"Варя"

Неожиданно всё было не так уж плохо, как могло показаться. Школа раздражала Стефф… по многим причинам, но, в частности, из-за склонности всех её ровесников к TEH DRAMA. Хотя отличались не только ровесники: любое сообщество держится на постоянном движении социальных масс. Им отчего-то очень важны иерархия, смена иерархии, притяжения одних членов и отторжения других… То, что, по мнению Стефф, не заслуживало ни малейшего внимания и не требовало траты стольких усилий, почему-то становилось важным для других. Хотя… как оказалось, даже она не была так уж оторвана взаимоотношений внутри коллектива. Варя держалась молодцом. Честно говоря, Стефф не помнила никого, кто мог бы с таким достоинством переживать травлю. Говорят, буллинг прекращается, когда человек ведёт себя уверенно — ну, лол. Не прекращается. Просто меняет форму. Малыши, проносящищеся мимо со скоростью пули и криками «ШЛЮХА», бегать перестали, однако теперь писали на стенах; как только стильный портфель-рюкзачок перестал сниматься со спины — нашли выход в порче офигительного пальто Вари. Но, что бы ни происходило, она не тушевалась, просто материлась сквозь зубы, но вполне продолжала себя вести уверенно и непоколебимо. Так что напых первых дней к четвёртому уменьшился процентов на сорок. Стефф ненавидела кем-либо восхищаться, но Варей не получалось не восторгаться органически. Когда Стефф травили (чуть-чуть, легонечко, классе в седьмом), она с тех пор не проходила мимо шумных групп, особенно парней, без сжатых кулаков. Стефф не приходило в голову носить с собой нож, да и вряд ли бы смогла с металлоискателями в школе, но она зажимала ключ между пальцами, чтобы, если что, бить сразу по лицу (не получилось бы, лапки слабые, как у ти-рекса, но…). А ведь на неё даже не нападали. Ну, один раз. Даже не избили, а просто шапку отняли. А так — мусор, «лохушка», просто всеобщее пренебрежение. Даже вряд ли это можно было бы назвать травлей… Да и прошло уже, вон, Стефф уже полгода как никто не трогает. …и, тем не менее, сейчас она сосредоточенно чиркает себя заточённой стороной металлической линейки по рукам, а не ходит, как Варя, на виду у взбесившихся сучар. Хотя нельзя сказать, что всё уж совсем было безоблачно. Компания, которую собирала Варя, практически не уменьшилась… кроме Ебанутой. Ну, с ней и так всё ясно: у этой фляга улетела мощно и далеко. Пришла к ним в класс, застыла, как луговая собачка, и бросила с таким гневом и достоинством: «Тридцать три серебряника!» прямо Варе в лицо. Но, спустя секунду молчания, самая милая душнила на свете Ксюшка Свинцова непонимающе сказала: «Так ведь серебряников тридцать…», класс заржал, даже Варя хихикнула, и Ебанутая, начиная рыдать, убежала вон из класса. Стефф, в общем, понимала и чувствовала её вайб. Просто… ты не хочешь быть похожей на Ебанутую. Даже если она самая норм среди всей школы. Когда Женя (в смысле Ебанутая) застала Стефф в туалете с окровавленными руками, Стефф надеялась, что уж она-то среагирует правильно. Тогда совсем расхуёвило, и обычно прятавшаяся Стефф решила выйти на свет божий, просто чтобы кто-то спросил её: «Тебе плохо?», отвёл в медпункт, побыл рядом… Женя из всех людей в школе находилась ближе всего к такому спектру, но у неё оказался свой неприятный прикол: она начала объяснять Стефф, что жизнь не так уж плоха, что уж она-то, Ебанутая, всегда её выслушает, что надо просто взять и преодолеть… Она бы и довела Стефф до медпункта, вообще без проблем, только, знаете, нафиг такую помощь. Потом еле отделалась, чтобы Женя за ней не бегала, не заглядывала в глаза и не спрашивала: «Ну как ты?». Да никак, блять. Технически сейчас ей даже не было плохо. Ну, на глубоком эмоциональном уровне. Тревожка расшалилась, а так уж сложилось, что единственный способ с ней бороться — это стимулировать нервные окончания. Когда больно внешне, внутри уже нет. Стефф к тому же была трусихой-зассыхой и глубоко себя никогда не чикала; это расстраивало ещё больше — и что она какая-то драма куин, которая себя порезать боится (уж если решилась, то хоть иди до конца, что ли), и что у неё не остаются крутые шрамы. Шрамы Стефф любила, шрамы — это красиво. Но она ссыкливая, увы. Напоследок Стефф обычно делала смешную штуку: она размазывала кровь по стенкам. А потом слушала, как Ветчина или кто читал нотации, что нельзя рисовать в туалете менструальной кровью. Насколько она знала, кто-то так действительно делал (фу, блин!!!), но Стефф почему-то нравилась извращённая игривая мысль, что она причастна к этому мифу. Ну, хоть какое-то веселье вне коматозного зависания в инете. Из прикольного: после сеанса задумчивого ковыряния кожи колюще-режущими предметами встретить за дверью Варю. Из неприкольного: после сеанса задумчивого ковыряния кожи колюще-режущими предметами встретить за дверью Варю. Та, впрочем, растерялась так же сильно, как Стефф. Она не выглядела заплаканной, но за ту секунду, которая прошла между открытием двери тубзика и осознанием девчонок, что они видят друг друга, Стефф отметила упавшие плечи, мертвенно-усталое лицо и взгляд человека, который бы прямо сейчас хотел лечь, заснуть и не просыпаться. Жаль, смерть не выглядит как сон. Смерть… другая. Варя, впрочем, тоже не лыком шита, и Стефф, если бы умела, покраснела, поняв, что Варя заметила порозовевшую внутреннюю поверхность запястья. — Давай свалим? — неожиданно предложила Варя. Интересно, что она смотрела не прямо на Стефф, а через отражение. Впрочем, та тоже: уж что в туалетах было космическое, так это зеркало на полстены. — Ну, щас третий только… — А я уже заебалась. Пошли. Стефф тоже. Но, честно говоря, она не покидала школу в середине учебного дня. Ни разу. Хотя лучше Вари знала, как это делается. Главное — из светлого, чистого (уборщицы всегда работали лучше учителей) туалета шмыгнуть на правую лестницу, спуститься на первый, нырнуть в темноту. Было бы крайне неудобно, если бы в этот день дверь в подсобку закрыли, но нет, не закрыли; а из неё — ещё одна дверь, для перекуров тех, кто в школе работал. Капитальный ремонт школе пока ещё только грозил, но Стефф уже была готова тосковать по этой хлипкой фанерной двери, покрашенной в густой коричневый цвет. Но и дальше шёл вызов на десяточку: перейти огромный двор за школой. На нём обычно никого нет, но он хорошо и далеко просматривался, а кто-то из учителей обязательно палил из окна беглецов. Так что надо было, прижимаясь к стене, шмыгнуть направо, быстро-быстро пробежать к калитке, пролезть под прутьями, пачкая одежду… а там уже да, свободна. За жёлто-зелёной калиткой, увитой растением, их уже не разглядеть. Так забавно. Жаль, что не делала этого раньше. Впрочем, Стефф всё равно трусливая, больше таких экспериментов она повторять не хочет. Подниматься с сероватой, но сохраняющей благородную зелень травы не хотелось; ноги лживы, а ходить переоценено. За спиной — тёплый асфальт внутреннего двора, пятиэтажная жёлто-белая школа, которой вот-вот уже семьдесят лет как. Между окнами второго этажа — медальоны с русскими писателями (Горький, Достоевский и ещё двое неопознанных); но отсюда не видно, они снаружи. Снаружи — стела памяти воинам Второй Мировой, зелень и выход прямо на гаражи, вообще без какого-либо тротуара, сразу под машины, а здесь — тишина, уют, и невдалеке — дети на деревянной горке визжат. Снесут. Новую поставят, модную. Как везде. Жаль, Стефф к ней прикипела. Особенно к пространству между горкой и голубятней. — Слушай, — заговорила Варя, — у тебя есть свободное время? Стефф посмотрела на неё с непониманием. Типа… она сейчас серьёзно? — Мы с третьего убежали, а у нас ещё четыре впереди. Варь, ну блин. — Да просто… вдруг планы. Я хочу одного парня посетить, его вчера избили… Потом можно на Покровку поехать, погулять. Покровка? Стефф там не была. Она вообще редко куда-то ездила; в основном к родственникам в Алтуфьево, в магазин на Спартаковской… ну ещё адреса три-четыре. Честно говоря, она и свой-то район не знала, не гуляла. Покровка — это, интересно, где? Центр какой-нибудь? — Ну… давай… Стефф не умела спорить. А ещё — а ещё с Варей прикольно проводить время вместе. Она была лайтовая очень. Каким-то образом она умудрялась адаптироваться под любые интересы и могла хоть тусить с Сорокой, хоть тихо сидеть на качелях, хоть чай пить со Свинцовой. В отрыве от неё девчонки бы вряд ли смогли найти общий язык: Ебанутая — ну, с ней всё понятно, Ведьма шароёбится по впискам и очень сомнительным концертным точкам, Ксюше неинтересно гулять, а интересно сидеть дома, смотреть видео и пить чай, Сорока клубится безостановочно, а Стефф… ну, она любит гулять, но чтобы без приключений. Приключения делают беспокойно, приключения выводят из зоны комфорта и вызывают страх. Наверное, поход к какому-то пацану можно считать приключением, и Стефф вообще-то было некомфортно… но Варя это подала так, что не оставалось сомнений: приключение на двадцать минут, туда и обратно. Блять, в «Рике и Морти» это никогда не работало так. — А что за парень? — Да… — Варя замялась. — Паша. Я вообще б не пошла, но его отмудохали так вчера… — Паша? — Бояров. — А. Ни о чём не говорит. — Ну, чмоня с Вадиком. — А! А вот это уже говорит. — Да ладно? — Я стрельнула адрес у другана его, и… Извини, что тащу, ты не просила, просто это важно. — А. Обидно, если честно. Честно говоря, Стефф не очень хотелось сейчас делить общение с Варей, тем более с каким-то мудаком из этой быдло-тусовки. С другой стороны, она сейчас видела Варю, и… Серьёзной она была часто. Стефф вдруг осознала, что вообще не видела, чтобы Варя улыбалась. Она не выглядела счастливой ни разу. Она могла улыбнуться персонально, Стефф или кому ещё (и то — улыбка ли это была?), но сама по себе она была… Не хмурой, не унылой, не кислой, но внутренне замороженной, что ли. Но сейчас — уныние унынием. И твёрдость одновременно с тем. Хотя погода, со свежим ветерком, приятным солнцем и шелестом листвы располагала к легкомысленности. — Из-за тебя избили?.. — Угу. Стефф не планировала задать вопрос так прямо: это было грубовато даже для неё. С другой стороны, она привыкла к тому, что Варя по отношению к себе особо не деликатничает — и, видимо, даёт другим право на то же самое. Ладно, лишь бы это было и в самом деле быстро. Паша жил дохера далеко от школы вообще-то; Варя себя прокляла по дороге, говорила, не оценила, сколько им ехать и топать. «А карты для кого придуманы» — ворчала Стефф. С Ленинского на Ломоносовский, мимо Университета, мимо МГУ, потом ещё ГОСПОДИ БОЖЕ у него мимо школ семь проехать можно! Хрен ли он в №131-й забыл?.. А, ну да. Он же дебич. Хулиганам вообще устроиться куда-либо сложно. Стефф-то сдали потому, что ей идти через дом. То, что у этой школы самая стрёмная репутация на районе, а в девяностых даже поножовщины случались, родителей почему-то не интересовало, а Стефф этот вопрос не поднимала. Стефф вообще мало общалась с родаками. Наверное, зря… но, с другой стороны, именно она саму себя записала к психологу, а мама просто была готова на это давать денег. Всё. Дальше ноль участия в жизни дочери. Ну, Стефф проявляла ровно то же самое отношение, чё. Почему-то в этой части города дома выглядели довольно всрато. У Университета — прекрасные, элегантные сталинки, а тут, прям у самого МГУ, какие-то невыразительные блочные постройки, безликие и пыльные. Заблудиться легко, хотя дороги прямые, просто из-за однообразия ландшафта. Стефф забила на то, чтобы запоминать дорогу — не запомнит. И память плохая, и планировка района не способствует. Они мало разговаривали по дороге, и это Стефф устраивало. Варя не спрашивала её, что у Стефф с рукой, а Стефф не хотела погружаться в хитросплетения жизни Вари, которая на данный момент поражала своей многогранностью и всколыхнула даже тех, кого все эти социальные загоны не интересовали. Спросить кое-что всё же хотелось: правда, что она спала с Вадиком? Что случилось с Киселём и Сорокой? Почему ей не насрать на Пашу?.. Стефф даже не заметила, что они подошли к нужному подъезду. С той стороны улицы слышался аромат из «Додо-пиццы»; хорошее место для жизни. Правда, Паша жил на девятом этаже, и поэтому вряд ли мог вдыхать приятные ароматы нездоровой вкусни. Зато, наверное, при заказе ждать долго не приходится. — Алё? — Здравствуйте, мы из школы, к Паше пришли. — Зачем? — Ну, волнуемся, всё ли в порядке. — Ой, да ладно, всё хорошо! Спасибо, девочки! — Мы торт принесли… После этого дверь моментально открылась, и Стефф поняла, что у неё не худшая семья на свете. Потому что могло быть так, например. Изнутри подъезд оказался более приятным, чем снаружи. Аккуратный, с цветами, пусть и несвежими, с подборкой литературы на полках (детские книги, какое-то конспирологическое дерьмо, и — внезапно — «Невидимки» Чака Паланика). Никто, по всей видимости, по углам не ссал и даже не пытался украсть мусорное ведро. Даже не скажешь, что в таком месте может жить отбитое чмо из свиты Вадика. Они поднялись на девятый этаж в аккуратном лифте с большим зеркалом; Стефф усмехнулась со стороны, заценив со стороны их парочку. Обе худющие, но одна высокая, светловолосая, какая-то серо-синяя, с проступающими корнями, горбатым носом и в чёрном готском пальто, другая — бледная, веснушчатая, коротышка и в сером стильном пальто с заштопанной дырой. Забавно. Наверное, мать этого дегрода офигеет, их увидев. Нет, не офигела. Она вообще выглядела довольно непоколебимой: милая жизнерадостная полнушка, вышедшая встречать девчонок прямо с пивом в руке. Она моментально схватила торт у Вари и быстренько сказала: — Только не надо беспокоить, ему долго нельзя… На чай не оставляю, Паше лежать надо. Да и вредно вам торт, вы же девочки. Мразь. Сама-то небось за обе щеки слопает. — Как он?.. — Да нормально, на мальчиках всё как на кошках заживает. Дня два — и в школу выпну. Стефф заметила, как напряглась Варя; видимо, по её представлению дела обстояли хуже. Хотя Стефф не была готова спорить с матерью Паши; ей-то, наверное, виднее. В крошечном коридоре небольшой двухкомнатной квартиры можно было сразу упереться носом в спальню Паши; если он не слышал в подробностях, как они раздеваются (а так же как Стефф пошла в туалет, дверь которого тоже рядом, а слышимость идеальная), то будет очень странно. Из комнаты с жёлтым светом негаснущей люстры с абажуром, заставшим ещё правление Ельцина, они с Варей вкатились в комнату за закрытой дверью — и попали в традиционное засранное пространство стандартной мальчишеской комнаты. Воняло, всё валялось, на пыли признания в любви можно писать — классика. Шторы выцветшие, цвета заходящего солнца, на потолке — капли от протёкшей крыши, в углу неплохой компьютер, но никакого общего рисунка это обиталище пацана из седьмого класса не создавало: в нём как будто бы было очень мало индивидуальности. Даже беспорядок не творчески, а какой-то усталый, душевнобольной. Учебники и тетрадки навалены грудой в кресле, и у Паши физически не было пространства, чтобы разложиться и заняться уроками. В таком случае его неуспеваемость предсказуема… И ни стикера, ни фигурок анимешных, ни шарфа футбольного, ничего. Только сочетание грязной одежды и ремонта ранних нулевых. — Нахуй пошла! Это не было криком, только сипением: жалким, кряхтящим, как у дедка больного. Паша лежал на узком диване-кровати, старше него самого, с тонким, даже близко не шерстяным одеялом, в постельном белье, уместном на бабушкином матрасе, а не на кровати пацана. У дивана не было изголовья, но Паша лежал башкой в сторону двери и накрылся одеялом (видимо, его едва было слышно и по этой причине). — Паш, — Варя направилась к постели. — Как ты? — Пошла нахуй! — Паш, прогрузи реплики. Я правда беспокоюсь. Одеяло скинулось, обнажая голову, шею и верх дегродской синей пижамы в клетку, и Стефф едва не выругалась от шока. Есть выражения «места живого не осталось». Глупое, но сейчас Стефф поняла его довольно хорошо: гематомы действительно напоминали трупные пятна. Особенно в таком количестве. Нос полностью скрыт за шиной, но кожа на лице — синяя-синяя, уходящая в фиолетовый, с редкими красными пятнами содранной кожи. На шее — кусочек белого места под подбородком, но, начиная с кадыка, тоже синяки — причём такие, нормальные, не детские. Что происходило под одеждой, легко представить, но не хотелось: Паше пришлось приложить усилия только чтобы драматично скинуть одеяло. Это не было быстро, стремительно или эффектно, ладони (тоже красные, с ссадинами) едва спустили его на грудь. Посреди этого импрессионистского полотна избиений — мелкие, преисполненные горького чувства, глаза. — Я тебя ненавижу! Я видеть тебя не хочу! Хуле ты припёрлась, пошла нахуй! Паша был готов кричать, но, видимо, повредил связки и теперь сипел как сломанный динамик. Зато плакать у него получалось: слёзки тоненькие-тоненькие потекли, как у девочки. Но почему-то смеяться над ним совсем не хотелось. — Ладно. — Варя не стала спорить. Она не выглядела ни обиженной, ни задетой: просто приняла происходящее, и всё. — Просто хотела… — Убирайся!!! Паша, наверное, был готов это проорать, но закашлялся. Определённо ему не следовало напрягать горло. И пробовать подыматься на локтях — свалился обратно на плоскую жёсткую перьевую подушку. Теперь Стефф понимала, почему Варя так за него беспокоилась. Это же просто жесть, бедный Паша. Он же ещё мелкий, блин… А ещё — ей стало гораздо страшнее за Варю. Если Вадик такое может со своим другом сделать, то — что его остановит перед избиением девчонки? Девочки вышли в коридор и начали одеваться. Из кухни доносился шум телевизора — «Мама в 16», Господи боже. Непохоже, чтобы мама Паши что-то готовила; видимо, ела тортик, принесённый сыну. — Что, уже уходите? — высунулась наружу. А так даже симпатичная тётка, не какая-то бичиха нищая. А ведёт себя… — Дверь только закройте! — Сыну кусок оставьте, — зло выпалила Варя, не глядя на эту лохматую жизнерадостную женщину. — Мы Паше принесли. — Ему нельзя. Ну, всё, пока, мне некогда. И самая безнравственная мать из тех, что Стефф знала лично, нырнула обратно на кухню. Слушать, как какую-то малолетку отсношал парень лет на восемь старше. Поездка оказалась ещё хуже, чем Стефф ожидала. Они провели в доме Паши совсем немного времени, это хорошо… но этих сорока секунд — или сколько они проторчали в его комнате — хватило на серьёзный удар по душе изо всех сил, хотя, видит бог, Стефф никогда не сочувствовала ублюдкам. Они уселись на вязаные, круглые качели. Ноги Вари в замшевых ботильонах торчали над землёй, как у куклы, а у Стефф слегка кружилась голова от того, как же сильно раскачивались эти сетчатые баранки. Лишь бы тошнить не начало… — Ты спала с Вадиком? Вопрос вообще ни разу не тактичный, но он мучал Стефф всё это время. Не её одну, это стыдно, но… ну что делать. — Я же сказала, нет, — Варя посмотрела на Стефф горько, с растерянной обидой. — Я ни с кем не спала. И не планирую. — Тогда почему он… — Да потому что мудак, Поль. Паша против меня пикнул — ну и хуй бы с ним. Но ты видела… — Да пиздец. — Я и говорю. Молчание. Стефф толкнула ногой баранку Вари; та закрутилась против своей оси. Смешно. — А что с Сорокой?.. — Я не знаю. — Варя забрала ноги на сетку и свернулась эмбриончиком. — Мы пошли на эту тусню ебучую… Она таблы какие-то съела, ну и всё, унесло. — Варя помолчала. — Тебе скажу, остальным нет: она со мной засосалась. — Да ладно?! — Вот тут Стефф даже не сдержалась и ахнула. — Сорока?! — Да она в умат, ничего не понимала. Она не виновата. Но нас увидела Кисель… — Варя сжалась до размера серой точки. — Я же ссыкуха, блин. Я не делаю правильного ничего. Я сбежала и спряталась, не попыталась её отстоять. — Кисель потому избила?.. — Не знаю. Думаю, да. — Блин. Тоже запала? Варя молчала. Видимо, ответ «да», просто она не хотела его озвучивать. Ох, ёбушки-воробушки, что ж деется. — Ну ты, конечно, звезда у нас. — Да пиздец. Не надо было вообще приходить. — Эй!.. — Так всегда, понимаешь? Так каждый раз. Никаких изменений. Стефф оттолкнулась от мягкого покрытия детской площадки и усмехнулась. — Ну, много кто бы обрадовался, став популярным. — Потому что они нихрена не понимают. Это страшно. Каждый раз дерьмо, каждый раз. И ведь я знаю, знаю, почему, но… Я трушу, и ничего с этим не делаю, хотя бы могла. — И почему? В смысле, происходит. Варя молчала, накрывшись пальто как одеялом. Очень похожа на Пашу, которого только что видели. Стефф хотела бы съязвить, что это не трагедия… но нет, она видела, что происходит все эти дни. Это жесть как тяжело. И хорошо, что Стефф с этим не сталкивалась. — Хочешь, добью? — Ну? — Я на тебя тоже запала. Говорить об этом было совсем необязательно. Стефф бы и продолжила молчать — как молчала много раз, когда влюблялась. У неё взаимности не было никогда и ни разу, так с чего бы начаться? Тем более… блин. С лесбийскостью же ещё сложнее. Она вообще не предполагала, что такое с ней возможно. Сколько себя помнила, Стефф знала себя как стопроцентную гетеросексуалку. Ей не нравились девочки эмоционально (были подруги, но они исключения, всегда лучше общаться с парнями), ей не нравились девочки физически. Могла зайти какая-нибудь персонажка из сериала, комикса, аниме, но меньше, чем мужские, и не так сильно. Она даже гет не шипперила — ну неинтересно ей, женщины ничего, но не нравятся. Два члена лучше, чем один. Порно нравится не лесбийское, хотя из рисованного Стефф знает много хорошего. Ну не загорается, не коннектится, не её. А вот поди ж ты. Притом… Варя даже не тот тип девчонок, которые ей заходят. Дружить — норм, как раз в дружбе ничего удивительного. Она… нормальная. Интересная даже. Но она просто девочка. Лучше других, но как человек, не женщина. Да, она плоская, но она всё ещё девочка — в мини-юбке, с пластикой танцовщицы, почти не заезжающая на шкалу мужественности. В ней просто нет ничего, что могло бы Стефф понравится. Она вообще не поняла, что случилось, и почему ей объективно хуже, когда Вари нет рядом. И поэтому… почему-то она не удивлена, что и Кисель, и Сорока, и гоблины эти — все начали вокруг этой водить хороводы. Если уж Стефф начала. — Ну ок. Стефф крякнула. Необычный ответ. Он её не поразил, но как-то… не такого, конечно, ждёшь. — Ну ладно. И как разговор продолжать, непонятно. Варя толкнула баранку Стефф, а Стефф — её. Они качались не вперёд-назад, а влево-вправо, стукаясь ногами. Стефф не фанатка качелей, но это даже было в своём роде весело. Тошнота не наступала, а золотисто-зелёный двор вокруг слился в цветовое пятно. И лишь подошвы ботинок Вари скользили по чёрным джинсам, оставляя пыльные следы. Это не было веселье от всей души. Оно обычно лихое, радостное, исступлённое на крайняк, а у Стефф такого настроения не было давно, с младшей школы. Это было тихое, грустное, неловкое веселье, когда грустные мысли уходят на второй план, а на первый выходит сентябрьский покой. Руки в местах, расцарапанных линейкой, слегка зудели, но не сильно, и сейчас Стефф не беспокоилась, что могла их спалить подруге (?) — она и так показала Варе всё, что могла, и получила самую адекватную реакцию на это. Ощущение невесомости давало иллюзию полёта, пускай и неконтролируемого; и тот факт, что она летает не одна, и они даже смеются (чуть-чуть, тоненько так, устало), дарило ощущение маленького, едва заметного счастья. Давно так не было. — Девочки, это детская площадка, ну в конце концов! Она для малышей, не для вас! — Мы тоже малыши, — дерзко бросила Варя модной мамочке с двумя карапузами; грубо, Стефф бы так делать не стала, всё-таки женщина права, но сейчас ей было совсем всё равно. Они, тем не менее, встали с качелей и даже затормозили их для крошечных человечков. Те, впрочем, качелями не заинтересовались, а побежали к маленьким батутикам в земле, так что зачем девчонок гнали — непонятно. Хотя понятно, вдруг заденут ногами крошечных… Всё же это правда не место для школьников. Всё равно очень обидно. — Ладно, поехали на Покровку. Покажу, раз обещала. Учебное время подходило к шестому уроку, и у них оставалось ещё сорок пять минут перед тем, как следовало пойти домой. Но… Стефф не хотела домой. Она и так там часто сидела. Если она придёт позже, наверное, это обеспокоит маму… но сильно ли? Да мама и на работе, папа приходит раньше и не выходит из комнаты. Семья интровертов, блин. Так что да, она может позволить себе погулять. Надо продержать это ощущение тихого счастья чуть-чуть подольше.