Я сидел у окна, за окном осина, я любил немногих, однако сильно...

      

      6.              Вера остановилась перед большими деревянными дверьми, поежилась от подвального холода и сильнее укуталась в свою черную школьную мантию, пытаясь спрятать руки в ткани – чтобы холод не так сильно кусал за нежную кожу.       Проблема заключалась в том, что основная часть здания находилась в пещере под Красной Площадью и до школы просто не могли дойти волшебные лучи солнца, а заклинание, поддерживающее нормальную температуру, нужно было обновлять каждый час и оно не могло охватить такое большое пространство. Отопление было очень старым, кажется, его прокладывали еще при том пресловутом Петре Первом и за столько лет оно значительно испортилось, поэтому все коридоры были холодными, темными и промозглыми. Стены местами потрескавшиеся, местами покрытые плесенью, будто плакали, по ним все время стекали небольшие капли чистой, святой, как принято считать, воды. И все это создавало особый шарм. Ауру. Запах волшебства что ли.       – Волконская!       Прямо за спиной возник Иван Петрович Шиншин – декан ее направления.       – И чего ты здесь стоишь? – как всегда грубо спросил он. – Первый день после госпиталя. Опаздываешь на завтрак. Еще и стоишь как истукан, гипнотизируешь дверь. Она сама не откроется – ее нужно потянуть за ручку.       Декан открыл дверь и вошел в столовую, больше не обращая внимание на Веру. Студенты любили Ивана Петровича, но он был своеобразным и очень часто грубым.       Прямо напротив громадных украшенных резьбой дверей висела во всю стену картина Карла Брюллова «Последний день Помпеи».       В детстве, когда Вера только поступила в Колдовстворец, она часто засматривалась на эту картину во время завтраков: на испуганных людей, пытающихся спрятаться, и на пламя, которое на полотне навсегда замерло, так и не достигнув своей цели, но в жизни уничтожило все, что находилось у него на пути. Вера много думала о том, каково это, знать, что скоро умрешь, а потом закрывала глаза, открывала их и начинала поглощать манную кашу: Помпея уже давно не существует, зато существуют преподаватели, куча уроков и домашнее задании, в количестве которого можно было закопаться.       Вот и сейчас, спустя десять лет с того раза, как Волконская впервые замерла в дверях, она остановилась, внимательно рассматривая картину и отдавая своеобразную дань уважения искусству, и направилась к самому концу дубового стола, что окутывал комнату по ее периметру своими нескончаемыми деревянными конечностями. Отодвинув стул, она села между Димой и Катей и заметила, как огонек свечи на трехруком золотом подсвечники дрогнул от созданных ею колебаний воздуха.       – Доброе утро, – прошептала шатенка, скидывая кожаную сумку на пол и окидывая всевозможными яства своим внимательным взглядом: что бы ей хотелось съесть? Ничего? Возможно.       – Утро без водки, как паспорт без фотки, – отсалютовав ей граненым бокалом с позолотой, в котором был отнюдь не алкоголь, откликнулся Шаляпин и закинул свою правую руку ей на плечо, слегка приобнимая.       – Тебе бы только пить.       Катя что-то пробурчала, не поднимая головы от учебника, и погрузилась в чтение.       За угловым столом сидели преподаватели, вот человек, который профессионально трахал всем мозг своей, точнее их, историей, – Петр Максимович Адлерберг, всегда путающий историю с историей Магии и заставляющий весь курс сотрясаться от смеха после его «Э, да? Ну, так… так… э…», когда какая-нибудь до ужаса правильная блондинка (например, Катя) поднимает руку и говорит, что «а у нас, вообще-то, по расписанию другое стоит». На завтраке он всегда спорил с Людмилой Петровной Левашовой, принуждающей всех вызубривать наизусть, как Отче Наш, законы магической России. Спорили они из-за политики коммунистов, на обеде затрагивали темы устройства польского государства, а на ужине перекидывались если не Америку, то точно на Европу. Заканчивалось все примерно одинаково: ведьма, уже преклонного возраста, неизменно носящую зеленую остроугольную шляпу, вскакивала со своего места и выливала на Петра Максимовича свой компот из смородины, яблок и шиповника, а он, улыбающийся до боли в щеках и не спешивший вытирать стекающую по его большой седой бороде жидкость, наверняка шептал: «любит».       Таисия Дмитриевна Галахова закатывала глаза и продолжала раскладывать карты Таро своим соседям, которые все время менялись, желая таким образом уменьшить губительное влияние женщины, постоянно предсказывающей кому-нибудь свадьбу, рождение десятерых детей, туберкулез или чирей, один, но большой и на все лицо; она была профессионалом в разных обрядах, Вера как-то слышала, что всех своих мужей, с которыми она до сих пор жила – очередная Лиля Брик – она приворожила. Сегодня рядом с ней сидел Алексей Алексеевич Романдовский, внимательно впитывавший всеми органами чувств историю о том, что сегодня в пятом часу у него на заднице выскочит прыщ, и пытался запихнуть в чашку своей коллеги какой-нибудь успокоительной травы; по школе он всегда таскался со своим волшебным мешочком, из которого на уроках что-то выуживал и начинал курить, задымляя этой херней весь кабинет, Вера думала, что это была марихуана и считала, что он все время обдолбан; профессор Травничества – весьма впечатлительная натура – выполнял все поручения Галаховой, которые вроде бы помогут ему когда-нибудь избежать участи быть повешенным; вскакивая из-за стола, он убегал в свои покои, что-то шепча под нос и порой отказывался выходить за переделы комнаты весь день, отменяя занятия, потому что ему сегодня просто обязательно должен упасть кирпич на голову и раскроить ее пополам. Таисия Дмитриевна после этого радостно и как-то стервозно улыбалась, хмыкала и только потом начинала есть. Начало дня не задалось, если ты не сделал пакость, да, профессор Ворожбы? Казалось, что Алексея Алексеевича не смущало ни то, что она гадала вовсе на него несмотря, а строя глазки их директору, ни то, что она вовсе не преподаватель Предсказаний, ни то, что все ее слова были нелепы и из разряда: Николай Первый воскреснет, декабристы совершат переворот, Гитлер станцует лезгинку на могиле Сталина, а на вас нападет Ленин, выкрикивая что-то по типу «вы предали Советский Союз, мерзкий червяк!». Романдовский сразу начинал ссутулиться, уменьшаясь раза в три, и шептать: «чушь какая-то, Владимир Ильич должен знать, что я не предавал никогда нашу страну и совершенно не собирался этого делать».       Ровно тогда, когда преподаватель Травничества выбегал из столовой с твердым намерением связаться с вождем, в дверях появлялся молодой Николай Алексеевич, неизменно тащащий за собой новый огромный телескоп.       Собственно, за такие перлы преподавателей Вера и чувствовала себя здесь, как дома, любила по-своему каждого из даже, когда желала в шутку им сдохнуть. Только вот, переводя взгляд на следующего члена учительского состава, она натыкалась на черную ауру, окружавшего каждого, кто сидел справа от доброго старичка с загадочной улыбкой – их директора, потому что дальше шли те, кто так или иначе был связан с изучением темной магии.       Профессор Алхимии, средних лет мужчина с пепельными волосами, Елисей Ильич Неклюдов всюду носил только свои вилку, ложку, чашку и тарелку: он был до ужаса параноидальным хреном, но то, что ты параноик, вовсе не означает, что за тобой не следят. Ходили слухи, что до того, как он стал работать в школе, он работал на саму императорскую семью, помогая единственному Великому Князю поддерживать жизнь.       Прохор Игнатьевич Фомин был настоящим специалистом в работе с темными артефактами, и всегда разбавлял скучные лекции яркими примерами, как кто-то, прикоснувшись к той или иной вещице, захлебывался собственной кровью.       Но самым главным за столом был Он. Тот, кто заставлял замолкнуть каждого, что-то бубнящего, одним лишь взглядом. Иван Петрович Шиншин. Тот, кто никогда не улыбался, а только хмыкал, закрывая глаза на их очередные шалости и нарушения правил. Тот, кто раз за разом бубнил: «Все вы будете гнить в Крестах». Волконская верила на слово, проверять особо не хотелось, ей, как и ему, была дорога жизнь. Поправляя свою идеально выглаженную черную мантию из толстого атласа, он кидал свой пронзительный взгляд на них, и, разворачиваясь на пятках, удалялся. Вера могла покляться на крови, что видела в его пугающе белых глаза тьму и отражение смерти, которая забавно подмигивала и разражалась диким безумным хохотом, Вера вздрагивала, заправляла волосы за ухо и отворачивалась. Этот человек, с упоеньем служил своему делу, и на каждом занятии, каждый день девять месяцев подряд вот уже три года, вдалбливал в их пустые, как сам говорил, головы формулировки заклинаний и правильные движения палочки. Его боялись. Боже, как же они его боялись. Он пугал их, не осознавая, что тем самым вызывал лишь интерес и подражание. Это было что-то слепое, ненормальное, как поклонение давно сошедшему с ума и неконтролирующему себя человеку, или Богу. Именно последним он и был. Богом. Свирепым, злопамятным, сильным божеством, дань уважения которому отдавалась тишиной, что давила на всех учеников, как Эверест давит на этот мир; они слышали дыхание друг друга, нет, не только друг друга, но и тех, кто сидел в самом конце аудитории, слышали стук его небольших каблуков его лакированных ботинок и, отпуская свои проблемы, заходя в кабинет, слушали тихий, спокойный, низкий голос с хрипотцой, слушали и теряли связь с реальностью. Он был всего лишь их деканом и тем, кто делал из них настоящих солдатов, настоящих, сильных, свирепых, не отступающих от задуманного солдатов из пятнадцати парней и двух девчонок, которые через восемь месяцев покинут стены его кабинета и выйдут мир.       Для того, чтобы делать что-то великое.       – Как это странно, да? Понимать, что это последний год, а дальше… жизнь…       – Боже, ты отвлеклась от чтения учебника! – беззлобно подколола подругу Вера.       Она посмотрела на Катерину Литовскую, отвлекаясь от размышлений про преподавателей, и улыбнулась. Катя была красивой, такой, какой и должна быть Княжеская дочь: утонченной, яркой, как солнце, звонкой и доброй, светлой. Волконская так и не поняла, почему ее подруга выбрала этот заранее ставший не ее факультет, потому что Катя другая, Кате надо было на Науку, туда, где она бы изучала травы, магических животных и медицинскую магию, туда, где она бы была своей, настоящей. Кате не место среди них, потому что Катя -милая, прелестная, уже решившая, что всю свою жизнь она будет дарить счастье окружающим; Вера завидовала подруге, потому что та уже все для себя выяснила, для нее это так просто: закончить школу, выйти замуж за Петю, читать по вечерам ему книги, а утром собирать на очередной съезд партии, это Катино, рожать детей, ходить по магазинам, в филармонию, играть каждый день на фортепьяно концерты Чуковского или Шопена, выбирать занавески или мебель по сотому разу за последний месяц; Вера завидовала подруге, потому что сама еще ничего не поняла и не ответила на вопрос: а зачем ей жить? Катя будет жить для мужа, детей, потом внуков, может даже правнуков, для походов в театры и оперы, для чтения новых рассказов, для выставок пейзажистов, для поездок по Парижу и Ницце, для обычного женского счастья. А для чего жить Вере?       – Думаю, что сейчас нам нужно переживать из-за нового дуэлиста, а не из-за того, что будет когда-то, если мы до этого когда-то доживем, потому что чует моя душенька, этот неуравновешенный психопат еще хуже Шиншина, – откликнулся Дима, подталкивая к Вере тарелку с оладьямию. – Ради Бога, ешь! Я не побегу тебе на кухню за блинами.       – Не ты, так кто-нибудь другой, – беззаботно произнесла Волконская, расплываясь в стервозной улыбке и стреляя глазками на Князя Александра Болховского, что сидел около преподавательского стола и рассказывал своим друзьям о том, как он проведет новогодние каникулы в очередном поместье своего очередного двоюродного дяди в Ялте.       Шаляпин, заметив действия подруги, резко отвернулся, и Вера громко и заразительно про себя рассмеялась. Бедный, бедный Дима. Незаменимых не существует, пора бы уже уяснить. Только вот не хочется проверять это на себе, да, Вера Николаевна? На других можно, а на себе страшно и, кажется, больно.       – Ну, вот пусть он и бегает теперь.       – Так что там с дуэлистом? – желая перевести тему и не замечать укорительного взгляда Кати, спросила Вера. – Катя мне что-то говорила, когда приходила ко мне в госпиталь, теперь вы. Такое ощущение, что он – единственная тема сегодня в Колдовстворце.       – Говорят, – тихо начала она, будто боясь, что кто-то может их подслушать, – что он сидел в тюрьме.       – Правда? – натянуто хохотнула Волконская.       – А я-то думаю, чего он такой нервный, – громко воскликнул Дима, тут же получая удар в бок от Кати, что, схватив ложку со стола, перегнулась через шатенку, и ткнула ею куда-то под ребра друга.       – Ау…       – Это вообще не штуки! Все газеты только об этом и пишут. В Петропавловке, говорят… – продолжила рыжая.       – Логичнее было бы сидеть в Крестах, – отреагировала Вера.       Катя насупилась.       – Что читала, то и говорю.       – Какие еще есть к нему претензии, кроме того, что якобы сидел в тюрьме?       – Ты пролежала в медпункте целых три дня. За это время мы! получили пизды от декана. Ведь он рассчитывал на нашу победу! – Катя начала загибать пальцы. – окунулись с головой в учебный процесс, пока ты лежала на кровати и грелась на солнышке, и побывали на одной дуэльной практике. И мне не понравилось! – поднимая руки вверх, будто защищаясь от подруги, закончила свой монолог Литовская, закрывая учебник и убирая его в белую сумку, обшитую дорогими камнями. – Он какой-то ебанутый. Начал за здравие: «расскажите, что вы проходили в прошлом году», а закончил за упокой: «какие вы убогие, даже палочку держать нормально не умеете». Так еще и сказал, что мы будем отжиматься. Отжиматься, Вера, ты слышишь?! А еще…Он говорил про…       – Ладно, – примирительно начала Волконская, анализируя состояние подруги, – Ты что думаешь по его поводу? – обратилась она к Шаляпину.       – Я думаю, что ебнутый чувак. Но, кажется, Шиншин к нему хорошо относится. Значит, Долохов толковый и мы сможем у него чему-то научиться. Никто не знает, что нас ждет за пределами этого места. Главное, чтобы он того, не был из этих… – поднимая глаза к потолку, произнес Дима. Вера проследила за его взглядом и непонимающе уставилась на друга. Одним из кого? Из богов? Над ними сейчас тонны камня и Красная площадь, кого он, черт побери, имел ввиду? А Шаляпин обернулся, наклонился к девчонкам и, наконец осмелившись, прошептал, – Одним из гриндевальдовских.       Куда исчезла твоя бравада, Дима?       Она могла поставить на карту все свое наследство и выиграть, если бы какие-нибудь любители таких игр решили предугадать поведение Кати после имени Грин-де-вальд. Вера томно улыбнулась бы, поправила свое дорогущее красное платье, закурила сигарету и сказала: «Она упадет, если под ней не будет стула». В прочем, стул был, так что рыжая не упала, но как-то жалобно пискнула и отвернулась в сторону, желая, чтобы ее лицо закрыли густые длинные волосы. Волконская отреагировала по-другому, точнее, вообще никак. Она так хотела начать это утро нормально, но своим же любопытством все испортила. Как пережить перемены, если боишься их? Это была главная задача ее жизни, которую она с успехом решила, хоть и поступала как трус. Просто делай вид, что ничего не происходит. Вот и сейчас, Вера, совершенно не зная, куда жизнь ее приведет потом и в каком бы нервном и безумном хохоте была, если бы ей это стало известно, просто сделала вид, что не услышала друга.       Отодвигая стул и прикладывая все свои усилия, она поднялась из-за стола, подхватила с пола черную сумку и, положив руку на плечо подруги, кивнула на выход. Катя запихнула в рот еще одно пирожное, потом ласково улыбнулась Диме и последовала вслед за Волконской. Григория Долохова на завтраке не было, и все самое интересное только начиналось.       – Эй, девчонки! Вы куда?       – Секретничать! – в унисон ответили они.              – Как дела у Пети? – спросила Вера.       – Его вызвали на работу. Секретарь его отдела партии телеграфировал ему, и он уехал.       Шатенка обернулась на подругу, что-то прокручивая у себя в голове, но быстро отвернулась, оставляя ее слова без ответа, и направилась по темному, освещенному большими факелами коридору вверх. Девушки порой попадали ногами в лужи и зло матерились себе под нос, чувствуя, как носки в ботинках намокали. Стены жалобно плакали, обливая золото, которым были нарисованы разные картины и сюжеты из былин, святыми слезами, и если в начале это восхищало, заставляя чувствовать какой-то благоговейный трепет в душе, то сейчас безумно злило.       – Пойдем к Северяку?       Скорее утверждала, чем спрашивала Волконская.       В Колдовстворце было много потаенных мест, до некоторых из которых еще ни разу не добрались студенты – прятаться можно было где угодно, найти тебя будет сложно – но только одно из этих мест влекло всех.       Навстречу неслись первоклассники, сбивая друг друга с ног, за ними, уже медленнее, бежали третьеклассники, а десятиклассники, даже если бы им сказали, что они горят, закрылись бы в своих спальнях и продолжили бы спать, или шли бы так медленно, что даже черепахи, живущие в кабинете преподавателя Зверей, обогнали бы их. К сожалению, такова траектория их жизни: приезжаешь в семь лет полный энтузиазма и какого-то странного желания, а уезжаешь не выспавшийся, озлобленный на окружающих и спокойный до такой степени, что даже пульс покойника бы позавидовал. Вот они свернули налево и, пройдя мимо второклассников, что валялись большой гурьбой у подножий лестницы, явно спешивших на уже заканчивающийся завтрак, начали подниматься вверх. Да, лестницы у них были коварны. Они в миг превращались в горки и спускали учеников с такой скоростью, с какой камнепад начинается в горах. К ним нужно было просто привыкнуть, начать чувствовать их настроение и уметь разговаривать. Колдовстворец был живой, не меньше, чем они все.       Комнатка чуть больше, чем метр на метр, постепенно наполнялась дымом, который переливался, попадая под солнечные лучи, проникающие сквозь запачканное, покрытое пылью двухстворчатое окно. Вера сидела на подоконнике, поджав под себя ноги и закинув голову вверх, и медленно вдыхала в себя никотин, чувствуя, как горло постепенно начинают скрести кошки. На зубах, на языке оставалась горечь, а время переставало так ощутимо протекать мимо нее. Руки затряслись, зрение перестало фокусироваться, и Вера подумала, что иногда стоит лежать в медпункте несколько лет, чтобы потом курить как в первый раз.       – Так, что на самом деле с Петей? Куда его вызвали?       Катя сидела на каменном холодном полу, опираясь спиной об стену, на которой висела картина какого-то неизвестного художника: нимфа что-то танцевала, сбрасывая свою тонкую, почти прозрачную шаль и вдруг убегала за кусты. Катя улыбалась, смотря на произведение искусства, и Вера, затянувшись, подумала, что подруге нужно быть нарисованной в амплуа лесного божества.       – Не знаю, – раздраженно пожала плечами блондинка. – Секретарь его вызвал. Значит, что-то срочное.       – Врешь.       Катя отвернулась, и Вера не могла заглянуть в ее глаза, чтобы увидеть в них правду.       – Не хочешь говорить, не говори. Только с каких пор у нас появились секреты друг от друга?       Судьба любит над нами издеваться, а потом хохотать. Человек строит планы – расскажи о своих планах Богу – пытается чего-то добиться и недобиться, и кажется, что все работает именно так, как он построил у себя в голове, но в один момент все рушится, бах, щелчок, и вот он, слышится хохот судьбы – происходит ровно то, чего ты всеми силами пытался избежать. Но на самом деле, своими же поступками ты это что-то и приближал к себе. Самая любимая шутка судьбы. Привыкайте.       Вера была уверена в том, что судьба сейчас хохотала и над ними. В этой пыльной комнатушке сидели две представительницы княжеских родов.       Быть частью таких семей значит больше, чем носить титул, красиво одеваться и посещать светские вечера. Быть частью такой семьи – значит хранить верность Императорской семье и церкви, это значит быть примером сдержанности, хладнокровности и рассудительности, это значит следовать традициям, продолжать их и нетерпеть перемены.       И вот они, две представительницы княжеских родов, сидели здесь. Одна любила коммуниста и явно перестала быть примером сдержанности во время семейных скандалов, вторая провела все лето в КГБ и месяц назад смотрела, как ее брата уводили в Кресты после обвинения в содействии Грин-де-Вальду.       Уже сейчас они были позором – пусть и неявным – своих семей. Но этот факт их совершенно не сближал.       Вера развернулась, перемещаясь с одного края подоконника на другое и сильнее открывая форточку, чтобы не пропахнуть сигаретами, которые она стащила из папиного ящика практически перед отъездом. Шатенка затянулась и заговорила:       – Интересно, чего они добиваются?       – Кто? – тут же оживилась блондинка.       – Коммунисты. Просвети меня, ты же всяко ближе к ним.       – Перестань. Даже думать не хочу о том, чтобы сделала моя мама, если бы услышала твои слова. Я ходила все каникулы по лезвию ножа.       – Ни у тебя одной были паршивые каникулы.       Когда народ кормят подачками, он терпит. Но любому терпению приходит конец. Весь девятнадцатый век требовал перемен, просто кричал об этом – но власть упорно не слышала, отворачивалась, когда кричали ей в рожу, закрывала глаза. В начале двадцатого века она за это поплатилась.       Революция захватила Россию, как чума истребляла целые города. Шанса не быть перемолотом ею практически не было. Не было шанса остаться в стороне: хочешь или нет, необходимо делать выбор – либо да, либо нет – либо жизнь, либо виселица. И только Магическая Россия отодвигала эти последствия перемен, как могла. Единственная, она продолжала держаться на своих традициях, правилах и устоях. Ничего нового, ничего чужого. В их жизнях так и не пахнет этим всеобщим равенством и братством, этой идеальной до блевоты жизнью. Здесь как были князья, так и оставались, со своими шикарными домами, заполненными до полна сейфами, дорогими украшениям, со своей спесивостью, величием, гордостью.       – Единственный их шанс протащить какие-то изменения – проползти во власть. А это можно сделать с помощью голосов в нашем парламенте. Если они заполнят парламент хотя бы на двадцать пять процентов своими, считай, у них все шансы что-то сделать с этим со всем. Они хотят продавить Министра.       – Ни черта у них не получится, – запрокидывая голову вверх и выдыхая дым, произнесла Вера, закрыв глаза.       Они все это знали. Их Министр был похож на больного – душевнобольного – глубоко пожилого человека, который боялся даже дуновения ветерка. А вдруг это меня простудит. Он был параноидальным, неверующим никому и всех подозревающим стариком с кредом – никаких изменений.       Катя вскинулась:       – И что? Ни у кого теперь не получится что-то изменить?       – Ну, почему же? Получится. У настоящего, сильного волшебника. Но не у коммунистов.       – И кого же ты подразумеваешь под настоящим и сильным волшебником?       Волконская повернула голову к подруге и без тени улыбки посмотрела на нее своим тяжелым взглядом.       – Ты действительно хочешь услышать мой ответ?       Повисшую тишину разрушил звук колокола.       Шатенка совершенно спокойно спрыгнула с подоконника, стянула юбку, чтобы она не задиралась, схватила сумку и повернулась к блондинке:       – Какой у нас сейчас урок?       Литовская в один момент побледнела, и Вера почувствовала, как становится тяжело дышать даже с открыт практически настежь окном.       – Вера, да у нас же практика по дуэлям. У Долохова.       Вдвоем они моментально сорвались с места и побежали по длинным школьным коридорам.              7.       

-Вы не особенно боитесь.

      

-Вы не особо пугаете.

             Они опоздали. Мелодия колокола, проникая сквозь стены и камень, разлетелась по всему Колдовстворцу, заставляя каждого с придыханием остановиться и ждать чего-то страшного или, наоборот, смешного, а они только бежали по уже пустым коридорам, спускаясь от Северяка и, уже не боясь, попадая ботинками в лужи, спешили. Первый урок вторника. Дуэли. Новый преподаватель, который появился по среди учебного года из ниоткуда, но пока не исчез в никуда, преподаватель, который заставил каждого разговаривать о нем, предмет, который они так любили, и время, которое никогда не останавливалось, и вот сейчас секунды, задорно смесь, пробегали, протекали свозь их пальцы.       Вера, запыхавшись, остановилась около тяжелых темных дверей, надеясь лишь на то, что он забыл, опоздал, просто не пришел. Катя чуть не влетела в спину шатенки, но уперлась руками в стену.       Вера не была трусихой. Никогда. Но сейчас страшно было даже ей. Сжимая тонкими пальцами без маникюра кожаную лямку сумки, она толкает дверь и замирает в проходе. Катя маячит за ее спиной, выглядывай из-под плеча.       В классе тишина – скрип двери слышно на всем этаже. Парни моментально оборачиваются на них и как-то конфузно улыбаются. На спине, когда они вдвоем уже переступили аккуратно порог класса, чувствуется взгляд Димы, который как обычно, сидел за партой в самом конце помещения около окна, не пропускающего ни капельку солнечного света. Но Вера чувствовала жжение где-то в районе грудного позвоночника. Взгляд был не один. Катя выдыхает. Вера нет. Она чувствует, что что-то не так. Словно весь мир стал настолько пошлым, что в этой пошлости трудно разобраться и понять происходящее. Спину кто-то буравит взглядом, и Вера чувствует, что она горит. Дима давно не смотрит, ребята, обычно такие большие, взрослые и сильные, превратились в каких-то детей. И только Катя с Верой не вливаются в этот общий поток. Значит, что-то произошло.       Терпение. Все рано или поздно встает на свои места.       – Если вы считаете, что зарекомендовать себя с лучшей стороны – это значит не появляться на мои уроки, а потом приходить, опаздывая на десять минут, то вы, Волконская, явно где-то ошибаетесь.       Вот и сейчас. Все стало на свои места. Рядом раздается звук шагов, и Вера уже хочет провалиться сквозь землю, потому что в воздухе дребезжит, трескается и разлетается на тысячи осколков ненависть, с которой некто произнес свои слова. Вера закрывает глаза. Ей, пережившей так много и попадавшей в такое количество разных ситуаций, ей, напуганной, но непуганой, даже как-то странно ощущать дрожь в руках, что держат ручку сумку и палочку, но… она дрожит. Дрожит и молиться, чтобы этого не было видно. Катя где-то рядом с испугом вскрикивает, и Волконская только раздраженно смотрит на нее. Рядом раздаются звуки уверенных шагов. Некто обходит их слева. Сначала появляется тень, потом кусочек темно-бардовой мантии, потом в нос ударяет запах пшеницы, сигарет и дорогого одеколона, а после появляется и он сам. Глыбой проходит мимо, не нависая, нет, просто мимо… просто рядом… просто слишком близко. Проходит, и Вера чувствует, ощущает, ненависть и брезгливость, с которой ее окидывают взглядом. Класс молчит, понуро опустив голову, и Вера хочет на них крикнуть, да что же с вами произошло. Но значит, что-то произошло.       – От вас несет сигаретами, – раздается над ухом низкий голос с хрипотцой, и Волконская хмыкает. – Если вы думаете, что это поможет вам победить соперника, то вы ошибаетесь. Ему все равно, чем вы воняете.       Вера хочет сказать, что это от него несет сигаретами, а не от нее. Но замолкает. Показательная казнь. Она привыкла. Ничего необычного. Вот Вера стоит одна рядом с ним, а все остальные в классе, около парт, она одна противопоставлена им всем. Волконская только радуется, что Катя успела шмыгнуть куда-то к Диме, потому что она привыкла, а Катя нет. Ей было бы в разы страшнее. И тяжелее.       – Проходите уже, Волконская, а то я сейчас блевану.       На прямых ногах, которые она совсем не чувствует, Вера шагает к парням, подавляя желание развернуться и замахнуться палочкой: она никому не позволяет так с собой разговаривать. Но пальцы почему-то окаменели, кровь охладела, и ей страшно черт возьми. Сережа Фомин двигается в сторону, освобождая ей небольшой клочок места около двухместной занятой парты, и Вера чувствует его заботу и попытку защитить, закрыть собой, но на спине чувствуется обжигающий взгляд. Он хмыкает. И отворачивается. А спина горит, как леса в Сибири горят каждое лето.       – Сегодня мы будем отрабатывать защитные заклинания или учиться им. Я даже не знаю, что мы будем делать в вашем случае. На прошлом занятии вы так хорошо продемонстрировали свои знания, что сейчас я на распутье. Такое ощущение, будто вами никто и никогда не занимался. Конечно, сегодня у нас прибавление, – Вера не опустила голову, но и не посмотрела на него, ее взгляд блуждал по школьной доске; она не сдаться так просто, но пока немного боязно, – или оно до очередной хреновой игры и неуклюжего падения? Даже моя собака играет в квиддич лучше, чем ваша недоделанная команда.       Сережа что-то прошептал. Но Вера не услышала. Их в классе семнадцать человек. Нечетное количество, а это значит, что…       – Княжна Волконская, не откажите продемонстрировать ваши умения в паре со мной.       Вот и все. Конец этому ебанному миру. В другой бы раз, когда на месте него стоял их бывший преподаватель, класс бы громко загалдел, Вера бы улыбнулась, присела бы в реверансе и, выпрямив спину, вышла бы вперед, гордо неся свое бренное тело, но сейчас ребята молчали, лишь переглядываясь друг с другом, а ее саму передернуло от количества яда, что он влил в звук букв, что складывались в ее титул, палочка холодила кожу, и Волконская не хотела выходить из-за спины Сережи.       Господи, ну почему?       – Что вы стоите? – рявкнул он, резко оборачиваясь к ним и, взмахнув палочкой, отправил парты к стенам аудитории, – Разбивайтесь на пары.       – Он что, что-то имеет против меня? -спросила она, быстро наклоняясь к сокурснику.       – Нет, он имеет что-то против всех баб и нашего класса.       – Ему какая-то не дала?       – Вы хотите обсудить мою личную жизнь?       Вера выпрямилась и на каблуках развернулась. Дуэль начинается. Без магии.       – Нет.       – Тогда почему вы все еще стоите на месте и трепетесь? Или вам страшно? – обращаясь только к ней, спросил он.       О. она бы сказала, что на самом деле ей, действительно, было страшно. Необоснованный страх хуже всего. Она даже не понимала, почему боялась его. Он даже ничего ей не сделал. Пока. Но она чувствовала каждой капелькой свой крови, каждой клеточкой кожи силу, исходящую от него волнами. От темного мага. Ребята распределились в пары. Катя встала вместе с Димой, и Вера до безумия им завидовала. В конце концов, можно и втроем практиковаться, разве нет? Но она упрямо шла вперед, передвигая ногами, сапоги на каблуках как никогда мешали, но шанса что-то изменить ей не представилось. Вот она встает напротив него на расстоянии нескольких метров, бесстыдно рассматривая его и зная, что он делает тоже самое, она чувствовала его липкий взгляд, что, словно мед, стекал по ее телу. Боже, она будто голая. А он был выше. На десять сантиметров, в бордовой мантии, которую в следующую секунду откинул в сторону, и Боже, лучше бы он этого не делал. Черная рубашка, небрежно заправленная в брюки и расстегнутая на несколько пуговиц, обтягивала красивое мужское тело, совершенно не закрывая дорогой ремень с фамильным гербом Долоховых. Кудрявые волосы пшеничного цвета закрывали шею, но оставляли небольшой шрам на виду, серые глаза внимательно смотрели на нее с какой-то ухмылкой. Как у дьявола.       – Насмотрелась?       И в следующее мгновение в нее полетело заклинание. Вера, на свой стыд, была готова признать, что совершенно не поняла по его цвету, что это было за заклинание, и просто увернулась от него, позволяя ему удариться в стену и поглотиться. На лице Долохова тут же появилось раздражение и он, не церемонясь, снова вскинул палочку, из которой вылетало заклинание одно за другим.       Собравшись с мыслями, шатенка выставила вперёд свою и поставила невербальное и слабое протего, которое он, не прикладывая особой силы, разбивал в щепочки. Волконская чувствовала его раздражение и понимала, что он пытался ее вывести, с каждым разом кидая в нее все более и более сложную магию. А протего с каждым разом все быстрее разбивалось в дребезги, еле сдерживая его напор.       – Кажется, и вы не блещете умом! Единственное, на что вы способны – это слабое протего? Я бы мог вас убить уже раз пять точно.       Так почему вы не сделали этого?       Левую руку обожгло. И острая боль струей прокатилась от сгиба локтя до кончиков пальчиков. Вера не могла смотреть – ей надо было уворачиваться – но она знала, что на пол капала кровь.       Почему левая рука?       – Метро Хьягоре! – тихо сказала она, осознавая, что он распалился и убьет ее, если она не предпримет что-то.       Несмотря на то, что она не выкрикнула это заклинание, а лишь прошептала, Вера почувствовала, как по венам пробежало возбуждение и из палочки вылился темно-оранжевый луч, окутывая ее в купол, словно в теплое одеяло – темная магия сделала свое дело, и все его попытки уничтожить щит терпели неудачу. Волконская была готова покляться, что в его глазах мелькнуло едва заметное восхищение, когда он увидел черную думку, что поглощала любое его заклинание, но в следующие миг она рассеялась под очередным из его палочки. В следующие раз протего не сработало, оно рассыпалось, даже не столкнувшись с его экспелиармусом, потому что темная магия отнимает много сил. Вера отвернулась и заметила, как луч пролетел в сантиметре от его уха. А потом на нее обрушился огромный поток всевозможных заклинаний, которые она даже не успевала распознавать. Волконская смотрела на своего противника и с ужасом понимала, что он даже не устал, ни то, что выбился из сил, а вот она уже порядком выдохлась. Поэтому, когда она увидела зеленый луч, летящий в нее, что никак не мог быть Авадой Кедаврой (ведь да?), шатенка так испугалась, что в мгновении рассекла воздух палочкой и выкрикнула:       – Аква Эрукто.       Занятие прекратилось, все ученики замерли от шока, а Григорий Долохов стоял в мокрой насквозь одежде, убирая рукой воду с пшеничных волос; они закрывали чуть наклоненную голову, и только глаза, превратившиеся в узкие щелочки, буравили Веру. Она сидела около стены, куда ее отбросил тот самый зеленый луч, что она приняла за Аваду Кедавру, она сидела напротив с поднятой палочкой и только сейчас до нее начало доходить, что она сделала. Долохов подался вперед и в его взгляде мелькнули искорки безумия, от чего шатенка едва ощутимо вздрогнула.       Катя уже кинулась к подруге, чтобы ей помочь встать, но была остановлена одним взмахов руки.       – Скажите, княжна, -выплевывая ее титул, начал Долохов, и Вера захотела провалиться, чувствуя на себе сожалеющие взгляды шестнадцати человек, – какие мы проходим заклинания?       Вера молчала.       – Я не услышал ответа! – взревел он, делая несколько больших шагов вперед.       Вера хотела отползти. Но было некуда.       – Защитные, – Вера не знает, как нужно к нему обращаться, они находятся в школе, и он ее преподаватель, но будь они сейчас в опере, он был бы наследником древнего чистокровного рода русских волшебников, пауза затягивается, и шатенка не соображая, что говорит, произносит тихо, но в классе, что поглотила тишина, ее слова режут слух каждому, проникая под корку сознания, – князь.       Ему можно, а ей нельзя?       – Мы сейчас не на светском рауте, но, если бы там оказались, я бы сделал все, чтобы не оказаться в обществе такой глухой и тупой, как ты.       Ему можно. Ей нельзя.       Вера не хочет признаваться, что ее колют его слова, и она всего лишь сильно сжимает губы в тонкую полоску.       – Так какого х…хрена ты орешь аттакующее?! – выкрикивает он, и в тишине фраза ударяет по барабанным перепонкам, отдавая болью в виски. Вера медленно поднимается, стараясь не смотреть на Долохова и понимая, что она, кажется, сильно ударилась локтем.       – Простите, преподаватель.       Все. Она сдалась. Поэтому выплевывает обращение и, крепко сжав в руке волшебную палочку, направляется к выходу. А он смеется. Мысленно. Про себя. Но так, черт побери, громко, что она слышит.       – Я вас не отпускал, княжна.       Долохов смотрит на руку, по которой струйками течет кровь, и морщится. Потом отворачивается от шатенки.       – Сделай что-нибудь со своей раной, а то еще истечешь здесь кровью.       Вера стоит, он ее не отпускал, Григорий раздраженно оборачивается и рявкает:       – Да вали ты уже!       Волконская медленно идет по направлению к выходу, чувствуя, как кожа на локте ноет и как по пальцам на пол стекает кровь, а в спину ударяют слова, предназначавшиеся только ей, но сказанные в класс.       – И что они забыли на этом факультете? Таким как княжна Волконская место на кухни, варить борщ и отсасывать мужу.       Дверь закрывается, и спустя несколько метров Вера, забыв про боль, со всей силы ударяет по стене, разбивая костяшки на правой руке. Залетая в первый туалет, что был на ее пути, она подходит к белым раковинам, находящимся прямо напротив входа, и облокачивается на холодное стекло, которое быстро окрашивается в красный цвет. Злость затмевает разум. Хочется вернуться и вдарить этому смазливому и самонадеянному мудаку прямо по роже, чтобы он заткнулся раз и навсегда.       Господи, Вера, что с тобой? Почему ты молчала? Почему ты терпела?       Шатенка отходит от раковины, но тут же разворачивается и бьет со всей силы по кафелю, чувствуя, как рука содрогается, и кажется, хрустит.       

Если ты смерть – отчего же ты плачешь сама,

Если ты радость – то радость такой не бывает.

Ахматова, ноябрь 1942