коридора, впритык к столовке… Чё они там забыли? Там же вертелись и другая школота, но они тут же исчезали, увидев Вадика. Это хорошо. Вадика опасались, приятно. Поэтому, когда Кисель, Варя и Сорока почти одновременно вышли из дверей, пацаны фактически были первыми, кто их увидел. И тут произошло то, что переломило весь дальнейший ход событий вообще. Вадик встал, лениво, почти слевитировав над скамейкой. Он вообще интересно вставал: не поднимался жопой, как нормальные люди, а как был тащил бёдрами тело за собой, совершая полудугу. То есть сначала выпрямлялись голени, за ними вслед подтягивались бёдра, а за ними, хвостом, тянулся торс. И всё это не доставая рук из карманов. Он направился к троице. Кисель обожгла его взглядом, полным сучьей ненависти, Сорока (Катя, она Катя) заробела и замедлилась, а Варя просто вопросительно посмотрела, не меняя напряжённого выражения глаз. — Спасибо за кофту, — бросил Вадик. — Я в долгу. Чё?.. Варя, кажется, поняла больше, чем Вова или Паша. Она выглядела растерянной, перевела взгляд на Севу… а Сева, сволочь такая, прикрыл лицо узкой ладонью и почти ржал. И глаза так неприятно-неприятно блестели, весело. Варя медленно сняла кофту, Вадик подхватил её, весело улыбнулся полумесяцем рта охуевшей и как будто бы поникшей Киселихе, и направился в сторону пацанов. Тут Сева не стал себя сдерживать, залаял в хохоте как собака, и под этот аккомпанемент Варя, взяв под руку Сороку, побежала в темноту лестницы. И тут до Вовы дошло. А. Это Вадика кофта. Вот чё он её узнал-то. Да чё вообще происходит, ёпта?