Часть 31. Корни
26 марта 2025 г., 09:40
Предсказатель, не умеющий трактовать свои предсказания, может быть весьма опасен. У одного только незамысловатого стишка знаменитого поэта находят тысячу трактовок и подтекстов... Да, люди всегда ищут во всём скрытые смыслы. Даже в том, где их нет и не было. Что уж говорить о размытых пророчествах?
А Раймонд сразу понял: от этой заразы нужно избавляться. Одно слово Мадригаля – и весь его план пойдёт псу под хвост... Более того, пророк может использовать дар в своих интересах, а значит, скорее всего, против него...
Да. Бруно был единственным, кто мог раскрыть его мотивы. И не важно, что по натуре своей этот любитель убогих пончо безобиден – сам факт его присутствия уже несёт Раймонду угрозу...
Одно предсказание. Одно слово. Крах. И не важно, скажет Мадригаль правду, или же решит приврать из-за плохо скрываемой неприязни к французу. Опасно. Нужно устранить опасность. Мыслить наперёд. Ну а Раймонд с ранних лет был стратегом. Поменялись лишь цели масштаб его, уместно сказать, коварных планов... Постоянная погоня за невозможным всегда подогревала кровь.
Впрочем, об этом сказано достаточно.
Он осознанно избрал этот длинный, сложный путь, потому как прямая дорога нагоняла тошнотворную скуку. Он играет даже сейчас, с Бруно, давая ему крошки и заводя в ловушку, как глупую крысу. Давить таких жалких людишек доставляло ему неимоверное удовольствие. Также радуется гольфист отправленному с первой попытки в лунку мячу: один правильно нанесённый удар – вот и новый рекорд.
Интересно, после какого удара сломается этот простачок?
— Старик снова ушёл? — он лежит на мягкой софе у окна, накрыв лицо старой книгой, которую, конечно, не собирался читать, — Я б на твоём месте всё-таки его проверил.
— Мы уже это обсуждали, — у другого окна стоит Мадригаль. Он указательным и средним пальцем легонько отодвигает задёрнутую плотную штору, наблюдая за уходящим силуэтом, — Это аморально. Нельзя преследовать его всё время...
— Это стало аморальным ещё тогда, когда мы под видом туристов напросились к нему в дом. Окстись уже. Смотреть на твою вечную нерешительность тошно...
— Просто я осторожен.
— Именно из-за осторожности нам стоит его проверить. Заложит нас, как шпионов, и тогда уже никто не вернётся домой, дорогой мой приятель.
Бруно поморщился: не смотря на то, что он сказал Раймонду больше его так не называть, этот напыщенный гад продолжает глупую игру в друзей. Однако сейчас ему было неприятно от другого – гад был прав. В который раз... Райм открывает ему глаза на неприятную истину.
И он таки решил проследить. Чтобы убедиться наверняка... Не потому, что так велел этот подлый усач. Потому, что это необходимо. Вдобавок, ему всё ещё было важно узнать об этом человеке. Понять его. Ведь нельзя же ненавидеть того, кого совсем не знаешь. Они со стариком встретились всего-то пару дней назад! А кто он, откуда? Почему сделал то, что сделал?... До гудящих висков Бруно ломал над этой загадкой голову.
Люди не убивают просто так... По крайней мере, так он считал.
Парадоксально, но с каждой минутой, каждым часом Бруно ненавидел его всё меньше. И он был счастлив, что не послушал той ночью Раймонда: убить несчастного, одинокого пожилого человека без суда и следствия. Без улик, без доказательств и признания. Пусть нутром Мадригаль и чуял уже, знал – это он. Но никаких реальных подтверждений, кроме заверения Райма и старых писем, не было.
***
Идя по следам, предсказатель даже не думал, что наткнётся на одно из этих самых подтверждений. В начале он сильно отставал: старик, хоть и выглядел немощным, как-то уж очень резво скрылся из виду то ли нарочно, то ли просто у Бруно было неважное зрение... И проблемы с дыханием. Какой кошмар! Уже никакой выносливости! Списать бы всё на возраст, да вспоминая скорость пройдохи, за которым он не уследил, становиться ясно, что дело совсем не в этом... Так он, совершенно потерявшись и запыхавшись, дошёл один до просёлочной дороги... Но почему-то не стал сворачивать в сторону города. Нет, его потянуло в совершенно противоположную сторону. По лесной тропинке через заросли и надоедливые тучи мошек. Будто что-то оттуда тянуло, звало его к себе. Неведомый магнит из тёмных дебрей... Куда уж страшнее? Бруно сам не знал, почему полез тут, ведь следуя простейший логике, старик не смог бы пройти по такой неудобной дороге. Сплошные торчащие корни, острые ветки, норовящие выколоть глаза... И жуткие крики диких птиц, до стынущей крови напоминающие человеческие вопли. Но он знал, что это лишь птицы... Ни единой души. Следов нет. Он уже хотел развернуться назад, как вдруг слух уловил слабые звуки журчания воды. И тогда тревожный зуд в голове стал спадать... Следуя за гулом, Бруно пересёк тонкий ручей, за которым обнаружилась небольшая опушка, окружённая высокими и толстыми стволами акаций. — Матерь Божья... Какого... — он еле сдержался от эмоционального комментария. Но правда... Что это такое? Новое место чем-то напоминало жертвенный алтарь из-за стоящего посредине большого валуна, над которым на столбах лежало некое сооружение из досок, служащее ему, по всей видимости, крышей от палящих лучей и осадков... А вместо стен – густо переплетённые, обвившие эту конструкцию ветви и лозы. Солнце пробивалось чрез них тонким лучом, в котором летала пыльца и сновали крылатые насекомые. Тут царила совершенно иная атмосфера... Какая-то неземная, духовная. Трава и деревья вокруг дышали умиротворением и покоем. Лёгкий ветерок шевелил где-то высоко-высокой над головой кроны, и создавалось впечатление, что здесь отдыхает сама природа. Подойдя ближе, Бруно разглядел, что на валуне, помимо мха и лишайника, есть ещё что-то. Какой-то предмет, напоминающий очертаниями маленького человечка. Так оно и было: здесь лежала тряпичная и, видимо, очень старая кукла. К тому же самодельная: у неё не было глаз-пуговиц или вышитых красной нитью губ. Совершенно простое, пустое лицо. Платье сшито тоже просто и неумело, без рукавов... Это было даже не платье, а, скорее, сарафан на лямочках, подпоясанный шнурком. Кукла лежала на свёрнутом листе бумаги. — Ты? — раздалось за спиной. Бруно обернулся, боясь, что выдал себя самым глупым и бездарным образом: он так засмотрелся на чью-то игрушку, что не услышал шагов старика. — Это... вы построили? — он набрался смелости и спросил в лоб. Ответом на это было угрюмое молчание, игра в переглядки. Мадригаль попытался снова: — Что это за место? — Наглости тебе не занимать, — буркнул старик, проходя мимо него со свёртком в руках, — Заявился сюда без спросу, ещё и допрашиваешь о личных делах. — Простите, я... — он покраснел и запнулся, осознавая, насколько же всё это ужасно выглядит, — Я просто... переживал. Вы уходили каждый день, и мы не знали, куда. — Думали, хочу доложить на вас? — Нет! Ну... — он опустил плечи, сдавшись, — Да... Точнее, Раймонд так думал. А я... — его снова скрутило неприятным стыдом, и он переключил тему: — Понимаю, что лезу не в своё дело. Но мне, всё же, интересно узнать значение этого места, потому что так я бы мог... Я бы мог решить и свои проблемы. — М-м... — стоя спиной к нему, старик развернул свою сумку и стал выкладывать из неё на камень какие-то вещи, — На твоей душе лежит тяжкий груз... Я сразу понял, что тебя что-то гложит. И ты надеешься, что я могу тебе помочь избавиться от этого чувства? — Вы точно можете... На самом деле, если откровенно, от вашего ответа зависит всё. — Вот как... Интересно. Вдруг потянуло запахом дымка. Где-то пожар? Нет, это всего лишь свеча. Старик разместил её на камне возле куклы и бумажного свёртка. Воск закапал на серебряный подсвечник. Через несколько мгновений старик и сам сел на колени, сложив руки. — Что... Что вы делаете? — растерялся Бруно. — А на что это похоже? — брякнул он, — Молюсь. И ты садись, раз пришёл... Потеряв всякий дар речи, Мадригаль стал судорожно искать что-то взглядом вокруг, будто пытаясь найти другое подтверждение тому, что услышал. Тогда он и пригляделся к камню и странному сооружений над ним. Вот. Почти у основания крыши, в тёмном углу он обнаружил крест и наконец убедился. Всё встало на свои места. — Значит... вы ходили сюда, чтобы... — сев рядом с ним и помолчав какое-то время, делая вид, что увлечён своей собственной молитвой, Бруно не выдержал и вновь заговорил, — Чтобы молиться?... — Да, — вкрадчивый ответ. — Но почему здесь? — До церкви в городке идти долго. А дома места и так нет совсем для алтаря... К тому же серебряными и золотыми крестами любят поживиться воры. Здесь этому добру безопаснее... — И всё же вам, наверное, тяжело вот так каждый день идти за две версты сюда по джунглям. Да это попросту опасно! — Опасность, ха... Что ты знаешь об опасности? — его смех был похож на скрип калитки, — Это не опасность. Это прогулка... Таково моё покаяние. Этот крест я должен пронести через всю жизнь. И снова воцарилось молчание. Точнее, слышимое молчание. Но его мысли и молитвы будто бы приняли осязаемый облик. Их можно было почувствовать. Мадригалю же не давала покоя эта кукла. Он всё никак не мог найти себе места: то привставал на коленях, то садился, то поправлял свою одежду, а между тем старика это всё начинало уже раздражать. В конце концов и он сдался, выдохнув: — Тебя ведь не отпустит, да? — Простите... — сконфузился Бруно ещё больше, — Мне правда очень жаль. Обычно я более усидчив. В потускневших зрачках отразилась строгость: — Проси прощения не у меня. А у тех, кого ты оскорбляешь своим непочтением. Мадригаль испуганно заозирался по сторонам: — Я? Оскорбляю кого-то? Кого? — Умерших. Их души обитают в этом месте, оно священно, — с кряхтением и, кажется, хрустом в спине, старик поднялся на ноги, — А я слежу, чтобы никто не нарушал их покоя. Я молюсь за них каждый день и делаю подношения, чтобы они не стали злыми мстительными духами. — Злыми духами? Я думал вы христианин... — слегка озадачился мужчина, переводя взгляд на висящее под крышей распятие, — Но ведь христиане верят, что душа после смерти попадает в рай или в ад... А вы говорите, что это место – пристанище духов. — Одно другому не мешает, — ухмыльнулся тот, — Рай, ад... Наш мир гораздо сложнее, чем может показаться. С чего кто-то взял, что существует только два этих пути? — Я... — Бруно опустил неловко глаза, будто перед учителем, задавшим вопрос, на который он не знает ответа, — Я никогда не думал об этом... Значит, вы думаете, что есть что-то ещё? — Я это знаю, — старик выглядел крайне уверенно, хоть и не смотрел Мадригалю в глаза, а куда-то сквозь них, в даль, будто вытряхивая из сумки воспоминаний всю свою жизнь, — Тому есть доказательства... Я сам их видел своими глазами много-много лет назад... К сожалению, кроме меня тогда никто не вернулся домой, поэтому я являюсь единственным свидетелем... Я видел врата в мир мёртвых, Бруно. Я видел Миктлан... Повисла такая густая, кричащая тишина, что захотелось поскорее прервать её хоть каким-нибудь вопросом, но Мадригаль пока сдержался. Он наблюдал, как Выживший сжимает и так тонкие и сухие губы в полоску, и как он прикрывает глаза, втянув воздух широкими ноздрями. Но в этот момент, на один миг показалось, что старик помолодел: его лицо стало спокойнее, морщины разгладились. Почему-то эти воспоминания дарили ему умиротворение, однако Бруно этого совсем не понимал. — В моей семье принято двоеверие. Началось это, как мне рассказывали, тогда, когда моя пра-прабабка по маминой линии вышла замуж за испанца. Сама она была из коренных жителей и, вроде как, принадлежала к роду шаманов... Поэтому эти легенды передавались у нас из поколения в поколение, дойдя до сегодняшнего дня. Рассказ поразил Бруно с первых секунд: это была не простая байка, какую любят травить старики у камина своим внукам. Не только история одной семьи... Хотя, если честно, рассказ о шаманке-язычнице, ставшей женой христианина, ему тоже был интересен. Неплохой сюжет для постановки. Нет, сейчас надо думать совсем не об этом... — Много-много лет назад, до завоевания испанцами, на этой земле жили древние племена и народы. Они были язычниками, поклонялись богам, знались с колдовством и духами, чтили природу... И смерть. Для них существовало несколько миров. Миктлан — царство мёртвых, располагался глубоко под землёй в чреве богини Тлалтекутли. Чтобы попасть в него, умерший должен пройти между её зубами — двумя горами, грозящими раздавить его. И я знаю, где находится этот кровожадный рот... Я видел врата Миктлана своими глазами, Бруно. Последние слова старик сказал почти шёпотом, будто боялся, что призовёт преисподнюю прямо сюда. — Наш отряд был послан преследовать беглецов во время одной из самых жестоких и бессмысленных гражданских войн... Мы пролили человеческую кровь на священных землях, и тогда разразилась земля, забурлили подземные воды, вздыбились корни вековых деревьев... Под нами разразился ад. Все мои люди были низвергнуты туда, а я... Я выжил, но меня прокляли боги за убийство невинных. Ночами мне снится то место, снится зубастый рот Тлалтекутли, проглатывающий меня и всё вокруг. Снится холодная преисподня с её ужасными испытаниями. Скоро это ждёт меня наяву, а не во снах... Бруно не смел шелохнуться – его вдруг поразило осознание. Он знал, что видел этот старик... От этого мороз прошёлся по коже. Ведь если верить полностью его словам, то получается, что этот Миктлан находится прямо под тем местом, где он прожил всю жизнь? Бред. Боги, духи?... Но если задуматься, то и Энканто, скорее, город из сказок и легенд, чем реальное поселение, в котором он вырос... Расскажи Бруно здесь кому-нибудь о том, что видел, никто бы ему не поверил точно так же, как он не хочет верить в эти древние мифы... Но никто ведь из его семьи не знает, откуда пошло колдовство. Так может это оно самое? Корень магии. На этом моменте рассказа Бруно ясно чувствовал, как его впечатлительное сердце готово вышибить рёбра. Он и не подозревал о другой стороне случившегося в ту ночь. Не мог вообразить себе, какой ужас пережили те люди. Их мир в тот миг перевернулся, затрещал по швам. Но последствия от раскола сознания не успели настигнуть их в полной мере, потому что неведомая сила утянула их под землю... Бедолаги. Бруно было их жаль. Не смотря на то, что эти солдаты явно перешли черту и едва не перебили кучу народу... Такой участи они не заслуживали. Не заслуживал так страдать в одиночестве и полузабвении и этот старик. К тому же, наверняка после случившегося его заклеймили сумасшедшим, рассказывающим фанатичные истории о богах и мире мёртвых... Но сам Бруно не видел в нём ни грамма безумия даже тогда, когда он согнулся перед ним и ухватил за плечи своими тонкими старческими руками, оказавшись перед лицом и уставившись глаза в глаза, будто разглядывая через них тёмные уголки сознания Мадригаля. — Неважно, веришь ты мне или нет. Заклинаю: никогда не сходи с правильного пути... Никогда не причиняй другим боли и страданий, как причинял я. Даже следование приказу не может быть оправданием твоих поступков... Вся ответственность всё равно будет лежать на тебе, грызть твою совесть. Не загуби чистоту в душе... Только так ты сможешь избежать моей страшной участи и не попасть в Миктлан. Странное чувство от его предостережений заскреблось внутри. Не страх, а какое-то неприятное волнение... Точно. Он уже сошёл с истинного пути, спутавшись с этим Раймондом... Их вообще не должно тут быть. Из эгоизма, из личных целей Бруно решился на риск. Стоит ли оно всё вообще того? Чем дольше он здесь, тем большей опасности подвергает родных и близких... Пока Бруно впал в рефлексию, старик говорил и объяснял ещё что-то: — Дорога в мир мёртвых очень опасна. Нужно преодолеть множество испытаний... Сначала избежать нападения змеи и гигантского крокодила, затем пересечь восемь пустынь, подняться на восемь гор, преодолеть ледяной ветер, мечущий камни и обсидиановые лезвия... Поэтому я должен сопроводить молитвой души тех, кто погиб на этой земле, ведь если они заплутают, уже не смогут обрести покой... Я обязан помочь им преодолеть все испытания... Вдруг Бруно, пусть и на миг, заметил, что глаза рассказчика заблестели. Он плакал без слёз и всхлипов, но плакал глубоко внутри. И теперь этот сварливый, угрюмый, пугающий старик предстал пред ним совершенно другим человеком. Сострадающим и милосердным человеком, несущим тяжёлое бремя. — Я вам верю. Правда. И понимаю... — проговорил Мадригаль вполголоса, отводя взгляд куда-то в сторону и задерживая его на двух птицах, что свили гнездо в живых стенах алтаря, — Мёртвых нужно помнить и чтить... — Нет, — отрезал совсем внезапно он, — Не в этом дело. Я вовсе им не поклоняюсь... Скорее, возвращаю долг, — немного помолчав, он добавил печально, — Нет... Я искупляю вину перед ними. За свои грехи и злодеяния это — меньшее, что я могу сделать... Но даже тысячи молитв не хватит, чтобы всё исправить. Знаю: это никогда не принесёт мне прощения мёртвых и не сделает их снова живыми. — Почему вы так решили? — Бруно изменил позу, сев на земле, скрестив ноги, — Если вы и правда искренне сожалеете... Тогда, думаю, они бы вас простили... — Хм... — протянул старик, — Ты так думаешь? Немного наивно, впрочем, по тебе видно, что ты веришь только в хорошее в людях, — от этих его слов Бруно стало обидно, хотя он знал, что это правда, — Я нажил себе много врагов за свою жизнь. Время от времени они напоминают о себе... Я всё ждал, когда кто-нибудь придёт, чтобы забрать мою жизнь... Это избавило бы меня от проклятия. Кровь за кровь, — в эти секунды его голос зазвучал очень разочарованно: — Но никто так и не появился, чтобы отомстить. Если честно, я думал, что это будете вы, поэтому и впустил вас в дом... Но это была мимолётная надежда. Вероятно, боги отводят от меня опасность, потому что знают: худшее наказание – жизнь в муках совести. — Вам тяжело, я понимаю. Но нельзя же так халатно относиться к подаренной Богом жизни. Это тоже считается грехом, — нашёл наконец, что можно сказать Бруно. В голове почему-то всплыли истории Нового Завета. Вполне уместно напомнить о них старику, который так религиозен, — Вспомните, что стало с Иудой. Он совершил страшнейшее преступление – предал своего учителя, предал самого Христа Спасителя. Но если бы он покаялся, Иисус принял бы его. — Доподлинно никому не известно, простил ли Иисус предателя. Об этом смертные могут только догадываться... — Вовсе нет. — Откуда у тебя такая уверенность? — Ну, мне в детстве объяснили это так: если Иисус принял Иуду в ученики, зная, что тот продаст его, то он уже тогда его и простил. Ведь иначе Бог бы ни за что не сделал будущего предателя одним из апостолов. Поэтому я знаю точно: Христос ожидал от Иуды раскаяния, и был готов простить его. — Надо же, — усмехается вдруг старец, хотя до этого слушал Бруно очень внимательно и строго, — Сопляк учит меня священным писанием... Но ты неверно меня понял: я не хотел умирать. Просто не цепляюсь за жизнь, как это делают другие. И если бы за мною пришли, чтобы свести счёты, я бы принял это с радостью, как милосердие божье. — Милосердие... Никакое насилие, даже во имя справедливости, не может считаться милосердием. Я... — стало удушливо жарко вдруг в этом месте, или в этом пончо... Держать тайну в себе он уже просто не мог, она вырвалась из него, как утренний свет вырывается из щели между шторами окна, — Я должен признаться вам кое в чём... Мы лгали вам. Никакие мы с Раймом не путешественники. — Ничего нового. Это и так было понятно с самого начала, — совершенно спокойно в ответ. — Но есть ещё кое-что... — упрямо продолжал Мадригаль, — То предчувствие вас не обмануло. Мы и правда приехали сюда из-за вас. Я... я хотел поговорить с вами. Теперь затуманенный старческий взгляд переменился и чётко, пронзительно смотрел на него. Кажется, этого было достаточно. Он всё понял и так, без лишних объяснений и предисловий. — Вот как... Значит, я был прав. Тогда расскажи мне, юноша, кто ты на самом деле.
