Любовь на грани

— Может останешься? Посидишь и посмотришь? — спросила Инна Петровна, заведующая труппой в театре. Женщина бросила на него задумчивый взгляд. Мурат отрицательно покачал головой, вставая с кресла. Накинул сумку на плечо. Женщина кивнула. — Нет. Мать дома ждёт. Помочь ей надо, — сказал он. К том же, надо было доканчивать гравюру на выставку. Несмотря на когда-то коротко стриженные, обесцвеченные перекисью волосы и густо накрашенные губы — как рассказывал отец, у неё был тогда бесполый вид, отличающий идеальную секретаршу. Она проработала с Аскольдом пятнадцать лет и вдоль и поперёк изучила его за это время. — Если они вообще надумают дать мне эту роль, я её Фиале уступлю. Она хоть обрадуется. Ведь какое у нас призвание — приносить радость, — раздался голос отца, и его собеседник тихо засмеялся. Мужчины стояли совсем рядом с Муратом, у крайнего кресла первого ряда в проходе между сидениями. А на верху кресла удобные, большие. Потом собеседник скрылся за сценой. Тем временем кто-то из актёров, вышедших на сцену, спросил о парне, кивнув на него головой: — Кто это? Он здесь уже три дня сидит на репетициях. — Это из конторы, — раздался голос Инны Петровны.  — Это мой сын. Учится на бухгалтера. — Выглядит очень юным, — сказал другой актёр, разминая левую руку, растягивая её правой. — Он у них в учениках по контракту, — снова отец. Уголки его губ дрогнули, когда Инна Петровна, которая смотрела также на него, бросила быстрый взгляд на парня и успокоилась. От него наконец-то отстали. Он, стараясь реагировать как профессионал, улыбнулся самой милой улыбкой. Мурат, как болванчик кивнул — хотя на него никто уже не смотрел, закусил губу, стараясь держать свой язык за зубами и не ляпнуть чего-нибудь. — Похоже, дело своё знает, но поражён тем — как ведутся у нас бухгалтерские книги. Он не представлял себе, что можно поставить театр на деловые рельсы. Говорит, в некоторых фирмах счетные книги в таком состоянии, что поседеть можно, — снова подала голос Инна Петровна. Мурат неспеша направился к двери, но на последних шагах отчего-то заторопился и чуть ли не бегом выскользнул в коридор. Там он не взглянул на массивную серебряную рамку на стене, на которую перед уходом смотрел постоянно. — Тактичный юноша, — сказал приятель актёра, интересовавшегося Муратом. — Он сегодня кончает, — ответила Инна Петровна, услышав характеристику. Сказавший не заметил лёгкой иронии, прозвучавшей в её голосе. — Не взять ли его с собой перекусить на скорую руку? Он вполне хорошо воспитан, — спросил кто-то. — По-твоему, этого достаточно, чтобы приглашать его к обеду? — с ироничным смехом влез в разговор ещё один актёр. За сценой, тем временем принеся сумку, всё ещё думая об Одетте-Одиллии, Аскольд раскрыл сумку и принялся аккуратно вынимать свои балетные принадлежности — чёрную обтягивающую футболку, трико телесного цвета, балетные туфли, ленту, которой стягивал волосы. Всё так же медленно и аккуратно мужчина принялся раздеваться. Как говорилось, в их профессии только и делаешь, что переодеваешься. Он натянул трико — то самое, штопаное-перештопаное, поверх него — футболку и лосины. Дома в чемодане у него лежало новое трико, но день, в который он его надел первый раз, казался тяжёлым — гораздо тяжелей обычного. Мужчина решил — что в новом ему не везёт, и поэтому ходил в старом. Обуваясь, она изо всех сил старалась сосредоточиться, но мысли о роли не покидали его. Они вертелась у него в голове и вчера, когда они делали в зале экзерсис. В эти серые утренние часы вечерняя звучность оркестра заменялась бренчанием расстроенного рояля, механически повторявшего без конца одни и те же такты, словно это был аккомпанемент к уроку утренней гимнастики. И все эти существа, которые потом превращались в принцесс и фей, на репетиции двигались по строгим правилам балетных па с унылыми, неподвижными лицами, небрежно одетые, в старых трико, стоптанных туфлях, купальниках самых разных случайных цветов. Но в это утро его волновало и другое. К строгому тону и резким замечаниям их педагога — бывшей балерины — все давно привыкли. Правда, некоторые, вроде Фиалы, недолюбливали её за это. — Если ты возражаешь, я не стану его звать. Я просто подумал, что это доставит ему большое удовольствие, — под «этим» понималось приглашение на премьеру спектакля. Ему, актёру, до смерти хотелось познакомиться с Муратом. Но никто не знал, что он страшно отцом восхищается, — Три раза ходил на последнюю пьесу.

***

Дома Мурат принялся разгребать сумку, пока на дне не осталась только серая плюшевая собачка. Собачка неизменно хранилась в сумке, потому что её роль заключалась в том, чтобы приносить счастье — на эту роль никто не покушался. Подумать только — кажется только вчера за одной партой сидели, а уже десять лет прошло. Почему-то вспомнилась сценка из спектакля по роману Гюго «Собор Парижской Богоматери. Ещё в детстве, после прочтения романа, Мурат представлял себя на месте героя. — Слышишь? Я люблю тебя! — повторил он. — О, что это за любовь! — содрогаясь, промолвила несчастная. — Любовь отверженного, — сказал он. Оба некоторое время молчали, придавленные тяжестью своих переживаний: он — обезумев, она — отупев. — Слушай, — вымолвил наконец священник, — Ты всё узнаешь. Я скажу тебе то, в чём до сих пор едва осмеливался признаваться самому себе, украдкой вопрошая свою совесть в те безмолвные ночные часы, когда мрак так глубок, что, кажется, сам бог уже не может видеть нас. Слушай! До встречи с тобой я был счастлив, девушка!.. — И я! — прошептала она еле слышно. — Не прерывай меня! Да, я был счастлив, по крайней мере я мнил себя счастливым. Я был невинен, душа моя была полна хрустальной чистоты. Надменнее, лучезарнее, чем у всех, сияло чело мое! Священнослужители учились у меня целомудрию, ученые — науке. Да, наука была для меня всем. Она была мне сестрой, и ни в ком другом я не нуждался. Лишь с годами иные мысли овладели мной. Не раз, когда мимо меня проходила женщина, моя плоть возмущалась. Эта власть пола, власть крови, которую я, безумный юноша, считал в себе навек подавленной, не раз судорожным усилием натягивала цепь железных обетов, приковавших меня, несчастного, к холодным плитам алтаря. Но пост, молитва, занятия, умерщвление плоти сделали мою душу владычицей тела. Я избегал женщин. К тому же стоило мне раскрыть книгу, как весь угар моих помыслов рассеивался перед величием науки. Текли минуты, и я чувствовал, как куда-то вдаль отступает земное и плотское, и я вновь обретал мир, чистоту и покой перед безмятежным сиянием вечной истины. Пока дьявол искушал меня смутными видениями, проходившими перед моими глазами то в храме, то на улице, то в лугах, они лишь мельком возникали в моих сновидениях, и я легко побеждал их. Увы, если ныне я сражен, то в этом повинен бог, который, сотворив человека и дьявола, не одарил их равной силой. Слушай. Он снова приостановился, потом продолжал: — Да, начиная с этого дня во мне возник человек, которого я в себе не знал. Я пытался прибегнуть ко всем моим обычным средствам: монастырю, алтарю, работе, книгам. Безумие! О, сколь пустозвонив наука, когда ты, в отчаянии, преисполненный страстей, ищешь у неё прибежища! Я искал тебя. Я вновь тебя увидел. О горе! Увидев тебя однажды, я хотел тебя видеть тысячу раз, я хотел тебя видеть всегда. И можно ли удержаться на этом адском склоне? — я перестал принадлежать себе. Другой конец нити, которую дьявол привязал к моим крыльям, он прикрепил к твоей ножке. Я стал скитаться и бродить по улицам, как и ты. Я поджидал тебя в подъездах, я подстерегал тебя на углах улиц, я выслеживал тебя с высоты моей башни. Каждый вечер я возвращался ещё более завороженный, отчаявшийся, околдованный, обезумевший! Слушай. Я надеялся, что судебный процесс избавит меня от порчи. Когда-то ведьма околдовала Бруно Аста; он приказал сжечь её и исцелился. Я знал это. Я хотел испробовать это средство. Я запретил тебе появляться на Соборной площади, надеясь, что забуду тебя, если ты больше не придешь туда. Но ты не послушалась. Ты вернулась. Затем мне пришла мысль похитить тебя. Однажды ночью я попытался это сделать. Нас было двое. Мы уже схватили тебя, как вдруг появился этот презренный офицер. Он освободил тебя и этим положил начало твоему несчастью, моему и своему. Наконец, не зная, что делать и как поступить, я донес на тебя в духовный суд. Я думал, что исцелюсь, подобно Бруно Асту. Я смутно надеялся и на то, что приговор отдаст тебя в мои руки, что в темнице я настигну тебя, что я буду обладать тобой, что там тебе не удастся ускользнуть от меня, что ты уже достаточно времени владела мною, а теперь я овладею тобой. Когда творишь зло, твори его до конца. Безумие останавливаться на полпути! В чрезмерности греха таится исступленное счастье. И вот я донёс на тебя. Именно тогда я и пугал тебя при встречах. Заговор, который я умышлял против тебя, гроза, которую я собрал над твоей головой, давала о себе знать угрозами и вспышками. Однако я всё ещё медлил. Мой план был ужасен, и это заставляло меня отступать. Быть может, я отказался бы от него, быть может, моя чудовищная мысль погибла бы в моем мозгу, не дав плода. Мне казалось, что только от меня зависело продлить или прервать это судебное дело. Но каждая дурная мысль настойчиво требует своего воплощения. И в том, в чем я мыслил себя всемогущим, рок оказался сильнее меня. Увы! Этот рок овладел тобою и бросил тебя под ужасные колеса машины, которую я коварно изготовил! Слушай. Я подхожу к концу. Однажды — в такой же солнечный день — мимо меня проходит человек, он произносил твоё имя и смеялся, и в глазах его горело вожделение. Проклятие! Я последовал за ним. Что было дальше, ты знаешь. Он умолк. Молодая девушка могла лишь вымолвить: — О мой Фёб! — Не произноси этого имени! — воскликнул священник, сжав ей руку, — О несчастные! Это имя сгубило нас всех! Или, вернее, мы все погубили друг друга вследствие необъяснимой игры рока! Ты страдаешь, не правда ли! Тебе холодно, мгла слепит тебя, тебя окружают стены темницы? Но, может быть, в глубине твоей души еще теплится свет, пусть даже то будет твоя ребяческая любовь к этому легкомысленному человеку, который забавлялся твоим сердцем! А я — я ношу тюрьму в себе. Зима, лед, отчаянье внутри меня! Ночь в душе моей! Знаешь ли ты все, что я выстрадал? Я был на суде Я сидел на скамье с духовными судьями. Да, под одним из этих монашеских капюшонов извивался грет ник. Когда тебя привели, я был там; когда тебя допрашивали, я был там. О волчье логово! То было мое преступление, уготованная для меня виселица; я видел, как ее очертания медленно возникали над твоей головой. При появлении каждого свидетеля, при каждой улике, при защите я был там; я мог бы сосчитать каждый шаг на твоем скорбном пути; я был там, когда этот дикий зверь… О, я не предвидел пытки! Слушай. Я последовал за тобой в застенок. Я видел, как тебя раздели, как тебя, полуобнаженную, хватали гнусные руки палача. Я видел твою ножку, — я б отдал царство, чтобы запечатлеть на ней поцелуй и умереть, — я видел, как эту ножку, которая, даже наступив на мою голову и раздавив ее, дала бы мне неизъяснимое наслаждение, зажали ужасные тиски «испанского сапога», превращающего ткани живого существа в кровавое месиво. О несчастный! В то время как я смотрел на это, я бороздил себе грудь кинжалом, спрятанным под сутаной! При первом твоем вопле я всадил его себе в тело; при втором он пронзил бы мне сердце! Гляди! Кажется, раны еще кровоточат. Он распахнул сутану. Узница отпрянула в ужасе. — О девушка, сжалься надо мной! — продолжал священник, — Ты мнишь себя несчастной! Увы! Ты не знаешь, что такое несчастье! О! Любить женщину! Быть священником! Быть ненавистным! Любить её со всем неистовством, чувствовать, что за тень её улыбки ты отдал бы свою кровь, свою душу, своё доброе имя и спасение, бессмертие, вечность, жизнь земную и загробную; сожалеть, что ты не король, не гений, не император, не архангел, не бог, чтобы повергнуть к её стопам величайшего из рабов; денно и нощно лелеять её в своих грезах, в своих мыслях — и видеть, что она влюблена в солдатский мундир! И не иметь ничего взамен, кроме скверной священнической рясы, которая вызывает в ней лишь страх и отвращение! О, это поистине клещи, раскаленные на адском пламени! Как счастлив тот, кого распиливают надвое или четвертуют! Знаешь ли ты муку, которую испытывает человек долгими ночами, когда кипит кровь, сердце разрывается, голова раскалывается, зубы впиваются в руки, когда эти яростные палачи, словно на огненной решетке, без устали пытают его любовной грёзой, ревностью, отчаянием! Девушка, сжалься! Дай мне передохнуть! Немного пепла на этот пылающий уголь! Утри, заклинаю тебя, пот, который крупными каплями струится с моего лба! Дитя, терзай меня одной рукой, но ласкай другой! Сжалься, девушка! Сжалься надо мной! Девушка слушала его, смотрела на него. Когда он умолк, опустошенный и задыхающийся, она проговорила вполголоса: — О мой Фёб! Священник пополз к ней на коленях. — Умоляю тебя, — закричал он, — если в тебе есть сердце, не отталкивай меня! О, я люблю тебя! Горе мне! Когда ты произносишь это имя, несчастная, ты словно дробишь своими зубами мою душу. Сжалься! Если ты исчадие ада, я последую за тобой. Я всё для этого совершил. Тот ад, в котором будешь ты, — мой рай! Твой лик прекрасней божьего лика! В тот день, когда женщина отвергнет такую любовь, как моя, горы должны содрогнуться. О, если бы ты пожелала! Как бы мы были счастливы! Бежим, — я заставлю тебя бежать, — мы уедем куда-нибудь, мы отыщем на земле место, где солнце ярче, деревья зеленее и небо синее. Она прервала его ужасным, резким смехом: — Поглядите же, отец мой, у вас кровь под ногтями! Священник некоторое время стоял, словно окаменевший, устремив пристальный взгляд на свои руки. — Ну, хорошо, пусть так! — с кротостью ответил он, — Оскорбляй меня, насмехайся надо мной, обвиняй меня, но идем, идем, спешим! Это будет завтра, говорю тебе. Гревская виселица, ты знаешь? Она всегда наготове. Это ужасно! Видеть, как тебя повезут в этой повозке! О, сжалься! Только теперь я чувствую, как сильно люблю тебя. О, пойдем со мной! Ты еще успеешь меня полюбить после того, как я спасу тебя. Можешь ненавидеть меня, сколько пожелаешь! Но бежим! Завтра! Завтра! Виселица! Твоя казнь! О, спаси себя! Пощади меня! Он схватил её за руку, он был вне себя, он хотел увести ее силой. Она остановила на нем неподвижный взор: — Что сталось с моим Фёбом? — А! — произнес священник, отпуская ее руку. — Вы безжалостны! — Что сталось с Фёбом? — холодно повторила она. — Он умер! — крикнул священник. — Умер? — так же безжизненно и холодно сказала она, — Так зачем же вы говорите мне о жизни? Священник не слушал её. — О да! — бормотал он, как бы обращаясь к самому себе, — Он наверное умер. Клинок вошел глубоко. Мне кажется, что острие коснулось его сердца. О, я сам жил на острие этого кинжала! Бросившись на него, молодая девушка, как разъяренная тигрица, оттолкнула его с нечеловеческой силой на ступени лестницы: — Уходи, чудовище! Уходи, убийца! Дай мне умереть! Пусть наша кровь навеки заклеймит твой лоб! Принадлежать тебе, поп? Никогда! Никогда! Ничто не соединит нас, даже ад! Уйди, проклятый! Никогда! Лицо его было ужасно; хриплым от ярости и отчаяния голосом он крикнул: — Говорят тебе, он умер! Она упала ничком на землю, и ничего больше не было слышно в темнице, кроме вздохов капель воды, зыбивших лужу во мраке. Необычайный покой снизошёл на парня. Он улыбнулся. Мать что-то говорила за спиной, но парень этого не замечал.  — Мурат, что с тобой сегодня? — строгий окрик женщины заставил его вздрогнуть, — Ты за минуту три раза соврал. Он повернулся. Мать улыбалась, а Мурат глядел на красивое лицо женщины, излучающее самодовольство. Серые глаза словно тоже улыбались. Когда Аскольд пришёл домой после полудня и сел обедать, Мурат глядел на него глазами коршуна, который долго чертил в небе плавные круги над бедным притаившимся в хлебах жаворонком и, постепенно сужая огромную спираль своего полёта, внезапно, как молния, ринувшись на свою добычу, держит её, задыхающуюся, в своих когтях. Дальше слава богу обед пошёл без его участия, Аскольд интересовался у жены её планами на лето и они обсудили ещё один проект по дизайну. Закончив этот странный приём пищи, Мурат быстро упорхнул к себе, и это было последнее — что он слышал.

***

Мурат разрисовывал гравюру. На туниках юных красавиц и в причёсках красовалась загадочная нимфея. В древности водяная лилия почиталось как символ красноречия и привлекательности. По легенде, русалки живут в красивых подводных замках, возведённых из раковин, похожих на хрусталь. Всё кругом украшено, кораллами, жемчужинами, яхонтом, драгоценными металлами. Несказанно красиво на дне рек и озёр, где обитают прекрасные девы. Всё дно выложено камнями всевозможных цветов, над ними плещутся ручейки с изумрудными водами. На крыши русалочьих дворцов ниспадают изумрудные водопады. Короткие белые волосы подкидывались, когда парень вскидывал голову словно в истеричном припадке, губы что-то беззвучно шептали, серо-коричневые глаза были неподвижны. На полу валялись чёрная футболка, кофта, джинсы, около двери на досках валялись кроссовки. В одной части комнаты ближе к стене почти в куче валялись скомканные рубашка, шорты, свитер и брюки, босоножки. Ботинки незадолго перед этим были вынесены в коридор и поставлены близко к остальной обуви. Рюкзачок висел на спинке кресла у стола. К этой гравюре ему присылали легенду, найденную в архивах при раскопках старого здания арбитража. И теперь нужно было соотнести текст легенды с содержанием. Пыльный жёлтый литок покоился на столе. Здесь про стройных, кареглазых детей Морского царя, день-деньской игравших с весёлыми морскими барашками и плававших в зарослях пурпурных водорослей, что растут на дне океана. Они любили петь, и куда бы ни плыли — пели песни, похожие на плеск волн. Только ветер принимает их ласково — как никто больше не примет, а одним блуждать в мире смертных им страшно. Некоторые дочери волн вспомнили свою прошлую жизнь в море, куда уже не надеялись вернуться, и тяжело вздыхали. Ведь их будут ждать и звать по имени целый день, но не дождутся… Невозможно Замечаю движение, немного отодвигаюсь от вас. — Дай Кастер? — вижу удивление в глазах. Не ожидали вы меня тут увидеть… Так и знал, что не стоило приходить… Встал, ухожу, но тут же чувствую теплое прикосновение маленькой ладошки к моей руке. Оборачиваюсь, вижу вас, смущённую, такую же милую и красивую. И сердце вновь будто трепещет от этого открытого взгляда ваших глаз. Так бы и смотрел в них вечность. — Не уходи… — тихонько шепчете вы мне своим тоненьким голоском. Я так редко слышу ваш голос. Когда я впервые услышал его, я просто ошалел от непонятного чувства, пробудившегося во мне… Улыбаюсь, оборачиваюсь к вам и притягиваю ближе к себе. Заботливо прижимаю к себе… — Прости… Я больше никогда не уйду… Наклоняюсь, провожу губами по вашему лицу, от виска до краешка губ. Медленно оставляю поцелуй… Я не хочу делать вам больно. Тогда что же я делаю сейчас?.. Вы так прекрасны, моя леди. Когда вы спите, вы такая милая. Мне хочется обнять вас и не отпускать. А ещё ваша улыбка незабываема. Сразу тепло на душе становится… Но мне нельзя. Я же чудовище… Вы не поймёте… Нет ещё такого дня, что обошёлся бы без раздумий о вас. Но за что вы меня так мучаете? После встречи с господином, от которой я уже сходил с ума от того, что вы уделили лорду больше времени, вы решили прогуляться с этим низшим человеческим отродьем. Признаю, моя дорогая, он не случайно упал и разбил себе череп. Но откуда мне было знать, что это ваш брат? Миледи, но моё сердце не могло выдержать такой муки, что вы улыбаетесь не мне. Знаете, у меня иногда проскальзывает мысль о том, чтобы запереть вас дома от чужих взглядов, тревожащих мою душу. Смотрю на ваши губы, улыбаюсь сам себе… Красивая, незабываемая… Таких в мире больше нет… Словно ангел, у которого нет крыльев. Сам Бог послал мне вас. Я себя ни за что не прощу, если с вами что-нибудь случится. Так хочется унести вас отсюда, где это кровавое месиво, где человечество в опасности, где в опасности вы… Позвольте мне побыть немного эгоистом и забрать ваше драгоценное время примерно на полтора часика? Не беспокойтесь, я осведомлён, что дамам нельзя гулять поздно вечером, но я клянусь вам, вы прибудете домой целой и невредимой. Мне так не хочется видеть ваши слезы. Я буду ничтожеством, если вы заплачете. Если вам будет больно… Я крайне огорчён вашим отказом, а ещё больше меня волнуют ваши слёзы. Как же всё плохо… Не нужно так переживать из-за инцидента с братом, и в знак извинения примите мою розу и чтобы хоть немного оправдать свой поступок, скажу: «Пусть ревность безрассудна, ложна — В ней сила видится всегда, И самым мудрым людям невозможно Бороться с нею иногда». Дверь отворилась, Мурат поднял глаза. В комнату вошёл отец. С безошибочным чутьём опытного актёра приурочивая жест к слову, он указал движением изящной головки на комнату, через которую только что прошёл. Мурат помнил кабинет отца до мелочей. Как раз такой кабинет и должен быть у антрепренера первоклассного театра. Стены были обшиты панелями — хорошим декоратором, на них висели гравюры на театральные сюжеты, выполненные Зоффани и де Уайльдом. Отец сидел на широкой седушке стула — подделка, но куплена в известной мебельной фирме, — его стол, с тяжёлыми пузатыми ножками, выглядел необыкновенно солидно. На столе стояла его фотография с сыном в серебряной раме и, для симметрии, на стене фотография театральной группы. На столе помещался великолепный серебряный чернильный прибор, который подарили когда-то Аскольду в труппе, а впереди бювар из красного сафьяна с богатым узором, где мужчина держал бумагу, на случай, если ему вздумается написать письмо от руки. На бумаге был адрес, на конвертах эмблема театра, а под ней девиз. Постоянно политые жёлтые тюльпаны в серебряной вазе, выигранной на состязаниях среди актёров, свидетельствовали о заботливости женщины. — Можно посмотрю? — спросил Аскольд, подойдя к стулу и став за спинкой. Мурат нехотя чуть повернулся на колёсиках и взял гравюру со стола, поднёс к плечу с расчётом, что отец сам дотянется. Мужчина взял гравюру, при этом случайно коснувшись пальцев сына. Мурат тут же машинально отдёрнул руку. Аскольд был озадачен. «Что же я делаю не так?» — подумал он. Русые волосы и карие глаза — всё выдавало какое-то отчаяние. Мужчина словно поник. Мурат побледнел. Приблизил своё лицо к отцу. Тонкий шрам на его лице был слабо заметен, но оба знали что он там, и Аскольд ненавидел его больше всего на свете, но сводить не собирался. Голос внутри головы говорил Мурату собраться и не реагировать, как глупая девчонка. Но он здесь дома и отцовские взгляды и временами низкий голос выбивают из колеи. Вскинув взгляд на парня, мужчина тут же поймал его виноватое и даже немного испуганное лицо. «Интересно». — Не хочешь рассказать, что с тобой? — спросил мужчина. — Ничего, — ответил Мурат и под взглядом отца немного стушевался. Он не был в списке привлекательных мужчин или возможных парней, которые могли бы свести Мурата с ума. Но он стоит здесь и насмехается, ведь отец тот — о ком парень сейчас только и мечтает. Мурат действительно не ожидал, что он будет тем человеком, который заставит его почувствовать любовь.