"Варя"

Гриша не был в кабинете директора буквально никогда. Скучно быть хорошим мальчиком; тот максимум, что тебя ждёт, это кабинет администратора по чисто формальным вопросам. Ближе к концу обучения школьникам начали выдавать проездные билеты; приятно, но продлилась лафа совсем недолго — потом уже Гриша стал студентом, а там никаких бонусов по проезду. Самое странное, что ему даже не было неловко. Большинство родителей боятся общения с директором или классным руководителем как огня, а Гриша был стопроцентно спокоен. Он знал свою правду, и теперь просто ждал беседы. Даже если откроется что-то ужасное, это ничего не изменит. Просто внесёт некоторый контекст, о котором они с Глашей были не в курсе. — Григорий Александрович. — Женщина не выглядела робкой, хотя, очевидно, волновалась больше, чем сам Гриша. — Рада, рада, очень рада. — Взаимно. Жаль, повод не из приятных. — Да, Вы верно угадали. Садитесь. Григорий сел. Куда девать шляпу — неясно; ну, подержит в руках. Мужчинам, конечно, можно сидеть в головных уборах, но сейчас это было как-то невежливо. — Проблемы у вас с Варей Степановой. — У нас? — У вас. Ну и у нас, конечно же, тоже. — У нас никаких проблем. Варя дисциплинированная и хорошо учится. — Вы же понимаете, что не только учёбой ограничивается жизнь школьника в пределах учебного заведения? Школа — это центр социальной жизни, и, к сожалению, в этом аспекте мне нечего сказать хорошего. Гриша не поморщился только потому, что был хорошо выдрессирован работой и умел игнорировать людей, говорящих строго пошлым канцеляритом. — Она мне говорила, что её вызывали к директору в начале четверти. — Да… Потом второй раз… Впрочем, тогда ей было простительно, она помогала однокласснице после грязнейшей травли… — Ну, пока что всё звучит благородно. Нам с её мамой не о чем беспокоиться. Директриса молчала. Она была не первая, кто замыкался, когда Гриша и Глаша называли себя папой и мамой Вари, хотя они никогда не скрывали, что Варя приёмная. Да это и невозможно, у тебя никогда враз не появляется тринадцатилетний ребёнок. Варя пока этими определениями не пользовалась, но оно и понятно: она сменила столько семей, что привыкать к новой ей казалось ненужным (хотя она и говорила, что Гриша и Глаша лучшие опекуны, которые у неё были). — Вам известно особенности её половой жизни? Неловкое молчание можно было дёрнуть прямо в воздухе, и оно бы зазвенело, как струна. — Простите, что? Директриса скрестила ладони. Похоже, разговор и ей самой не очень нравился. — С того момента, как Варя оказалась в нашей школе, не могу ничего удовлетворительного сказать про её взаимоотношения с учащимися. Пока не было Степановой, всё было спокойно, но теперь её фигура стоит в центре самых безобразных конфликтов. Из-за ссоры с ней одна девочка облила другую зелёнкой. Знаете, её общение с одним мальчиком из выпускного класса стали предметом всеобщего обсуждения. Вещи совершенно безобразные и неплатонические… — Дети постоянно сплетничают. — Разумеется. Однако что точно известно, так это то, что тот ученик, главный хулиган школы, свирепо избил другого, младшего по возрасту. Как раз из-за Вареньки. — К нам не приходили полицейские по этому вопросу. — И слава Богу, я за Вас крайне рада. Мать мальчика не стала возбуждать дело, однако ему прописали больничный до конца четверти. — Ну, значит, это ваши проблемы, если никто не хочет расследовать дело об избитом ребёнке. — Дело не только в этом, поймите. Варя несколько раз сбегала с уроков и не считает нужным скрывать, что это именно побег. Она приносила свои извинения и оставалась на отработку, но… — Да, она сообщала мне. Я знаю об этом. — И Вы не предприняли никаких действий? — Ну, внушение. Мы настаивали, чтобы она компенсировала пропуск уроков. И, насколько я знаю, она не пренебрегала этой возможностью. — Да, но… — Послушайте. Цель нашей встречи — это обсудить сплетни о Варе? Я правильно понял? — Поймите, Григорий Александрович, этих сплетен много, слишком много. Я ещё не сказала о поножовщине с её участием? — Поножовщине?.. — Одна из девочек пострадала от другой. Они поссорились, и одна достала оружие. Прямо на улице. И, судя по всему, они также говорили о Варе — во всяком случае, она там присутствовала. — Это точно известно? Или, опять, дело заводить не стали? — Послушайте. Я понимаю, Вы отец этой девочки, и любите её. Ни один родитель никогда не обвинит своего ребёнка, но именно поэтому и нужны учителя. Практически весь педагогический состав признаёт проблемы с Варей. Да, она умна для своих лет, действительно хорошо учится, она записана на олимпиаду и помогает другим школьникам. Это буквально то, что мы ждём от наших учеников. Но я не могу игнорировать все эти безобразные скандалы с ней. Вы правы, слухи — это ненадёжно… но это слишком плохо идёт в комплекте с её непокорным нравом и легкомысленному отношению к, в общем-то, не слишком большим требованиям к правилам поведения в школе. Даже если всё это неправда — у Вари большие проблемы с учащимися, и на это необходимо обратить внимание. Тем более про других девочек из её класса таких слухов нет, и это ярко её выделяет на фоне других. — Что Вы хотите, чтобы я сделал? О большинстве перечисленных Вами фактов я в курсе: Варя скрывает свою жизнь не настолько сильно, как другие дети. Мне жаль слышать, что её травят, давайте будем называть вещи своими именами, но я не могу их остановить самостоятельно. Эти слухи… — Если это слухи. — Не Ваше дело гадать… — Моё, Григорий Александрович. Послушайте, я понимаю. Приёмные дети — сложные дети, особенно с её послужным списком. Ещё некоторое время назад мы бы не рассматривали зачисление такого сложного ребёнка в стены нашей школы. Варя невероятно хорошо учится, Ваша семья на хорошем счету, и мы пошли Вам навстречу. Но Вы многого не знаете… — И Вы тоже. — Значит, так. Моё условие: Варя должна прекратить устраивать конфликты в стенах школы… — Поножовщина была прямо здесь?! — Не перебивайте, пожалуйста. Ну как не стыдно, Вы воспитанный молодой человек. Пусть Варя не устраивает конфликтов и не прогуливает больше уроков. — Хорошо. Это я могу гарантировать, Варя очень понимающая девочка. — Эта понимающая девочка продолжает повторять одни и те же ошибки. — Вероятно, большая часть из них и не ошибки. — …Я не понимаю, Вам всё равно? Вас не интересует, что Ваша девочка — маленькая девочка! — может спать с каким-то мальчиком? — Интересует. Вы хотите, чтобы мы гинекологический осмотр ей провели? — Я знаю, с учётом её биографии это бесполезно… — Мне не нравится тон, с которым вы это говорите. Я нахожу это неприемлемым. Изнасилование не равно распущенность. Вы считаете, что ребёнок, пострадавший от бывших опекунов… — Такие травмы очень влияют на детей… — Спасибо. — Григорий встал. — То, к чему Вы меня мотивировали, это искать новую школу. — Подождите! — Голос директрисы изменился. — Я понимаю. Я не хочу наговаривать на девочку, тем более, повторюсь, в остальном её успехи образцовые. Но Вы поймите и меня, это мне приходится работать с детьми, которых будоражит её присутствие. Мне приходится работать с пострадавшими в связи с ней учениками. И она может повлиять на то, что происходит, достаточно изменить своё поведение. — Это Ваша работа, я не могу Вам сочувствовать. — Григорий встал: перебирать одно и то же ему страшно надоело. — Я поговорю с ней в любом случае, но я должен сразу обозначить свою позицию. Варя хорошая девочка. Да, особенности её биографии влияют на поведение, но, честно говоря, из всего того, что я услышал, зачинательницей проблем… — Зачинателем. — Зачинательницей. Никогда не была она. Мне всё равно, что о ней говорят, и надеюсь привить ей то же самое; даже если какие-то… особенные события происходят вокруг неё — это не её проблема. Прогуливать, да, не стоит. Но Варя не хуже любого другого ученика в любой другой школе. Разумеется, есть вещи, которые она скрывает, но это нормально, она подросток. Я попробую разобраться, если вдруг что-то окажется очень серьёзным, то, конечно, приму меры. Но вот этот разговор на уровне «одна бабка на ухо сказала», извините, только тратит моё и Ваше время. Директриса говорила что-то ещё, но Григорий уже уходил, а она не имела права его останавливать. Зря только шляпу в помещении снимал. Эта женщина такой вежливости не заслуживает. *** — Ну, как? Гриша махнул рукой. — Что там? — Да ерунда, не обращай внимания. — Ну, в контекст ты меня можешь ввести хотя бы? — Она уже об этом говорила. Травля, из-за неё ссорятся девочки. Не знал о поножовщине и сплетне о каком-то мальчике… — Поножовщине?.. — Да там ничего не ясно, она, не она. Насколько я понял, Варя даже не участвовала в этом, просто как будто бы была предметом спора. Чушь. Правда, не забивай голову. — А что за мальчик? — «Главный хулиган школы», цитата. Дети о ней сплетничают, будто она с ним спит. — Но это быть не может. У неё расписание… — Да конечно не может. Ерунда это всё. Глаша молчала, но молчала не как обычно. Это было особенно выразительное молчание, в котором подразумевались какие-то слова. Вот бы только понять, какие… — Посмотри. — Она положила перед собой пальто Вари. — Она прятала. Гриша внимательно осмотрел вещь, которую Варя в какой-то момент перестала носить, хотя прежде из неё не вылезала. Изрезано, заштопано — сравнительно неплохо, но таких швов на этой вещи не должно быть точно. — Мда… — Что будем делать? — А что делать? Поговорим. В целом, это вписывается в общую концепцию: в школе её не любят и травят, распуская грязные слухи. — Почему Варя нам об этом не сказала? — Не хотела грузить, тут никакой тайны нет. Всё как будто бы хорошо. — Гриша устало откинулся на кресло-качалку: ну, хоть не зря с работы отпросился. — Слушай, тут правда всё понятно: она говорила нам и постоянно повторяет, что она сложная, просит её сдать обратно, потому что мы не справимся. С ней снова начались проблемы, но она не хочет переносить их на нас, потому что боится напрягать. — Бедная девочка… — Да уж, невесело. Придётся новую школу искать… — В середине первой четверти. Может, она права, насчёт домашнего образования? — И просидит всю жизнь в четырёх стенах? Ей надо уметь социализироваться. — Может быть… и не нужно? Пока люди приносили ей только боль. — Ну и надо выучить, что и радость тоже. Глаш, не поддавайся этой панике, Богом прошу. Глаша молчала. — И, послушай. — Гриша вздохнул. — Она тоже будет заперта с чудовищами. Не надо этого, просто не надо. *** Когда это случилось? Уже после того, как они её взяли. Глаша строго хотела взрослого ребёнка, не проблемного, но с историей. С историей вообще не проблемных не бывает, но Гриша её понимал превосходно. Вера отчима в то, что мужчинам непременно нужны родные наследники, разбивалась об то, что Гриша не ценил наследие собственной крови — он просто в неё не верил. Дети есть дети, какими бы они ни были. Не получаются свои — ну, что ж… бывает. Есть другие — и наследственность имеет смысл ровно настолько, насколько ты способен на это повлиять. А ты способен — Гриша достаточно исследований читал на этот счёт. Глаша боялась рожать. Он боялся маленьких детей. Соответственно, лучше школьник — причём желательно мальчик, их берут редко, их просто по-человечески жалко. Сопротивлялись родители с обеих сторон: с его — не верили, что не могут рожать (сводный брат Гриши наплодил двоих, третий на подходе), с её — сопротивлялись именно мальчикам, потому что… ну, будущие наркоманы, алкоголики — в общем, по классике. Лучше девочку. И младенца. А то, что младенцы лето на десять вперёд расхвачены — ну, что поделаешь, ждите. Почему сами не попробуете, у него что, не стоит?.. С Варей получилась какая-то двусмысленная запутанная история: с одной стороны, директриса приюта явно пыталась проблемную девочку сбыть, с другой — соцработница прямо говорила, что девочка тяжёлая. У неё ужасный анамнез: где-то около восьми семей, первое изнасилование — в пять лет (первое; а были последующие), сдали вообще в три, кто отец — неясно… Да чёрт с ним, с отцом: в каждой семье, куда Варя попадала, что-то да случалось. Трагедия с ней, трагедия с другими… просто сдавали обратно — не всегда по обоюдному согласию с ребёнком. С ней всё крайне непросто. Глаша очень добрая и сочувственная, а ещё — любила вызовы. Гриша в этом отношении был как-то поаккуратнее. Поэтому идею удочерять девочку, пережившую восемь семей, да ещё и с чудовищным насилием и абьюзом в прошлом, он не поддержал — но согласился пообщаться с ребёнком. Во многом просто чтобы убедить Глашу, что её затея плохая, и — честно, любой мальчик лучше такого подарка. В итоге через почти год им досталась именно Варя. Во время разговора с девочкой Гришу не отпускало странное чувство, что Варя немного кривляется и представляет себя не той, кто она есть. Первым делом она им сказала: «Не мучайте себя, не надо, я не понимаю, зачем вам это надо». Диалог вела лениво и неохотно; не материлась только из-за присутствия рядом соцработника — ну и, видимо, какого-то уважения по отношению к пришедшей к ней интеллигентной паре. Но что-то было в её глазах такое, что расположило к ней вопреки показушной ёршистости. То, что она умная, Гриша с Глашей и так знали: у неё потрясающий аттестат вне зависимости от того, в какой семье Варя была. Но светлая голова не значит движение ума — вдруг она просто хорошо зазубривает вещи? Но нет, Варя явно очень умная девочка, которая понимает, что учит и зачем учит. И на него смотрел ребёнок с явным интеллектом в глазах. Но интеллект — бог с ним, она может быть и социопаткой. Может быть, грусть? Но все сироты грустные, чем она принципиально отличается? Если бы Гриша мог сформулировать то смутное ощущение, что тогда не отпускало его даже после разговора, то он, наверное, назвал бы это усталостью. Варя кривлялась для вида; на самом деле она вела вполне серьёзный разговор — и, судя по всему, правда хотела уберечь потенциальных родителей от опасности. В конце разговора промелькнула фраза: «Я делаю из людей чудовищ», и это явно не то, что ожидаешь услышать от тринадцатилетнего ребёнка. У Глаши-то сразу материнский инстинкт включился, она была готова убеждать незнакомую девочку в том, что она неправа — Гриша немного заземлил её и остановил. Но это не значит, что у него тоже не было сердца; Гриша тоже в какой-то мере был сентиментален. Брать ребёнка только за глаза — плохое решение. Ну, другого они с женой не придумали, и были единогласны в нём. Вопреки подозрениям… буквально всех вокруг них (в особенности родных семей), Варя вела себя воспитанно. Не нарочито, как ребёнок, который пытается понравиться и скрыть что-то в себе — просто как человек, который знает, что делать можно, а что нельзя. И не исходя из каких-то надуманных негласных правил общества, а просто, по-человечески. Она готовила еду, когда Гриша и Глаша задерживались на работе, убиралась, сама делала уроки, даже аккуратно складывала одежду, хотя, уж казалось бы, что было необязательно. Особенности её характера успешно сочетались со спокойностью и интровертностью приёмных родителей, и совпадение получилось идеальным. Слишком идеальным. *** — Может, и хорошая идея вернуть её. — О, Господи, ты сейчас хочешь об этом поговорить? Сейчас? — Об этом надо говорить всегда. Но, — Гриша откинулся на спинку; ортопедическую подушку бы надо поправить, — сейчас это правда как будто бы неуместно. Они молчали. Долго. Неловко. Им всегда было стыдно прикасаться к этой теме, даже после того, как они поговорили об этом впервые: облегчение пришло, но, как это бывает у мужчин после мастурбации, с огромным чувством унижения и неловкости. Они взрослые люди и не могут обходить слона в комнате вечно, но одновременно с тем несмелые, слабые; если что-то игнорировать, то это может не показывать себя вплоть до самой смерти — так, может быть, лучше так?.. Но нет, это трусость какая-то. — Гриш, мы девятая семья у неё. Сейчас её обижают в школе. Её записали на олимпиаду, которая даст ей хорошие шансы на поступление. У неё наконец-то впервые нормальная жизнь… — Как надолго? — Я не знаю, не знаю. Но сейчас мы просто её бросим. — Мы хищники, Глаш. Мы буквально об этом говорили два месяца назад. Она всю жизнь сталкивалась с хищниками — и я не хочу быть ещё одним человеком, кто разрушит её душу. — Мы ничего не сделали… Гриш, мы взрослые люди. Мы не можем отказываться от ответственности просто потому, что это для нас сложно. — Иногда быть взрослым — это принимать свою безответственность, Глаш. Во имя других. — Это значит, что надо контролировать себя. — Это значит, что нельзя ставить ребёнка в опасное положение. Глаша молчала. Конечно, она добрая; но сейчас Гриша злился — её доброта и инфантильность порой делали её трусливой и мешали принимать важные, ответственные, взрослые решения. К тому же… она влюблена. Гриша по себе знал, влюблённая Глаша склонна к импульсивным поступкам и смятению. Сейчас они в браке вот уже десять лет, но Варя — меньше года. То чувство, которое охватило Глашу, ещё не прошло. Ему-то в этом отношении полегче, конечно. Будет больно, будет мучительно тяжело, но он справится. И Глаша тоже, просто он готов к правильным вещам, вопреки себе, а она пока нет. Раздался шум из общего коридора. Они, взрослые, притихли, как школьники, которых застали за компрометирующим разговором, и пристыженно ждали, когда Варя войдёт в дом. Сегодня она пришла раньше обычного: занятия в танцевальной студии занимали обычно часа два-три, а тут прошло не более одного. — Подвал затопило, — раздался голос Вари. — А почему в телеге не сообщили? — спросила Глаша, не поднимая светлых, слегка выпуклых глаз. — Я не знаю! В последний момент, видимо. — Ну, отдохнёшь хоть сегодня… — Да если бы. — Варя зашла в комнату и застыла на месте. Она вообще-то не была красивой. Не уродина, но просто никакая. Самая обычная. Если накрасить, то, наверное, можно создать какой-то волнующий образ, но Варя не красилась и поражала удивительной для своего возраста бесцветностью. У неё красивые ноги, что правда, то правда: нехорошо для взрослого мужчины заглядываться на ноги несовершеннолетней и преступно для отца, но сейчас Гриша и был преступником, в чём и заключалась проблема. Странно, даже когда он был ребёнком, вряд ли бы смог оценить Варю: ему нравились фигуристые, в сторону полноты девушки — какой была, например, Глаша. Ему с ней вообще страшно повезло: такая же интровертная, как он, но более чувствительная и живая, при этом страшно трудолюбивая, красивая, но не чрезмерно сексуально активная — идеал. …нехорошо, что это всё происходит. Нехорошо. Варя заметила пальто на коленях Гриши и преобразилась. Плечи опустились, а на лице появилась усталость. Никакой виноватости, никакого ложного стыда; просто нечеловеческая усталость, не должная быть естественной для ребёнка. — Порвала, — бросила она. — Порезали, — поправил Гриша. — Я ходил сегодня к директрисе по этому поводу. — А, ну, — Варя бухнулась на горчичный диван, погружаясь в него почти полностью, хотя она, жертва РПП, совсем невесомая. — Что сказали? — Ничего такого, что ты нам не сообщала. — Гриша растянулся на сидении. — Почти ничего. — Я ни с кем не спала. — Я верю тебе. Проблема в том, что учителя не верят. И школьники. — Ну… да. — Я не о том, чтобы тебя стыдить. Тебя буквально не за что. Но я волнуюсь, как проходит твоя жизнь в школе; ты не говорила про травлю… — У меня подруги есть, они защищают. — Но от порчи пальто — нет. — Ну, бывает. — Что за поножовщина и что за избитый мальчик? Варя сжалась. Не как ребёнок, ждущий избиения (слава Богу!), но как человек, которому действительно тяжело вспоминать какие-то вещи, которые вдруг выплыли на поверхность. Грише стало очень жаль Варю; впрочем, жалость — именно то чувство, которое соединило их с этой девочкой. И которое, вероятно, ведёт их с Глашей к пропасти. — Это разные люди — сказала она. — Мальчика избил тот урод, что сказал, будто мы спали… — Мальчик тоже в тебя влюблён? — Нет, он меня ненавидит. За это, собственно. Он младше того на три года. — Господи, ужас какой, — это уже Глаша, прикрывшая рот рукой. — А поножовщина… никто не пострадал даже. Просто одна достала, чтобы напугать; там даже не нож, а эта штука, которой бумагу режут… — Нож. — Гриша выразительно помолчал. — Канцелярский. — Это тоже нож? — Вари не было видно, только бледные до скелетного блеска коленки. — Прикольно. — Варь, это серьёзно. Эти ученики невменяемы. Ты могла пострадать… — Я знаю, что это серьёзно. — Она даже не смотрела на них, просто почти провалилась в самое нутро дивана. — Просто — что я сделаю? Я стараюсь, честно стараюсь, но это невозможно. Я вам говорила, это будет происходить каждый раз. — Надо сменить школу… — А ничего не получится. Будет то же самое. Всегда выходило. — Варя наконец выпрямилась; лицо совсем посерело и совсем не выглядело так, будто принадлежало маленькой девочке. Это было лицо человека, пережившего невероятно тяжёлую жизнь. — Послушай, Гриш, в школу вообще бессмысленно отдавать. Я говорила. Это каждый раз такая история. Я рассказывала, и вам ещё соцработница должна была сообщать про Андрея… — Мерить всех по одному сумасшедшему мальчику? — Просто тогда это была жесть. — Варе явно хотела выругаться, но, видимо, уважение к приёмным родителям не позволяло. — Это квинтэссенция. Но в остальных было то же самое, просто меньше. — А на домашнем обучении… — Меньше людей пострадает. Честно. Я клянусь, я просто знаю это. — Варь. — Гриша даже не пытался улыбаться: он тоже уже устал. — Социализация — это важно… — Не будет у меня никакой социализации. — Но у тебя же есть подруги? Ты сама говорила. С одной ты прогуляла литературу. Варя болезненно сморщилась. — Даже им плохо. — Почему ты так думаешь? — Гриш, я знаю себя. Я знаю, как это бывает. Никому не хорошо. Они замолчали. Во многом потому что устали от этого разговора — и Гриша знал, что это обоюдно: они много раз его начинали, и каждый раз это заканчивалось однообразным вальсированием от трагической уверенности Вари в своей неполноценности и попыткой (искренней, уверенной) Гриши и Глаши убедить её в том, что это не так. Этот разговор отличался от других лишь предметом обсуждения. Глаша набирала воздух в грудь: явно для того, чтобы рассказать маленькой, как же она глобально неправа, но Гриша перехватил её. Только этого не хватало сейчас… — В любом случае надо решить вопрос с уходом из этой школы. Даже если ты права — а ты НЕ права, то не стоит находиться в месте, где школьники по любому поводу достают ножи. — Ну, да, наверное… — И мне не понравилось общаться с твоей директрисой. — Представь, каково мне. — Это неуважительно по отношению к тебе. — Ну, могу понять, — Варя наконец позволила себе расслабиться и растянуться, насколько позволял её невысокий рост. — Ей же приходится… — Так. Нет. Стоп. — Тут уже снова появилась Глаша. — Что бы ты сейчас ни сказала, это не повод говорить о тебе гадко. — Глаша права. — Гриша пожалел, что не может закурить в комнате: Глаша будет против. — Сейчас это будет сложно, самое начало четверти… Ничего, разберёмся. Глаша села рядом с Варей, и та притулилась к ней. Вообще она была ласковая, очень ласковая. Её следовало поначалу расковырять, но потом, видимо, она поняла ценность объятий и часто лезла к ним. Некоторые прикосновения пугали её, и на лице что-то выстреливало, похожее на узнавание чего-то ужасного, но потом её отпускало. Так что Глаша и Гриша старались не инициировать объятия со своей стороны: пусть Варя сама разберётся, что и когда ей надо. Наверное, при особенностях их отношений им бы не следовало вообще трогать Варю. Но… неужели это возможно? — Уроки? — спросила Варя. — Ну их — сказала Глаша. — Отдохни. — Биологичка злая, меня спрашивать будет. — Ты её вчера готовила. Варь, надо выдохнуть. Неужели ты не хочешь во что-нибудь поиграть? Посмотреть? Почитать? Варя сидела в растерянности. Она не показывала этого, но Гриша знал: в растерянности. Боже, бедный ребёнок, она не знает, что такое отдыхать… — Хорошо, у нас «Мезень» завалялась. Давай достанем? — Щас, руки помою… Варя неуверенно поплелась в ванную. Глаша перевела взгляд на Гришу, который словно спал — настолько смирно он полусидел-полулежал в своём кресле. — Она сама этого хочет, — сказала она. — Если мы это сделаем, мы только убедим её, что мир жесток. Она не обидится, нет: просто очередные люди, бросившие её в тот момент, когда ей нужна помощь. Не первые и не последние. Я не хочу, чтобы она так думала о мире, понимаешь? Не хочу, чтобы каждый момент в её жизни был списком потерь… — Что ты будешь делать, когда произойдёт ужасное? Глаша замолчала. — Мы взрослые люди, Гриш. И это наша обязанность: чтобы ужасного не произошло. Гриша слишком устал, и ему нечего было ответить.