getto ławkowe

Мелкий дождь смешивался со снегом и грязью, тоскливо тарабаня в деревянные рамы окон. Дни тянулись медленно. У евреев свои места в аудитории и столовой, но Мирон в университете всегда на глазах и от этого никуда не деться. И ведь милый, милый мальчик, разве не знаете он, что весь огромный Берлин и вся его тысяча площадей и башен — меньше его. Все это и все остальное, а в особенности сам Дима — меньше его. И именно потому так страшно и так невыносимо быть рядом. Его хочется касаться, с ним хочется говорить, смотреть в глаза чуть дольше. Они аккуратно сплетают мизинцы проходя мимо. Всего несколько секунд, но в этом жесте было столько понятной только им щемящей невысказанной нежности, что перехватывало дыхание. Болезненная привязанность, ненормальная, но Диме казалось что в ней он растворился без остатка. Они писали друг другу послания, аккуратно пряча в трещину под подоконником. Короткие, почти ничего не значащие. Дима выводил мягким карандашом на бумаге профиль, машинально, по памяти, Мирон отвечал отрывками из собственных стихов. Ничего преступного, но каждый раз проверяя тайник руки слабо дрожали. «sicher sein» «Sicherheit ist in unserem Fall zu relativ» Они встречались за углом университета после пар, молча сворачивали с людной улицы. Рижская — место глухое, настолько, что даже милиция сюда заглядывала редко. — Это что бы тебя опять от полицайдинстов отвоевывать не пришлось. Федоров картинно закатывает глаза и делает шаг в сторону. Улыбается. — Просто признай что ухаживаешь как влюбленный первоклассник. До дома провожаешь, портфель таскаешь, жаль теперь за косичку не подергаешь. Диме признавать этого не хочется до последнего. Как в кино, как в песнях не выходило, книги о любви он не читал. Но разве само слово " любовь " могло вместить и не опошлить то что было сейчас между ними. Обожание это верная дорога к могиле. И Хинтер в ответ смеется. — Зайдешь вечером? — На фокстор? *** Без четверти девять. Первый съезд на квартире Виктора Лютце. Холодный полумрак, высокие, непомерно высокие и пустые комнаты. На столах завалы бумаг и кое где зажжены свечи — единственные источники света. Неуютно до мелких мурашек. Их в комнате семеро, пара курсантов военного колледжа с нашивками на одежде, университетские знакомые, поэт, что на светских раутах развлекал общество чтением " декадентских» стихов. Кажется, мрачная атмосфера действовала и на них, в комнате мертвая тишина. У Виктора же движения медленные, натянуто-угловатые. Маленькие, ледяные сверлящие глазки смотрели нарочито серьезно. — Главной задачей мы, конечно ставим слежку за массами. Зубы слегка щелкнули, такой «холодок» от него распространялся. Невольно вспомнились их с Мироном тайные записки. — Что вы Дмитрий, считаете это лишним? — Обращение заставило вздрогнуть, глаза смотрели так же испытывающе, впрочем, в отношение этого жесткого человека подобное не значило ничего. — Я еще ни разу не слышал про антинацистские кружки. — Я бы удивился, если бы такой порядочный гражданин, что то о них слышал. Подпольные коммунистические и социал-демократические группы не единственная мразь в этом городе. э… Поганая молодежь. — Edelweißpiraten — шепнул один из курсантов. — Да зараза распространяется быстро. Так что, приглядывайте за своими родными, вдруг что — Бледное, неподвижное лицо, кривая улыбка и подмигивающий рыбий глаз. Дима смеется в ответ, выходит натянуто. Красные пятна на скатерти от пролитого вина, но Дима в голове рисует самые мрачные картины. А не знает ли Виктор чего-то лишнего, чего-то, что сам Хинтер до конца не мог понять в душе своей. *** «Над желтизной правительственных зданий. Кружилась долго мутная метель.» Не метель, конечно, так мелкие липкие хлопья, но холод был жутким. Мирон на пороге шмыгает красным носом, он мило улыбается, застенчиво и откровенно, и глядит как-то забавно-сурово. Впервые он кажется веселым настолько. — Неужели тебя можно заманить к себе только на танец? — Конечно, только так. Надеюсь, у тебя есть нужная пластинка? Граммофон — виктрола из темного дерева в новой гостиной выглядел как громоздкий призрак прошлого десятилетия. Дима картинно подает руку приглашая на танец, шаг вперед, назад в сторону, парень прижимается близко, вздергивает подбородок и кадык едва двигается от сбитого дыхания. Это всё странно, возможно неправильно, но тепло его тела чувствуется даже сквозь одежду, чужое дыхание в шею, слишком близко. Раз, два, три Дима ведет, смена ноги, резкий толчок на себя, голова приятно кружится. foxtrot или fox-trot — буквально «шаг лисы», и Мирон действительно сейчас похож на лисичку, смотрит хитро, движется мягко — плавно и Дима аккуратно прикусывает загривок, вылизывает жадно и мокро, чувствуя, как учащается пульс. Тихий смешок. Он трется бедрами и руки Хинтера скользят по талии, хочется запомнить, впитать Мирона кончиками пальцев, навсегда остаться рядом, приятно тянет внизу живота, танец сбивается. Федоров тянется за вином. — Это Библия? — У Мирона хрипловатый голос, он выгибает бровь и Диме почему-то становится неловко. — Может еще и без ветхого завета, а, немецкий христианин? Евреи Иисуса предали, а ты с ними вино пьешь, не стыдно? Дима в бога верил чуть меньше чем в монстров под кроватью, но библия как показатель хорошего тона должна была быть, после светских раутов иногда к нему заглядывали такие люди… — Обрежь свои предрассудки. Вернее отрежь. Хотя кто вас евреев знает. Мирон в ответ улыбается, подвигается чуть ближе. — Обрезанные хотя бы эстетичнее. — Правда? Докажи.- Дима смотрит серьезно, изучающе, но в глубине плескалась насмешливость. Парень цокает и тут же делает глоток вина, слегка прикусывая нижнюю губу, жеманность эта напускная, конечное, играется. — ты уже насмотрелся. — Миро — Хинтер переходит на доверительный шепот, совсем склоняясь к чужому уху. — Ты ничего не знаешь про Edelweißpiraten? И сам своему вопросу удивляется, но Федоров смеется так непринужденно в ответ. — Думаешь я связался с плохой компанией? — Взгляд из-под ресниц, вызывающе. — Думаю, ты мог ее и основать. — Ты мне льстишь, хотя «как жить в стране изменить которую не в силах «. Мирон тянется ближе, сухими губами касается виска и у Димы, что то екает в груди, тонкая, глубокая нежность и какая-то болезненная жалость. Он не мог понять характер этого чувства, но наклонившись целует бережно, как хрустального мальчика, боясь не то спугнуть, не то навредить. Теперь все иначе, никаких укусов и впечатываний в стену. Сердце бьется как загнанное, Мирон опускается на колени. Парень вскидывает голову, нахально дергает уголками губ, он быстро расстегивает ширинку, почти сразу обхватывает ладонью член, двигая пару раз, надрачивая, Дима плавится от прикосновений, Федоров на коленях как отдельный вид искусства, он смотрит снизу вверх, опухшие красные губы, объебанный взгляд и мелко дрожащие ресницы. Он широко проводит языком по всей длине и, о боже, нежно целует головку. Блядство. Хинтер давит на шею, поглаживает легонько, заставляя взять член полностью и Мирон движется медленно, самозабвенно, с уголков губ течет слюна. Парень сладко мычит, когда толстый длинный член ударяется о заднюю стенку горла. — Ещё чуть-чуть, — Дима хрипит, кажется вся комната, весь мир сузились до мягких губ и сжимающейся глотки. Мирон подключает руки, выводит круги под рубашкой, плавно очерчивает контур торса, и от этих движений ноги подкашиваются окончательно. Пальцы касаются холодного металла и Федоров, кажется, давится. Имперский кортик выдается только военным. За секунду привычный мир рушится.