ей следовало остаться в Брокилоне

      Цири путается в собственных мыслях.       О, особенно в них. Всё её нутро твердит: — яростно и громко — «не нужно затевать того, что в конце концов причинит боль». Был лишь один способ избежать всего этого — приготовиться к страданиям и трагедии, которые будут преследовать ее оставшуюся жизнь.       Ведьмак ведь только и делал, что брал. Старался оскорбить или унизить лишний раз. И потом совершал странные, такие до смеха противоречивые поступки: будто сам был в них не уверен. Наверное он тоже путается во всем этом.       Цири решает выкинуть всякий бред из головы. Думает, что это наваждение или остаточная магия этих мест скользит в ней. Уверяет себя, что такое быстро проходит и скоро они с Геральтом уберутся отсюда.       А на следующее утро, вопреки всем своим ночным мантрам, едва поймав ускользающий взгляд Эскеля, вспыхивает с такой силой, что ногти, скребущие нежную кожу ладоней, дырявят ее до крови.       Но реальный ужас состоит в том, что ведьмак все понимает.       Быстро отворачивается, толкает разбушевавшегося Ламберта в плечо и делает вид, что в крепости никогда не существовало никаких царственных особ. Будто бы не он прошлой ночью ласкал ее губы до предела, да так, что вместо сна чудилась лишь сладостная боль во всех мышцах.

***

      Цири плетется по коридорам, устало позевывая в руку. Сегодня они с Весемиром изучали некоторые истории этой долины. А ещё, что ей очень повезло, раз она оказалась в школе волка. — Эскель… — Он прав, Геральт.       Она дёргается, тут же прижимаясь к стене. Голоса Трисс и Геральта раздаются совсем рядом, — одну руку протяни. А ещё там Эскель. И сердце заходится в испуганном стуке, хотя разумом понятно: он не станет распространяться о случившемся Геральту. Магичка ещё могла быть втянутой в водоворот последних событий, но не Геральт.       — Трисс, — вздыхает Геральт, будто требование оппонентов ожидает от него невозможного. — Цири только привыкла к Каэр Морхану. Ей здесь нравится. Неужели так необходимо увозить её прямо сейчас? Нильфгаард идёт по следам, и мы до сих пор не выяснили, зачем она им нужна. Только ли из-за старшей крови? Эскель, ну хоть ты…       Цири молча сглатывает тягучую слюну, а потом хочет выпрыгнуть на свет. Чтобы этот ведьмак сказал свои: «да, Геральт, увези ее немедленно, как же она раздражает», прямо ей в лицо.       — Увези ее, Геральт. Так будет лучше. Ты же сам видишь, что ей здесь не место.       У Эскеля холодный, до жути надменный и сердитый голос. Если бы не действительно серьезная ситуация, Геральт бы наверняка заметил — что-то не так.       — Я поговорю с ней после ужина.       Цири исчезает из коридора так быстро, словно по следам идут десять тысяч нильфаардцев разом.       И лучше бы это были они.

***

      Стоило встретить Геральта, как того желала бабушка и предназначение, в голове зазвенела слишком робкая мысль: все будет хорошо, мы в безопасности, можно чуточку расслабиться и побыть ребенком ещё немного. Сейчас же все эти фантазии смывает волной жгучей обиды.       Она ощущалась остро, будто в глотку и пищевод толкают отростки красного перца без остановки или передышки.       А ещё, все ощущается так, будто… Это… совсем ей не по плечу. Было бы легче просто обвинить их в предательстве и сокрытии тайн, ненавидеть и презирать одним только взглядом.             Совсем не по плечу.       Она ложится на снег, укутываясь в полушубок, и закатное небо ведёт от слез, скопившихся в глазах.       Куда бы она не убежала, плен черного рыцаря всегда догоняет в разных обличиях.

***

      — Цири.       Голос Геральта наполнен странной тоской и неуверенностью. Как же ему не хочется покидать свой дом в разгар зимы, когда братья здесь.       Как же ей не хочется делать этого же.       — Я знаю, Геральт. Мне здесь не место. Куда мы направимся?       Было бы неплохо облегчить ему задачу и избежать долгих уговоров. Кто она такая, чтобы ее уговаривать? Последний раз это был Дара, и она не послушалась. Не осталась в лесах дриад, не испила из источника, который навсегда бы заткнул глубокую рану, сочащуюся кровью и поздними сожалениями.       — В храм Мелитэле. Тебе там будет хорошо.       Цири хочет издевательски поклониться и поблагодарить за то, что Геральт изо всех сил старается выполнить свое Предназначение. Но было бы лучше, оставь он ее здесь. В холоде и мраке. Чтобы душа навечно замёрзла и перестала тешить себя ложными надеждами.       — Ты говорила с Эскелем?       — Причем здесь Эскель?       Княжна кидает это резко и гневно, не желая признавать поражение. И мириться со своим унижением от рук жуткого мутанта. Она больше не хочет позволять себе быть слабой в его присутствии.       Геральт не выглядит особо удивлённым:       — Ты знаешь про отъезд. Эскель тоже. Он рассказал тебе, ведь так? Причем, судя по тону, ваша перебранка прошла в воинственном духе. Не принимай его слова близко к сердцу.       Цири хочет усмехнуться единственному оставшемуся человеку, кто искренне переживает за нее, чтобы тот пошел и избил своего друга до полусмерти. Чтобы она видела, как по лицу Эскеля стекает кровь, точно так же, как истекает ее сердце. И пусть это будет для нее также смешно, каким весёлым представлением были для него и ее чувства.       Вот это была бы потеха.       — Я его ненавижу, — вместо всего придуманного, отвечает она. — Не могу его больше видеть, Геральт. Не могу.       Ведьмак понимающе кивает, успокаивающе сжимая ее плечи. Слов у него не находится.

***

      Цири собирается выйти на свой последний завтрак в крепости, чтобы увидеть улыбку Койона и запомнить самые бранные истории Ламберта. Будет ли кого дразнить в храме? Найдутся ли там такие же потерянные дети?       Геральт уже забрал небольшую сумку с пожитками, ожидая ее за столом.       Каждый шаг навстречу отдается ей меж ребер. Она думает, что легче идти на казнь, чем предстать перед глазами всем Каэр Морхеном.       А ещё, княжна точно уверена, что не обязательно оказаться посреди моря, чтобы осознать, что сейчас утонешь.       — Цири, — Трисс приветственно машет рукой, подзывая присесть рядом.       Геральт сидит напротив магички, невозмутимо переговариваясь с Весемиром. Это кажется таким обыденным, что чувство угрозы притупляется.       Она садится рядом с женщиной, едва озаряя зал своей натянутой улыбкой.       — Эскель и Ламберт проводят вас до границы Темерии, — говорит Весемир, а внутри все опять вспыхивает.       Насмешка судьбы слишком явная, чтобы пропустить мимо себя.       Ведьмак не говорит — Ламберт и Койон, — два неразлучника, с которыми путь прошел бы на парочку позиций веселее. Возможно, это помогло бы вытеснить саднящую боль в грудине.       Но Весемир точно не ошибся. Эскель будет ее провожатым до самых границ Темерии.       Вот бы рвануть сейчас прочь, подобрав полы полушубка, и бежать без остановки до самого храма. Не оглядываясь.       — Так будет безопаснее.       Геральт соглашается со всем, будто не замечая ее широко распахнутых глаз, которые, того и гляди, выпадут из орбит.       Только Трисс успокаивающе кладет ладонь на подрагивающую руку. Странно, княжна и не замечает, как дрожь распространяется по всему телу.

***

      Геральт подсаживает ее на Плотву, настраиваясь на неторопливый шаг. Словно у них прогулка выходного дня, а не срочная тайная перебежка.       Цири никогда не поймет Ведьмаков.       Ламберт подъезжает близко, собираясь развлекать их всю поездку, но ей ни черта не весело. Потому что за его плечом маячит Эскель, с такой кислой физиономией, что проще бы ему ещё раз схватиться с лешим, а не строить из себя охранителя ее высочества.       — Эх, и кто следующей зимой приведет в крепость весь бордель, если ты подохнешь со своей хмурой рожей?       Цири вздрагивает, напрягая бедра, и Плотва недовольно фыркает. Слова Ламберта трогают какие-то слишком глубокие мыслеобразы: Эскель бросается в бой с безумным бесстрашием, только бы больше не видеть ее; его хватают нильфгаардцы, которые уже знают, как княжна связана с Ведьмаками, и пытают до последнего вздоха.       — Ламберт, — у Геральта предупреждающий тон, а ведь это только начало поездки.

***

      Стоит им остаться вдвоем, — совсем ненадолго, чисто случайно и (она никогда себе не признается) благодаря ее молитвам, — как Цири решает, что больше не хочет делить мысли сама с собой.       — Ты решил избавиться от меня только из-за того поцелуя? Мог бы просто забыть, а не заставлять Геральта покидать свой дом.       У нее голос — холоднее ледников. Только по щекам, если не кажется, бегут слезы. А может это капли дождя, который собирался ещё пару часов назад. Цири хочет выяснить: облизывает верхнюю губу и проигрывает сама себе — дождь не может быть таким солёным.       — Мы не будем об этом разговаривать.       Проходит достаточно времени, чтобы он соизволил ответить. По голосу не понять: то ли злость, то ли безразличие.       Ей и не хочется понимать, только узнать ответ на вопрос. Зачем же все было так неописуемо? Чтобы сделать больно или указать на место, которое она незаслуженно заняла? Место в стане Ведьмаков.       Цири знает, что даже ответь Эскель сейчас, это будет более волнующе, чем она могла себе представить в самых страшных снах. И, скорее всего, разобьёт её маленькое, хрупкое и мечтательное сердце. Может разбиться то, что уже вдребезги?       — Хорошо, давай не будем, — хочется сказать о многом, но слова застревают в горле колющим лезвием. И вместо желаемого, того, о чем рвется душа, она говорит: — Будь осторожен, когда вернёшься к работе. Трисс говорила, что рана, оставленная лешим, не заживёт до конца.       Геральт и Ламберт выходят из леса, бросая кучи хвороста для поддержания костра.       Цири поднимает голову, успев стереть нежелательные для зрителей слезы, и ловит действительно волчий взгляд. Тот, что будет преследовать ее вечно.       

***

      Они достигают границы за пару дней, и эти дни она держится ближе к Геральту. Ламберт пытается разговорить всех и каждого, но быстро сдается, не видя энтузиазма.       Геральт крепко обнимает каждого из братьев, не желая скрывать своего нежелания прощаться.       Цири опять чувствует себя лишней. Такое было пару раз: в первые минуты Каэр Морхена и после перебранок с Эскелем.       — Будь осторожен, дружище, — хмурится Ламберт, переводя такой же обеспокоенный взгляд на княжну. — И ты, принцесса. Не давайте друг друга в обиду, ты теперь тоже своего рода ведьмак.       Цири выдавливает улыбку, не желая принимать последствия расставания. Это было бы наилучшим решением: с глаз долой, из сердца вон. Но как же не хочется.       — Я буду скучать, — отвечает она, не обращаясь к кому-то конкретно. Геральт и Ламберт навряд ли заметят подтекст, зная про их с Эскелем особую «любовь», но это то и даёт повод хмыкнуть. Потому что она действительно желает, чтобы слова были отправлены только Ламберту.       — Мы тоже, княжна, — рыжеволосый треплет ее по волосам, в конце дёргая за кончик косы, а потом уходит к лошади.       У Эскеля слишком тяжёлый взгляд. Она уже и так считает, сколько ночей каждый из его взглядов будет навещать ее вопреки желанию.       Цири не думает, что выдержит ещё один.       — Всего наилучшего, — она возвращает ему ледяной тон, которым была одарена ранее и который хранила в себе каждую секунду. — Надеюсь, ты запомнил, как следует бороться с лешими.       Геральт закатывает глаза, но не отчитывает за маленькую шалость. Ламберт раскатисто смеётся, наверняка он будет припоминать это всю обратную поездку.       Эскель не произносит ни звука, только не сводит потемневших глаз. И это бьёт ниже пояса.       — Геральт, поехали, — шепчет она, дёргая ведьмака за рукав.       Только бы не зарыдать и не показать, как же тяжело даётся буквально каждый вздох.       Геральт садится позади, приобнимая за талию. Вот бы уткнуться ему в грудь и прореветь всю жизнь.       Они смотрят вслед ещё долго, пока Плотва не переходит на галоп, будто чувствуя желание княжны убраться от этой проклятой границы.       Цири не оглядывается.