Al otro lado de las montañas

      Его он каждый день видел во снах. За него он каждый день молился у камня... Потому что этот незнакомец... Этот человек подошёл к нему с поднятыми в знак перемирия руками...       А он выстрелил ему в грудь.       Не колеблясь. Не разобравшись, чего он пытался добиться... Холодный, точный выстрел на поражение, чтобы наверняка.              Тот мужчина всего лишь хотел... — Вы правда вспомнили его? — Да... — И то, что с ним сделали? — Да... Помню, — старик поднял на удивление ясные глаза к нему, — Я его убил. Убил, потому что испугался, что он достанет нож... Или выстрелит в меня из пистолета... Так что выстрелил в него первым. — Но он не собирался вас убивать... Он лишь хотел поговорить с вами... Хотел попросить отпустить людей, пощадить его жену и детей... Он пытался остановить то безумие. Но вы не стали его выслушивать?.. Почему?.. — Как и многих других. Мне искренне жаль... Что тебе и твоей семье не повезло стать одними из тех, кому я надломил жизнь.       Бруно смотрел на него и не мог понять, что чувствует... Хотя совсем недавно верил в то, что уже со всем определился... Что не станет обвинять, и уж тем паче мстить, ведь пролитая кровь никого не вернёт...       Так почему он так зол?       Почему он ненавидит всё это?!       Почему... — Почему?... Почему вы это сделали?! — и не в силах совладать с собой, он сорвался на яростный крик, — Что для вас это значило?! Что по итогу дало?! Я просто не понимаю! — Как я уже говорил, — старик ни на секунду не отводил от него глаз. Не избегал контакта из-за печали или стыда. Он глядел прямо на него, прямо в душу, говоря откровенные вещи, — Мне отдавали приказ... И он долгое время служил мне оправданием. — Оправданием?! Оправданием чего?! Преступлений?! Беспощадной расправы над людьми?! — Я считал, что людей убивают не солдаты, а отдающая распоряжения верхушка, — пояснил Вивьенте, — Ведь гвоздь забивается молотком, а молоток держит чья-то рука, — и вдруг он тяжело и хрипяще вздохнул: — Но однажды... ты просто перестаёшь искать виноватых... И признаёшь, что вина лежит только на тебе.       Бруно обмер. — Значит, вы всё признаёте и уже свыклись с этой мыслью? — Да. Никто никогда не заставлял меня этого делать... Поэтому я не могу ответить на твой вопрос... — всё тем же смягчённым, но осипшим почему-то голосом говорил ему старик, — Я не знаю, зачем так рьяно убивал. Это не было необходимостью ради выживания или банальной трусостью...       Мадригаль первым прервал зрительную связь, опустив взгляд к сжатым до боли, до скрипа кулакам на коленях. Ноги давно его больше не держали, и он осел на землю в этом странном сооружени, служащим алтарём... И, возможно, пристанище для неупокоенных, израненных душ.       Таких, как его отец. — Значит... Не было никакой причины... — и его взгляд от этой мысли совсем застеклянел. Бруно сидел, не моргая, не делая глубокого вздоха, словно сам стал частью постройки. Словно превратился в каменный, безжизненный монумент.       Но нечто совершенно неожиданно вернуло ему прежний пыл. — Разве что... — вдруг заикнулся Вивьенте, и тут же был перебит. — Что?! Скажите! Если у вас есть хоть что-то, чтобы оправдать себя... Чтобы подарить мне иллюзию, что это было не лишено смысла... Тогда скажите это сейчас! Умоляю!       Ему было жизненно необходимо верить в то, что всё, что происходит с людьми — будь то хорошее или плохое, — не напрасно... А иначе со своими предсказаниями он бы просто сошёл с ума. Но вот парадокс — Бруно не был фаталистом... Уже нет. После того, как Мирабель показала ему, что судьба податлива руке человека, как незастывшая глина, которую только предстоит обжечь в печи, он стал смотреть на реальность иначе.       Но старые привычки всё ещё остались...       Вивьенте говорил: — Потом у меня всё же появилась причина. Я стремился сделать этот мир лучше для кое-кого... — и добавил, невесело смеясь над собой: — Юный дурак. Думал, что революция обеспечит светлое будущее... Но я жестоко ошибся. Она принесла лишь боль и разрушения невинным людям. — Для кого... Вы старались сделать мир лучше? — получив надежду на рациональное объяснение, Бруно крепко уцепился за эту нить, — Кто это был?!       Вивьенте молчал. Долго... Ну, по мнению Мадригаля.       Который был не способен сейчас ждать: — Отвечайте, чёрт побери! Или я..! — Знаешь, что это за кукла? — перебил вдруг старик, — Она принадлежала одной маленькой девочке... Девочке по имени Ная...       Это совершенно не то, что ожидал, что рассчитывал услышать Бруно. И всё же он не посмел возразить. Хоть пока и не понимал, к чему всё это было... — Ная жила в деревне со своими родителями и сёстрами, прямо как ты... — продолжал старец, — Но вот загвоздка: там же укрывались лидеры оппозиции, претендовавших на власть в нашей стране.... Мы долго выслеживали их, и вот, наконец, нашли... И незамедлительно устранили. А попутно ещё разорили деревню, сожгли дома, затоптали посевы... Из-за нашей стычки под перекрёстным огнём оказались мирные жители.       Это было страшно даже просто слушать... Слишком ясно нарисовались в разуме образы. Дома в огне запахли дымом, крики зазвенели в голове. Пепел летел перед глазами... И всё, что говорил Вивьенте дальше, тоже материализовалось совсем рядом перед взором.       Бруно был уверен, что и рассказчик чувствует то же самое... — Когда всё закончилось, мне поручили проверить, не улизнул ли кто-то из врагов, — с каждым словом тон старика становился всё мрачнее, но в то же время и болезненнее, — Я обошёл периметр и наткнулся на странный закрытый погреб, где, как предполагалось, они могли бы укрыться... Однако, отперев его, внутри я обнаружил только прячущуюся девочку с куклой. — Девочку? — Мадригаль был снова поражён неожиданным поворотом, — Одну? — Её родителей и сестёр застрелили, — это было ужасное уточнение, которое, однако, Вивьенте просто не мог не сделать для него. — Как позже выяснилось, по ошибке, приняв за убегающих солдат. Но сама она успела юркнуть в этот погреб... Возможно, засов опустился сам, или кто-то намеренно запер его, чтобы всё казалось нетронутым... В любом случае, если б я её не нашёл, она бы не смогла оттуда выбраться самостоятельно...       Сердце предсказателя неминуемо наполнилось жалостью к этому ребёнку... — Матерь Божья... Могу только предполагать, какой ужас она пережила... — Она была ещё слишком мала, чтобы понять, что происходит, — возразил старик, — И ничего не помнила потом о том дне... Но когда я её впервые увидел, она всё же безостановочно плакала, как плачут все дети, когда потеряли из виду мать... — И что... Вы с ней сделали? — в ужасе спросил Бруно... Воображение подкинуло ему ещё страшных картин. — Я взял её на руки... И почувствовал, как много значил для кого-то этот ребёнок... — вдруг ответили ему, — Оставлять его там было бы просто чудовищно жестоко.. И я забрал девочку, надеясь хотя бы передать в приют... Но во время гражданской там царил голод. И не нашлось ни одной доброй семьи, которая могла бы себе позволить взять ещё один рот. Поэтому я оставил её при себе, пока не закончатся сложные времена... — Ну а потом... Вы всё же нашли для неё дом? — в его зрачках загорелась лёгкая надежда, но ненадолго.       Вивьенте покачал головой. — Нет, не вышло... Она осталась у меня... Такая тихая, такая задумчивая девочка, словно неземное создание... Ей очень подходит это имя... И она определённо была не похожа на других детей, так что с нею в деревне никто не водился... И большую часть свободного от церковной школы времени она проводила в глуши. Ходила со мной по лесным тропам, любила местные горы и шумные реки... Ради этой девочки я и оставил кровопролитие, поддерживая переговоры с нашими противниками... Хотя крови было пролито уже слишком много, чтобы договориться о мире на слова-гха-хах... — вдруг он закашлял, согнувшись рыболовным крюком. Его спина несколько секунд содрогалась, а из груди доносились хрипы и бульканье. Но спустя краткое время он продолжил как ни в чём не бывало: — Я растил её шесть лет, как собственную дочь... Вплоть до последнего дня.       Бруно никогда не нравилось это слово. «Последний» — звучит, как приговор. Как рок, как неминуемая кара. А «последний день» — и того хуже! Но он, обычно, старался заглушить эту неприязнь, потому что люди в повседневной жизни постоянно говорят «последний». К примеру, «сегодня я прочёл последнюю книгу, которую ты мне советовал». Или «последний пирожок на сегодня».       Но понимая, о чём они говорят, на этот раз Бруно просто не мог отмахнуться от мрачной ассоциации... Которая оказалась, к сожалению, верной. — Помнишь я говорил, что нажил себе много врагов? — после пятиминутного перерыва, которое на этот раз Мадригаль не посмел нарушить первым, старик заговорил ещё тише, ещё сдавленней, словно кашаль отнял у него голос, — Однажды, пока меня не было, к нам в дом ворвались чужаки. Ная была там одна... Когда я вернулся... Когда...       Вдруг он упал на колени, закашлял ещё болезненнее. Хватая воздух так, будто он всё время от него ускользал... Приступ вовсе не прошёл, он лишь затаился, а затем накатила вторая, куда более мощная волна.       И Бруно, забыв о гневе, подскочил к старику, спрашивая: — Вы как?! Может, приляжете? Давайте отложим... — Нет! — раздался резкий и более его привычный тон, — Я в порядке! В порядке...       Вивьенте, не давая себя поддерживать за руку, сам доплёлся до своего камня и сел перед ним, держа руки в замке. Со лба его рекой бежал пот. Худые плечи дрожали, так что со спины вполне могло показаться, что он горько рыдает. Но Бруно сидел рядом и прекрасно видел, что лицо старика не было слезливым.        Оно лишь напряжённо шевелило ж желваками, разминаясь после очередного приступа: — Когда я пришёл... она уже почти не дышала. Над ней долго и жестоко издевались... Они... Они сделали с ней страшные вещи... Я потом узнал, кем были те люди. Они сражались с нами у реки и почти все были перебиты. Видимо, их ненависть ко мне была настолько велика, что вылилась в такую зверскую расправу над ребёнком...       Бруно не знал, что чудовищней: мучения и убийство девочки или то, что оставшись тогда в погребе она вполне могла бы сейчас жить до сех пор в другом месте... Жить счастливо... Или, по крайней мере, если бы она тогда ушла вместе с родителями... Если бы её быстро поразила пуля, как их...       О чём это он?       Какие ужасные выводы... После пребывания здесь его мозг заработал совсем по-другому, словно переключил режим. Сухой цинизм и жестокость... Или это и есть то, что называют «взрослением»? Так оно измеряется? Когда человек предпочёл бы быструю, безболезненно смерть, а не чуть более долгую жизнь, но кончину в агонии... Когда приходит осознание, что смерть лучше боли. Что для некоторых она могла бы стать спасением...       Он не хотел так думать... Но думал. Уже не в силах был отринуть это. Потому что внешний мир действительно такой.       Бруно долго и бессмысленно сверлил взглядом холодный камень... И был уже не уверен в том, что это самый обычный камень... Он был слишком правильной формы, словно тщательно подобран для этого места.       Старик бормотал молитву, перебирая в сухой жилистой руке чётки. Каждую бусинку он затёр за долгие годы чуть ли не до основания. Нить, должно быть, тоже не раз переплеталась. Но ничего не выбрасывалось... Эти чётки были слишком дорогими для него, вероятно.       Мадригалю бы пригодились такие, чтобы занять беспокойные руки, которые вечно так и тянулись к волосам, чтобы нервенно расчёсывать их пальцами. Или для того, чтобы этими же пальцами стучать по столу...       Сейчас за неимением стола он занялся первым. — Значит... Вы верили в то, что делаете правое дело... — вслух начал рассуждать Бруно, раздражая этим, судя по скосившемуся взгляду, Вивьенте. Он не любил прерывать свою молитву, и в обычный разговор с Бруно ни за что бы этого не сделал.       Но тут он был вынужден ответить: — Что создаю будущее для страны. Да. Верно. — Затем хотели сделать мир лучше для приёмной дочери... — Да. Поэтому упрямо продолжал борьбу, пусть и ушёл в тень... Но прошлое меня настигло... После этого наши методы вновь стали насильственными, как раньше... Нет, ещё хуже. Я перестал разбирать, кого убиваю.... Я просто хотел пролить как можно больше крови... — закончил Вивьенте, цедя с нескрываемым больше презрением к самому себе последние слова, — Отомстить за неё... За мою дорогую Наю...       Бруно опустил голову на грудь, пытаясь премириться с этим... Некая причина всё же была. Но ему она, к несчастью, по-прежнему не давала удовлетворения.       Ему стало ещё хуже. — И что, получилось? Стало легче? Ваша ненависть... просто передалась по кругу! — Да. Всего лишь. Она дошла до тебя... Но не до убийц. Я так их и не нашёл... Всё это было зря... — Вивьенте положил чётки на надгробие, тяжело вставая во весь рост.              Бруно вскочил вслед за ним. — И это всё?! Вы хотите сказать, что просто ошиблись?! Вы не просто «погорячились»! У таких поступков есть последствия! — Знаю, ты хотел бы убить меня... За то, что я сделал с твоим отцом... — старик говорил теперь совершенно обычным, почти что повседневных голосом, хоть и с примесью хрипоты после недавнего приступа кашля, — Я всё понимаю. Правда, юноша. Не буду против, если ты прямо сейчас покончишь со всем... Тем более, что всё необходимое для дороги у тебя уже есть. — Ч-что? — Ну же, Бруно. Не дрейфь. Теперь оружие уже в твоих руках...              Его взгляд невольно упал на лежащее среди вещей неподалёку ружьё. Бруно сам не понял как оказался перед ним. Как поднял с сумок, зарядил ствол... Как направил дуло на человека. И этот человек никуда не бежал, не прятался и не кричал. Даже не дрогнул, когда раздался щелчок снятого предохранителя.       Но всё на этом и кончилось.       Бруно стоял, вбирая полную грудь разряжённого перед грозой воздуха. Да, ему оставалось только нажать на курок, хорошенько прицелившись в голову, чтобы покончить с этим. Чтобы завершить справедливую виндетту. И чтобы отец упокоился с миром... А его убийца, не получивший возмездия, живущий на одной земле с Мадригалями по сей день, получил по заслугам. Ещё чуть-чуть, в конце концов, и Бруно мог бы стать героем, победившим ужасного злодея!       А он просто стоял. — Что тебя останавливает? — недовольно проскрипел старик, открыв глаза. — Я не хочу... передавать ненависть дальше.       Сложись судьба иначе — и он бы мог оказаться на месте Вивьенте. Просто родившись в ином месте, можно стать другим человеком с другимм убеждениями... Бруно не был бы таким пацифистом, посколькоу во внешнем мире чтят не священников, а воинов. Тогда бы он тоже взялся за оружие, пошёл по стопам всех тех, кто видел в насилии решение проблем и избавление от боли, и принёс бы, как они, только больше этой боли.       Кроме того, его отец тоже мог бы стать таким... Но не стал. Почему же? В враждебной среде, бедности, постоянно слыша о распрях людей, он не поддался ярости. Он не стал насилием пробивать путь в будущее, будто знал уже, что на костях никакого будущего не может быть априори...       Да, поддержав «сильную сторону», возможно, Педро защитил бы семью и спасся сам... А может бы разрушил всё, как Вивьенте. И страдал бы потом, как он, не зная, откуда ждать удара кары. С нарисованной мишенью на спине так и всю жизнь бы пришлось ходить. — И всё? Только это? — вскинул старик бровь, надеясь вновь его спровоцировать, — Подумай ещё: другого шанса не будет... — Вы не заслуживаете этого. Никто не заслуживает... — его руки опустились вниз, выронив оружие, — И мне не станет лучше от того, что вас не станет на этом свете... Это просто бессмысленная жертва, которая не изменит прошлого... И не вернёт мне отца...       Теперь он был страшно зол на себя. На то, что поддался этому ужасному порыву — закончить всё быстро, здесь и сейчас, без суда и следствия... Пусть оно бы и не помогло. Он знает всё, что мог узнать. И этого достаточно для вердикта.       «Виновен».       Но пусть хоть кто-то, кто без греха, бросит в него камень. Виновен. Нет, это не приговор. Приговор Вивьенте — его жизнь. Он жил с этим грузом, страдая каждый день, так что никакие обвинения, никакие оскорбления со стороны не способны сделать ещё хуже. Он и так на самом дне, раз требует покончить со своим наказанием...       Бруно пощадил его не только из банального милосердия. — Вот как... — Вивьенте вновь выглядел разочарованным, — Ты не ищешь лёгкоко пути, да, юноша? — Я ищу правильный путь, а не лёгкий... А таким способом нельзя ничего исправить... — он отошёл от алтаря, вытирая лоб, будто здесь ему стало ужасно тесно и душно, — К тому же я понял ещё кое-что: совершённое зло всегда напомнит о себе. Оно, сколько бы добра ты потом не сделал, обязательно постучится в дверь... Я не хочу этого. Это поставит жизни тех, кого я люблю, на кон... Поэтому я должен простить вас и забыть об этой встрече... По крайней мере попытаться. Хоть и не уверен, что у меня это выйдет...