getto ławkowe

Осеннее небо быстро темнело. Часов в пять начал накрапывать мелкий холодный дождь. Ветер нес по длинной мощеной улице листья и те прилипали к стеклам проезжающих машин. Unter den Linden — один из самых красивых бульваров Берлина. В большой столовой, под сияющей люстрой, Дима пьёт токайское из тонких желтоватых рюмок. Яркий свет, камин натоплен настолько, что порой бывает тяжело дышать. И все хорошо, и все забавно, только эта духота другого рода. Рядом мелькают худые, бледные лопатки. Длинноногая девушка в черном платье смеется и ловко берет Хинтера под руку. Невольно вспоминается лозунг газет последних недель. «Полностью обнаженная спина открыто приглашает к забавам с хлыстом» Но все хорошо, все весело платья на этих дамах дело рук не еврейских заговорщиков, а одного из ведущих немецких модных домов. И Хинтер улыбается ей в ответ, блондинистые волосы пахнут туберозой. Кажется это жена генерала. Пьянит. Дима не знает и половины присутствующих, хоть и приехал по личному приглашению. Не завести полезных знакомств в такое ненадежное время было бы глупо. Попойка, ленивые разговоры. «Вам обязательно стоит встретиться с мистером Х, такой порядочный и говорят не женат» «Зайдите завтра к моему секретарю» «Народное государство» «Зайка» Уложенные усы интеллигентов и золотые роговицы очков смешиваются с табачно коричневыми рубашками полицайдинстов. И вот уже улыбка как то растерянно бледнеет, вянет, Дима еще слышит приятный щебет, но смотрит на молодого человека сидящего поодаль. Он смеется беззвучно и каждый раз как поднималась его широкая грудь, партийный значок на ней поблескивал и отражался от стенок бокалов. Дима знает его. Это Виктор Лютце, один из начальников СА, ужасный человек. Знает и боится, как боится, впрочем, всех, кто в коричневых рубашках. Тяжелая кожаная папка падает на стол, в ней пачка ордеров. — Виктор, чем вы там занялись? Пейте за Германию. — Погоди. Выпишу ордера… Х? А, помню. В расход. E? Какой такой Е? Ну, все равно, в расх… Дима замирает, кажется, мужчина замечает растерянный взгляд и ободряюще хлопает по плечу. — А, впрочем, — обращается он уже к паре военных. — Что бы там про советов не говорили, а служба ЧК у них хорошо работает. — Ну-ну вы махнули. — А вы представьте, нам бы кого то из «своих» молодых. Дима чувствует как потеют ладони. Кажется мужчина выпил уже достаточно, но голос был твердым. Он смотрит прямо и по заговорщицки шепчет на ухо. — Да и вы, Хинтер, подумайте, а то ведь всякое бывает. Это вам так, для скорейшего принятия решения. Что-то тяжелое касается руки — кортик. Холодный металл будто жжет кожу и орел на рукоятке в праздничном блеске зияет угрожающе. Дима уважительно кивает. Много пить не следует, но рюмку, другую… В мутной передней он думает, что, так и должно быть. " Германия того требует». Конечно, отчизна и отечество понятия глупые и эмигранты чужие везде. Но бывает придешь домой, включишь свет, тараканы из ящиков стола врассыпную. «Ох, еб твою мать!» — думаешь, — и неожиданно как бы впервые обнаружив себя здесь, как рассмеешься. Ебал Дима вашу Германию. " E? Какой такой Е? Ну, все равно, в расх…» Любое государство на крови строится, да и существует тоже. А Дима он авантюрист, ему еще в этом государстве жить. " А то ведь всякое бывает.» На лестнице еще слышны оживленные разговоры, но на улице тихо и от холодного ветра щеки колет. Через мост, два поворота и в спальные еврейские районы, там спокойней. Конечно, Дима знал где сейчас живет Мирон, он вообще старался выведать как можно больше информации, не пересекаясь с ним напрямую. Пересечься пришлось. Проулок ведет в тупик, возня и тихий разговор. Там Мирон, он исподлобья смотрит на полицайдинста, схватившего его за плечо. Черт его забыл, наверное, ночной пропуск или трудовую книжку, теперь ночевать в отделе будет, и то не ясно как наутро, отпустят ли. Но полицайдинст молодой и может даже можно было бы договориться. Хинтер появляется резко за спиной, нарочито громко смеется и тянет Федорова к себе за шею, как старого друга. — Оо Миро заждался, наверное, я же говорил раз другой и вернусь — развязная речь, Дима тянется за документами во внутренний карман пальто, руки невольно дрожат, отчего он выглядит еще более пьяным, похуй ему сейчас это на руку. — Вот держите — Улыбается почти невинно, протягивает свой пропуск и как бы невзначай проводит по ежику волос. — Представляете что за ночка, с другом прогуляться вышли, а он и забыл. — Дима снова смеется и уже тянет Мирона в противоположную сторону. А в груди сердце бьется быстро — быстро, неясно кого этот перфоманс напугал больше. — Что не встреча, то барышня в беде, а Миро? — Нахуй ему твой пропуск не упал — Мирон смотрит серьезно, недовольно, не время, мол, для шуток, а Диме хочется смеяться до слёз. Истерическое, наверное. — А что тогда упало? Кортик неприятно давит на ребра. Мирон не отвечает, шагает быстро и останавливается лишь во дворе у скамьи, на Хинтера поглядывает. — Недавно гимназист здесь застрелился — Ветер неприятно задувает и Федоров натянув шарф на нос еще больше напоминает нахохлившегося воробья. — Только на другой день нашли. — На этой скамейке застрелился? — На этой. Это уже второй случай. Почему-то выбирают все эту. — Böse Beispiele verderben gute Sitten. Дима подходит ближе, аккуратно кладет свою ладонь на чужую щеку, Федоров дергается, но не отходит и Хинтер проводит большим пальцем, разглаживая его морщинки под глазами. И откуда они у него, молодой пацан совсем. Большие глаза, холодные до невозможности и внутри все сжимается. — Спасибо — Голос до странного хриплый, Мирон аккуратно отодвигается, пора домой. — И это, не карауль меня больше у дома — Улыбается, по-кошачьи сузив глаза и скрывается за дверьми низкого подъезда. На письменном столе приглашение от Виктора Лютце.