"Варя"

— Ну кабзда, ну Ань, давай калик покурим, а? Если бы у Анны был психотерапевт, который бы не ебал ей мозги, а действительно стал чем-то вроде друга (ахаха, блять), то он, наверное, знатно бы охуел, узнав, что она устала. Девочка, тебе четырнадцать (пятнадцать почти), какие у тебя могут быть проблемы? Куклу не поделила? Нет, он как бы друг, он такого не скажет… А, похуй. Скажет, на самом деле скажет. Все так говорят. Её выслушали всего один раз — и, блять, лучше бы этого не происходило. Так даже лучше. Душа застёгнута на пуговки двубортного блейзера, подчёркивающего грудь и сужающего талию. Блейзеры — это не старьё. Это стильно. А ещё тебе как будто бы не четырнадцать, а все восемнадцать. Этим шаболдам ничего не надо. Анна не везде хороша, но экономику она знает — и понимает, где на пирамиде Маслоу находится она, а где — эти бляди. Но из хорошего — им многого не надо, а, как ни странно, это гарантирует бóльшую лояльность. Люди с желаниями повыше дохуя всего хотят и легко оступятся, если кто-то предложит им выгоднее. Она уже раз так оступилась. Хватит, больше не надо. Да и к тому же калика не хотелось. — Ну А-а-ань, — ныла Ксюха. Ксюха — худшая из них; тупая как Сорока, но Сорока ничего не требовала и не выёбывалась, а Ксюхе всегда всё было не так. Обе громкие что пиздец, но одна хоть не капала на мозг бесконечными требованиями. — Ебало закрой, — мрачно бросила Анна. — Да нахуй, не! Но… Странно, что Анна хорошо дралась. Она этому не училась. У неё не было тяжёлого жизненного опыта, драк в детстве, физического насилия и другой поебени. Есть вещи, которые ты просто умеешь. Если бы Анна занималась этим чаще, умела бы лучше. Но — она не хотела стать мужиком, не хотела качать мускулы. Лара Крофт горячая, но мужики не дрочат на тех, кто может им накостылять. Обычно. Хотя бывает всякое. — Слушай сюда, целка, иди, блять, домой и обдолбайся в брови, если тебе так хочется… — Не… не… — Чтобы я тебя тут не видела. Поняла? Ксюха испугалась. Ну да, конечно, они всегда боятся. Но никогда не будут звать тебя так, как ты хочешь. Полные имена не для тупых, даже если полное имя состоит буквально из четырёх букв (а по факту — из двух). — Съебала. Быстро. Ксюха расплакалась. Начала ныть, что постоит, что нормально; Анна слишком зла сейчас, чтобы прощать какую-то ссыкуху. Ксюха хоть и была тупая, но её тупость отличалась от безграничной неосознанности Сороки: та бы продолжила стоять, плакала и умоляла, чтобы её вернули и перестали на неё сердиться. Это хотя бы тешило самолюбие. А Ксюха не рисковала раздражать и просто ушла, тихо рыдая от немилости Анны. Впрочем, надолго её не хватит. Будет проситься назад… ну или будет напрашиваться к новой королеве. Язычок у неё гибкий, с лизанием справится. — Дай в бикей кофе возьму? — предложила Соня. Соня… опасная. Она не умная, нет, умная бы не стала брать в фастфудной кофе. Но она понимает, когда лезть, а когда не надо. Она стояла и не возникала, когда Анна решала с Ксюхой проблемы, и ввернула сейчас про кофе, чтобы набрать классов в глазах разгневанной богини. Анне не нравилось, насколько своевременными были поступки Сони. Но если она и её отгонит, то останется одна. Элитарность и одиночество — нихуя не одно и то же. — Ты серьёзно? Бикей? — Я околею до Мании бежать… На это Анне насрать. А вот то, что ей двадцать минут ждать — вот это прям не очень хорошо. — Возьми в маке. С кленовым. — Угу. Анна не пересылает денег за кофе. По крайней мере, Соне и Ксюхе. Не заслужили. Ксюха, может, и допетрит качать права за справедливую оплату своего труда, а Соня сообразит, что так делать не нужно, если она хочет сиять рядом со звездой. Так что это выгодно. Чем меньше с ними взаимодействия, тем меньше Анну тошнит. А, собственно, чего она хочет? Зачем стоит здесь? Зачем не сидит в том же бикей, который идиотки считают центром культурного притяжения, не зная вообще никаких альтернатив (а те, которые им показывала сама Анна, им не нравились: ни Кофемания, ни Тихиро, ни любой ресторан из Osteria, они такие вещи просто не понимают)? Зачем не привела девчонок к себе домой… чтобы что? Покраситься? А почему, собственно, нет? Раньше же устраивало. …нет. И раньше не устраивало. По идее, восьмой класс не время для экзистенциального кризиса. У тебя ещё писечка маленькая, тебе ссать больно, о каком вообще переосмыслении речь? Разве у тебя не вся жизнь впереди? Лет до двадцати пяти, пока вдруг не осознаешь, что всё ещё лохушка и уже начинает стареть? …ну, типа, нет. Для таких вещей нужна охуенная или пиздецовая жизнь, а у Анны не было ни того, ни другого. Просто в какой-то момент она пронзала пространство взглядом в туалете, туда зашла эта новая ссыкуха… потом вышла и сказала кому-то, что она наблевала и идти туда не надо. Зачем она это сделала? Анна собирается быстро, она замялась лишь на миг. В следующие секунды три она бы вышла из тубзика — и всё, и ничего бы не произошло. Нахера этой пизде, собственно, пиздеть? Тем не менее. Что она видела в зеркале? На что вообще смотрела? О чём думала? Да она просто зависла. Никогда прежде такого не бывало — и более не повторялось, хотя теперь уходить в себя Анна стала гораздо чаще. В какой-то момент ты обнаруживаешь себя в метафизическом котле, хотя не упорота, голова твоя одновременно чистая и забитая каким-то мусором, и ты ни о чём не думаешь. Вообще. Ни о себе, ни о жизни, ни о чём другом. Стрёмное ощущение, Анна контролировала, сколько она пьёт, чтобы того не добиваться, а уж принимать и вовсе не планирует — ей поступать ещё. Вот после… может быть. Но карьеру бы построить хорошо, а там всё же норм голова нужна… Тем не менее. — Блять. Варя всё-таки шла домой — спустя несколько часов после того как съебалась с уроков. Съебалась не одна, а с Полей — и было сразу понятно, что они вдвоём ушли, если ты не тупая, как Ксюха или Соня, ты это поймёшь. Ну, впрочем, у них оказалось полкласса таких, Свинец вообще не осознала, почему они ушли одновременно с далеко не самого худшего предмета — ну, лол, поздравляю, ты уошка. Что-то в душе шаркнуло, снова шаркнуло, хотя меньше, как тогда, когда Анна застала её сосущейся с Сорокой. Да, это разъебало Сороку, не её, но именно в этот момент стало понятно, что как прежде не будет. Варя никому не принадлежит. Не то чтобы Анна претендовала, но как-то всё равно обидно. И Поля, конечно, рядом. Лошадинорылая, длинная, здоровенная, только Сорока выше. Краска пиздец, вытравила волосы нахуй, чёрные корни торчат. Выглядит объёбанной, но это так у неё всегда — она ж не жрёт нихера, Анна это видела. Ебанутая блять. Конечно, Варя не спит с Вадиком. Конечно. Вадик просто выебнулся; скорее всего, куртка попала случайно, тем более что Варя наравне со всеми охуела. Да и Сева заржал красноречиво. Конечно, никакого Вадика. Она ж лесбуха, по роже видно. А Анна, сука, и не выкупила. — Здорово, шлюха. — Здорово, шлюха. Поняла ли Варя, что Анна говорила это с той нежностью, которая у неё была? Вот этими крупицами, оставшимися с младенчества, когда она мамину сиську сосала? А больше у неё не было. Рассосалось со временем, потому что больше не надо, никому не надо. И вот сейчас нашла, по сусекам поскребла, что-то вытащила. Но этого не видно. Ну и вот и хорошо. Пусть так будет дальше. Анна усмехнулась. Она знатно проебалась с Варей вначале: по ней не видно, но она альфа вполне себе. Она хорошо себя поставила и не даёт прогнуть никому — даже Вадику с его охуительными фокусами. Никто бы на её месте так с Анной разговаривать бы не стал. Она ебанутая в хорошем смысле, не как её гэнг пиздоблядский. Но, по крайней мере, замедлилась. А у Поли в глазах промелькнул страх. Ну и правильно, пусть ссытся. — Не хочешь отойти на пару слов переговорить? — Не хочу. Съеби. Ладно. Сама Анна была неправа: раньше она ТАК бы формулировать не стала. Хорошо, сука, попробуем по-другому. Варя упёртая, но всё ещё коротышка. Анна сильно выше неё — и вообще довольно высокая, хотя и не великанша, как Сорока какая-нибудь. Но ещё — у неё шире плечи и тупо больше мяса. У другой бы Варя смогла бы выкрутиться, как уж — как сейчас, когда дёрнула плечом. Ловкая вообще-то. Но Анна сильнее. Куда хуже, что эта ебанутая Поля резко подалась вперёд и, блять, ТОЛКНУЛА Анну. Пиздец ошибка с её стороны. Всё равно она Варю не отпустит — и не отпустила. Но припечатать эту блядь определённо стоила бы. — Съебись, манда. Тебя не спрашивали. Взмах. Не со стороны Анны — той следовало удерживать Варю, которая барахталась в изуродованном пальто (ею, кстати, изуродованном: мелочь, а приятно). У Поли, блять, нож. Канцелярский, хуёвый, но — когда достать-то успела? Окей, прямо сейчас, посреди улицы, на таких условиях диалоги не ведутся. Обычно. Но сейчас в жизни Анны не было нихуя ничего обычного. Анна вызвала тогда зассыху перемолвиться на пару слов и быстро поняла, что та далеко не дура. Отвечала дерзко, но без вызова, бойко, но не выёбисто. Знала больше слов, чем обычно задротки такого типа знают. Хороший типаж: можешь написать формулу закона Паскаля в газе и разговаривать на том же уровне, что и Ксюха. Согласилась давать домашку не сразу, только после намёка, что вообще-то Анна таких приколов не одобряет. Принципиальная? Ха, блять, ну видимо. Она вообще такая сука, достаточно вспомнить, как заехала по ебальнику Вадику с его дебилами. Вообще без тормозов. Но в этом было что-то… восхищающее. Хотя вообще-то Кисель сжвешек не любила. Смелые люди вообще производят впечатление. Не всегда хорошее, но производят. Особенно когда не тупые. — Блять, Стефф, ты чего творишь!!! — Хочешь так? — У Анны не было ножа… с собой. Сейчас. В школе шмонали сравнительно хорошо, там уже была когда-то поножовщина, и новая директриса новых эксцессов не хотела. Зато она оставляла у охранника перцовый баллончик. — Давай так, шлюха. У них у обеих оказалась хорошая скорость реакции: Анна выхватила баллончик и увернулась от неловкого замаха ножом (всяко киллером этой суке не стать), а Поля вовремя пригнулась от пшика в её сторону. Ладно. Дубль два… — Да стойте!!! Они и правда остановились. Варя орала как резаная. Это не было похоже на то, как обычно пробовали разнимать дерущихся: она вопила по-другому. Так кричат при изнасиловании — Анна слышала, приходилось. Сама не страдала, слава богу, но слышать слышала. И сейчас… Тем более, когда разнимают, обычно влезают или растаскивают. А она стояла на месте. Что это было такое? Панический страх? Истерика? Ярость? В неадекватах Анна не разбиралась. Она видела крупную дрожь, бледные руки, вцепившиеся до совсем прозрачных костяшек в отвороты пальто, поджатые губы. Варя, кажется, пыталась сохранять самообладание, но тело ей такой привилегии не давало. Как же это жалко. Но — в каком смысле?.. — Ебать ты днище, — Анна говорила с чувством искреннего отвращения: она хорошо маскировала, что там чувствовала на самом деле. Она молодец. Они задротки, обе две, а она молодец. — Подбери сопли и завали ебало, тут девочки разговаривают. — Заткнись — это уже вмешалась Поля. — Варь, всё в порядке? Варю разъебало прям конкретно. Она вроде и пыталась держаться, но едва стояла на ногах, а лицо… Честно говоря, Анна не видела Варю хоть когда-то в таком состоянии. Катю, Стешу, Нину — всех их да, там ещё девчонки были, но кому на них не поебать? А Варя была слишком крутая. Её не ебало, что последние две недели она превратилась в ебучее посмешище — и это вызывало восторг, зависть, злость и уважение. Девки не уважают кого-то просто так. Никогда. Девки завидуют. Из Вари была бы охуенная подружка — но с той Варей, которая ставит на место Вадика с компанией и не прогинается под Слаутинскую. А вот с этой Варей, которую трясёт как в припадке — уже не очень. Хотя жутко интересно, что тут такое с ней происходит. Вряд ли она боится именно драки, она же не ссыкуха какая-нибудь. — Каждый раз одно и то же… каждый раз одно и то же… Варя вдруг резко рванула; несложно, когда у тебя такие хорошие ноги с сильным мышечным каркасом. Худые, да, но двигалась-то хорошо, не всякая девка в школе так могла. Поля перехватила её, но Варя вывернулась и быстро направилась в сторону дома (а это точно её дом, Анна выучила, потестила на Слаутинской, та проследила). Глядя на эту удаляющуюся спину, Анна вдруг поняла неожиданную про себя и ужасную в контексте её существования вещь: прямо сейчас она испытывает жалость. Прикольно, что жалкость и жалость имеют один корень; Анна не занималась суходрочкой и не интересовалась, почему это так, но конкретно сейчас, когда мысли в голове сосредоточенно сменяли друг друга, пока она смотрела на убегающую в истерике Варю, она испытала интерес к сходству именно этих слов. Жалость — унизительное чувство, от него один шаг до жалкости, то есть убогости. Она это вообще-то знала класса с первого, кабы не с дошкольного возраста. Да, наверное, раньше, просто память о себе проснулась только где-то лет в шесть, не раньше. И туда, как кирпичик в фундаменте личности, уже было заложено презрение к жалости. Но… что сейчас не так? Почему она изменила себе, дрогнула именно в этот момент? Не раньше? Что случилось? Истерики она видела и раньше: омежья расхлябанность, ссыкливая трусость, неумение держаться, пока тебя бьют — это жалко, но не в том смысле, который она переживала сейчас. С этим не хочется солидаризоваться. Солидарность — крутое слово для охуенных поступков по отношению к знатным бичез; оно на другом спектре значений от жалости. Что, блять, с ней не так сейчас? — Лохиня, блять… Анна не успела договорить то, что начала. Её сеанс самоуспокоения через оскорбления прервался. Поля, эта нища с ублюдскими волосами, всратой причёской и походкой нарка под снюсом, резко обернулась к ней. Анна вдруг заметила, что её бабкин серо-чёрный пуловер покрыт светлой шерстью: кошачьей, что ли? А что существуют ролики для чистки одежды — не, не слышала? Свои тоже были, но мало и в основном вокруг ворота. Ладно у неё нет денег на одежду; куда хуже — у неё нет влияния на родителей, чтобы покупать ей ту одежду, которая ей нужна. А в четырнадцать лет это критично. — Да ты б её сама выебала, была бы возможность, лесба тупая. Анна никогда не зависала, услышав оскорбление. Собственно, реакция «застыть» — верный путь к лошизму: ты не поднимешься на вершину социальной пирамиды, если будешь осмыслять, что услышала. Не существует реакции «бей или беги», вариант один — бей; это по-мужски, но даже самые фемки из баб понимают эту логику. Просто их «бей» совсем другое: задумай план, оскорбление, мужика попроси… но реакция, немедленно пришедшая в голову, это единственный способ выживания. Потому что если ты замираешь в эти моменты, ты показываешь слабость и то, что ты тупая и нерешительная. С тобой можно сделать реально что угодно: Анна видела достаточно таких примеров и наверняка увидит дальше, если её мать не перестанет быть конченым чмом (а это невозможно, это сама её суть, другого поведения она генетически не может знать). И максиму «бей» Анна усвоила идеально за четырнадцать лет. …что сейчас-то произошло? Поля лохушка. Она не на социальном дне только потому, что есть персонажи поинтереснее для травли. В какой-то степени она ниже их, потому что не заслуживает даже отрицательного внимания. Она чиркает руки — ну, камон. Это такая концентрированная задротища, что заслуживает оскорблений только от низкоранговых спортиков — ребята понормальнее к таким не спускаются. И, тем не менее, она сказала что сказала. А Анна охуела. И дала ей уйти. Лесба, да? Её так называли. Недолго: у Анны тогда был няшный котик Андрей, он помог разобраться с проблемой. Собственно, ничего лесбийского она и не делала: показательно засосать классную кисоньку постарше — это не лесбийство, это доминация (ну и чуть-чуть провокация). Конечно, все возбухтели, родителей в школу, но Анна везучая — ей сошло с рук, хотя и поставили на карандаш. Саше пришлось хуже, её исключили. Ничего страшного, девица с такими показателями внешности найдёт кому удачно отсосать — устроится. Но кто-то воспринял всерьёз эпатажную выходку Анны и пытался на неё бычить — на фоне прессинга со стороны директората. Плохая, блять, была ошибка. Анна тогда с ней разобралась. Лесба, да? Она увидела, как Сорока почти зажимает охуевшую Варю в угол, и тогда… А что с ней произошло? А ничего. Она тупо взбесилась. Причины были самые логичные: упоровшаяся Сорока опозорила её до того и продолжала позорить сейчас. Уёбище лесное. С Варей так поговорить и не удалось, она свалила. Разумно, но в этот момент Анна почувствовала себя преданной: идти одной домой ей не хотелось. Тем более Варя умела разговаривать и слушать: можно было передохнуть от этой компании, если бы повезло. Но ей не повезло. Ну ладно, она зато норм выпила и послэмилась. Трахаться не стала, никто в помещении этого не заслуживал. К тому же она не блядь, чтобы отдаваться на вписках. Есть масса мест, где это можно было делать, но не на вписках. И она и не сделала. Лесба, да? То, что Варя выдала её Ольге Викторовне, переживалось не просто как взрыв. Конечно, Анну распидорасило, любую бы распидорасило, но тут другое. В таких ситуациях обычно зло, но никогда — хуёво. Потому что Анне не бывает хуёво. Хуёво — это для других: хуёво — это когда ничего не можешь поделать. Она-то смогла… но лучше не стало. Тогда она напилась дома — то, чего никогда прежде не делала, это правило, — и получила от матери; мать тоже получила от неё, услышав всю правду о себе, а затем и от отца, который всегда делал правильные приоритеты. Анна зайчик его несчастный, и в этот раз он даже испугался, что с ней, а мать… ну, хз, есть она какая-то. Папа классный, но лучше не стало. Даже наоборот, как будто бы хуже. С ним вообще-то не хотелось быть слабой. Варя ведь даже к ней не подлизывалась, они начали общаться практически на равных. Это не в крысу в том смысле, что с Анной она была ласковой, а за спиной творила бы хуету; это хотя бы было понятно. Но она встала и в лицо Анне сказала, что о ней думает. Это не Анна лесба, а она, иначе с хера бы ей было защищать Сороку? Может, ей тогда понравилось лизаться — а чё нет-то. Лесба, да? Поля ушла, а Анна отчётливо увидела, как их заметила Соня со стаканчиком кофе. Не тот свидетель, которого хочешь в этот момент. Эта сучка нелояльна. Впервые за всё время общения она попросила ей за кофе скинуть на карту. Её в итоге ошпарили по лицу почти кипятком, но это не компенсировало потерю репутации: о ней теперь будут говорить. И говорить так, как она не хочет. Поля должна получить воздаяние, вместе с Варей, одновременно. Кто бы говорил, что она лесба, а. Но впервые в жизни Анна охуела, и впервые — не знала, что ей делать. Да и ничего и не хотелось. …ну лесба, ну чё теперь сделать.