солнце продолжит светить

      Ли Ёнбок Феликс не умел врать. Он бесился из-за этого почти так же, как и когда его называли корейским именем. И поэтому он старался избегать обе ситуации. Но не в этот раз.       Феликс выдал себя сразу, назвав Хвана его давно забытым школьным прозвищем и тем показав, что знает Хёнджина не день и даже не два.       В первый раз Феликс увидел его, когда подменял модель на сессии, по просьбе Бан Чана. Он тогда случайно оказался в университете, и друг буквально выловил его в коридоре, затолкав в аудиторию, попутно расстёгивая на ошарашенном блондине рубашку. — Просто посиди смирно полтора часа и будешь свободен, — выдал хён, оценивающе рассматривая новоиспечённую модель.       После того как Ёнбок пришёл в себя уже сидя на высоком стуле, окружённый мольбертами, он наконец смог оглядеться, ведь прожигать дыру в Чане уже порядком поднадоело, к тому же, тот почти не обращал на это внимания. Феликс не смущался пристальных взглядов, которые все бросали на его тело. Он учился на фотографа и знал — нет ничего хуже нервной модели.       То положение, в котором сидел Ли, позволяло видеть не так много студентов: кроме Чана — ещё троих. Феликс знал двоих — Чанбин и Минхо — они усердно работали, то и дело бросая быстрые цепкие взгляды на парня. Но третий… Ли старался не смотреть на него. Пока он тут не знает куда себя деть от холода и онемевших мышц, этот парень безбожно дрыхнет, укутавшись в плед! Это задевало. Феликс помотал головой, на что раздался огорчённый вздох рисующих. — Простите, — пробормотал парень, стараясь сосредоточиться на неподвижности и не кидать взгляды на спящего студента.       Но за пятнадцать минут до конца пары всё же пришлось обратить на него внимание. Темноволосый парень поднял немного опухшее лицо, поморщившись от яркого света. Неохотно взяв в руки карандаш, он брезгливо осмотрел Феликса, так что тот поёжился — захотелось немедленно запахнуть расстёгнутую Чаном рубашку.       Резкие взмахи руки и громкое чиркание карандаша по бумаге заставили рядом сидящего Минхо недовольно скосить глаза на тонсэна, что не могло укрыться от взгляда Феликса.       Наконец раздался гонг, оповещающий о конце занятия. Феликс потянулся, разминая затёкшие мышцы, несколько раз поклонился благодарящим его художникам. — Могу я посмотреть результат? — тихо спросил он у Бана.       Тот заверил его, что все будут рады, если он посмотрит.       Ёнбоку были не особо интересны работы других, ведь они по крайней мере занимались в течение всей пары, а потому в результатах сомневаться не приходилось. Спящий студент — вот к чьей работе он направился. Тот, зарывшись пальцами в волосы, мерно покачивался из стороны в сторону.       «Весёлая ночка была», — отметил про себя Ли, морщась от запаха перегара, разившего от студента.       Феликс ожидал чего угодно от работы парня, но только не… Только не идеального рисунка того, как он потягивается, среди нескольких перечёркнутых набросков. Ли в изумлении приоткрыл рот, затеребив пальцами нижнюю губу. Он разминался буквально минуту, неужели этот парень смог так быстро запечатлеть его?       Именно с тех пор Феликс начал интересоваться студентом по имени Хван Хёнджин.       Чан, как только видел золотистую макушку, стремительно двигающуюся по коридору к нему, старался спрятаться куда подальше, ведь знал, что его ожидает допрос о Хёнджине. Прятаться у него получалось плохо, а младший был достаточно упрямым, поэтому в итоге Феликс узнал о Хване достаточно, чтобы заинтересоваться еще больше, да сделать некоторые выводы.       То, что ему предстоит позировать для портрета, Феликс знал уже несколько месяцев. Срок приближался, но он не мог найти художника, которому он смог бы доверить столь важное дело. Увидев набросок Хвана, его работы на студенческой выставке, сопоставив всю полученную от Чана информацию, блондин понял — Хёнджин тот, кого он так долго искал.       Знакомство с людьми не было для Феликса проблемой. Он легко мог заговорить с любым человеком на улице. Но Хёнджин оказался каким-то неуловимым. Он успевал уйти до прихода Феликса или же не явиться на пары вообще. В отчаянии Ёнбок даже привлёк к этому делу отца.       Поэтому можно представить, как рад был Ли увидеть растрёпанного Хвана в тот день. Предлог для разговора подвернулся сам собой — выброшенная мимо урны бумажка была отличной возможностью, которой парень поспешил воспользоваться, на что получил довольно грубый ответ.       Сдаваться с первой попытки тоже было не в привычках Феликса. Поэтому, увидев, что художник направляется к остановке, поспешил за ним. И не зря. Ёнбок был почти в состоянии эйфории, заплатив за Хвана и отдав тому выброшенные деньги, поэтому уверенно заговорил с ним. — Меня зовут Феликс, а тебя? Ты всё время молчишь? Хотя, погоди, я слышал, как ты ругался… — затараторил он, стараясь заглянуть в лицо соседа. — Я благодарен тебе за то, что ты заплатил за меня и вернул деньги, — тихо и холодно ответил тот, поднимая воспалённые глаза, — Ты можешь сказать мне номер своего счёта, я перешлю деньги, что ты потратил на меня. Других причин для продолжения общения я не вижу.       Феликс отшатнулся. Чан описывал Хёнджина как доброго, ранимого, но очень эмоционального парня. То, с какой злобой и раздражительностью говорил сейчас темноволосый совсем не вязалось с рассказами Бана.       Что-то несвязно ответив и извинившись, Феликс пулей вылетел на следующей остановке. Но здесь его постигло новое огорчение — он совершенно не знал, где находится. Да, он проехал всего одну остановку от академии, но этот автобус шёл как-то странно.       Ли заблудился.       Тихо взвыв, он уселся на лавочку на остановке, подтянув к себе коленки, обняв их руками.       Сегодня был такой солнечный день, а на душе кошки скребли. Возможно, в этом была и его вина. Конечно же, он идеализировал образ Хёнджина, основываясь лишь на положительных рассказах Чана, но не обращая внимания на действительного, реального студента. В первую встречу Хван был после похмелья и проспал почти всю пару, да и в остальное время Феликс часто не мог поймать его именно из-за пропусков старшего. Может быть его поступки говорили о парне больше, чем мнение Чана. — Феликс!       Парень обернулся. К нему быстрым шагом шёл Хван Хёнджин.       Он вновь поступил вопреки ожиданиям Ли. И хотя это путало Феликса и мешало составить окончательное мнение о Хване, Ликс был рад.       Но Феликс не был бы собой, если бы не стал строить «обиженного». — Зачем ты пришёл? — пробурчал он, снова уткнувшись лбом в колени. — Пробежаться захотелось, — съязвил в ответ Хёнджин.       Он не видел, но чувствовал, как он опускается рядом, тяжело дышит, чувствовал тяжёлый аромат парфюма Хвана, тепло, исходящее от его тела после бега.       Извинения уже не были нужны — было вполне достаточно того, что Хёнджин пришёл за Феликсом. Поэтому, сразу после того, как художник извинился, Ли поднялся и похлопал того по плечу.       Чан не мог соврать ему, Феликсу. И теперь образ, составленный Ёнбоком, был почти правильным.       Смущение, остававшееся после ухода отца Феликса, огромным пуховым одеялом накрыло обоих, не давая возможность вздохнуть. Ли оставалось лишь смутно вспоминать свои умения завести разговор с воздуха, которого сейчас, казалось, критически не хватает, а Хёнджин отчаянно старался оправиться после удивления и взять ситуацию под контроль. — Неловко вышло, да? — начал он разговор, в очередной раз ловя на себе взгляд блондина, — Не думал, что мы встретимся снова.       Ли проклинал себя, но молчал, отдирая наклейку с недавно купленной им самим же статуэтки. Он всё так же стоял у дверей, подпирая стеллаж, не зная, что можно сказать. — Может, выпьем чего-нибудь? — спустя пару минут снова решился заговорить Хёнджин. Он в замешательстве мялся в центре квартиры. — Выпить? — тихо переспросил Феликс, вспоминая, при каких обстоятельствах он впервые увидел Хвана и снова ставя под сомнения составленный образ парня. — Если ты хочешь, чтобы я написал твой портрет, тебе нужно расслабиться. У тебя каждый нерв напряжён — я не смогу так ничего сделать, — как можно более мягким голосом заговорил Хёнджин, стараясь не показывать собственного волнения. — Подожди, или ты думал, что я не пойму кто ты? — с лёгкой насмешкой продолжил он, стараясь выглядеть наиболее уверенно. — Чан-хён рассказывал мне, что его один друг уже выведал почти всю мою биографию, чтобы найти ко мне подход. Я так понимаю, это ты? Мало кто знает об этом прозвище.       Ли как ведром холодной воды окатили, да ещё этим ведром по макушке прибили. Он не ожидал такого поворота событий. С другой стороны, Чан не давал клятвы на крови, что не будет ничего рассказывать Хёнджину. Да и то рвение, с которым приставал к Бану Феликс, сыграло против него самого. — Я вспомнил тебя, — сложив руки на груди, Хёнджин облокотился на стену спиной, — у меня тогда была температура, но я всё равно пришёл на пару. Ребята дали мне какую-то гадость, чтобы мне стало немного легче, но от неё жутко разило спиртом. Я уснул тогда. Но работу нужно было сдавать, а я проснулся достаточно поздно, чтобы сделать хороший набросок. Успел всего лишь накидать, как ты потягиваешься.       Хёнджин действительно всё понял. Он вспомнил того яркого тонкого и пластичного паренька, которого успел запечатлеть в своём альбоме. Резкие линии силуэта модели впечатались ещё на несколько листов альбома для зарисовок — Хван тогда не мог контролировать силу нажатия на карандаш, так, что тот в итоге всё равно сломался и Чонину пришлось экстренно искать эту же марку.       Когда Бан рассказывал, что один его друг хочет, чтобы он, Хёнджин, написал его портрет, студент лишь отмахивался и отнекивался. Тогда у него только начался творческий кризис и ему совсем было не до заказов.       Парень вздрогнул.       «У Джинни снова проблемы?» — фраза больно резанула по сознанию и нервам.       Точно. Как же он мог забыть. У него проблемы. Проблемы с тем, чтобы сделать что-то действительно стоящее. Проблемы с тем, чтобы поверить в себя. У него проблемы со сном, с финансами и с самим собой. Разве он сможет в таком состоянии выполнить просьбу старшего Ли? Он ведь ни на что не способен. Тогда, что он здесь делает? Он не сможет ничего написать, не сможет сделать это достаточно хорошо, а брать такую ответственность попросту страшно. Зачем тогда обнадёжил этих людей и заставил чувствовать себя неловко этого парня? Что было в его голове, когда он соглашался? Всего лишь повелся на обещания о своей студии и на деньги. Но брать деньги за работу, которая не будет хороша… Хёнджин не хочет так обманывать и разочаровывать семью Ли.       Хёнджин резко выдохнул, срываясь с места. — К сожалению, я вынужден отказать в написании портрета, — тихо произнёс он, поравнявшись с оторопевшим Ли. — Мне стоило сказать об этом раньше, прошу прощения. Пожалуйста, передай мои извинения отцу. Мне нужно идти.       Феликс, едва понимая, что происходит, медленно кивнул. Очнулся он лишь от донесшегося с улицы грохота закрытой двери подъезда.       «Он действительно ушёл? — Ли растерянно обернулся. — айщ, я не могу его так просто отпустить!»       Быстро сунув ноги в кеды, даже не завязывая шнурки, он рванул вниз, перескакивая через ступеньки и просто чудом не падая, с силой толкает дверь подъезда, выбегает на улицу, озираясь по сторонам. Это его последний шанс, и ему необходимо успеть. Осталось не так много времени и тем более надежды.       Вот он.       Ссутулившись, Хван брёл в сторону остановки. — Ты не можешь уйти! — срываясь на фальцет, кричит Ли тому в спину. Грудь сразу сжимает тугой обруч боли, но сейчас ему не до этого.       Залитый золотом заходящего солнца Феликс стоит, неловко вытянувшись и сложив ладони рупором, видит, как парень нерешительно останавливается, чуть поворачивается к нему, прищурившись, с недоверием, поднимает тяжёлый взгляд, встречаясь с обезоруживающе-отчаянными глазами Ли. — Почему ты хочешь, чтобы это обязательно был я? — громко задаёт вопрос Хван, не выдерживая слепящего напряжения и переводя взгляд на незашнурованные кеды юноши. Он действительно торопился, чтобы догнать его. — Ты живой… — одними губами говорит Ли, разом поникая. После этой фразы уходят силы, а вместе с ними и надежда. Последняя надежда. Всё, о чём сейчас может думать Ликс — как бы не упасть прямо посреди улицы.       У Хёнджина щиплет глаза от яркого света. Он жмурится и только сейчас замечает, что свет сосредоточен только вокруг парня, который сейчас казался таким хрупким, неясным, размытым, кажется, чуть сильнее подует ветер — и он не то, что рухнет, а просто развеется, вместе с теми золотыми песчинками, которые отражали солнечный диск, сверкая и слепя Хвана.       Солнечный. Яркий. Полный света. Полная противоположность ему, уже давно выгоревшему. Но почему тогда он сказал, что Хёнджин живой?       После первой банки пива Феликс держался отлично. Смеялся над собственными шутками, рассказывал про Чана, с которым они оказались друзьями детства, охотно отвечал на вопросы Хвана и сразу же выдал всё, что он о нём знает. Про прозвище он тоже не забыл. — Я как тебя увидел, — тихо выговаривал он, — так сразу и вспомнил, что хён рассказывал, что у тебя в школе было такое прозвище. Ты действительно очень похож на ласку, — Ли улыбается, искрящимися глазами глядя на Хёнджина, которого передёргивает от упоминания школы, — ты двигаешься вроде бы плавно и резко одновременно, так интересно…       Он смеётся, сжимая в маленьких ладошках банку.       Хван только хмыкнул в ответ на это заявление. В школе его прозвали так потому, что, когда его вытаскивали за волосы из унитаза, он выглядел очень жалко, прямо как мокрая ласка. Хёнджин не любил это прозвище, но в речи Феликса оно не выглядело ужасным. — Но почему я — цыпленок? — С неловкой улыбкой спросил Феликс, стараясь заглянуть парню напротив в глаза.       Хёнджин хмыкнул, будто все было очевидно: — Ты маленький, жёлтенький и кажешься таким же беззащитным, как цыплёнок.       Феликс смущённо прыснул в кулачок.       После второй банки, Ли перешёл на английский. Если на первых порах, Хван улавливал суть его болтовни, то через десять минут просто кивал на каждую вопросительную интонацию.       Активность Феликса выключилась только вместе с его сознанием после второго стакана соджу. Он действительно не очень хорошо переносил алкоголь, и Хёнджин понял, что это стоит учитывать. Парень так и заснул на пушистом ковре, подложив под голову локоть.       Хван неспешно растягивал остаток зелёной бутылки, наслаждаясь дорогим пойлом. Хёнджин слишком хорошо умел пить, чтобы делать это часто, поэтому, сейчас ловил момент.              Было уже глубоко за полночь. Потерев глаза, Хван тихо поднялся, заглянув за другой край стола. Феликс свернулся калачиком, поджав колени к груди и смешно морщил нос во сне, что-то тихо бормоча баском. Хёнджин стянул с дивана плед, аккуратно укрыл блондина, тот сразу расслабился, даже улыбнулся чему-то, вызывая усмешку и у самого Хвана.       Выключив свет, он прошёл к окну. Да, вид из студии был потрясающим. Всеми огнями переливался ночной Сеул и холодным ровным светом светила Луна.       По босым ступням пронёсся холодок, вызывая табун мурашек по коже. Хёнджин поморщился, снова вернулся в комнату и устроился с ногами на диване. Включив торшер, убедился, что свет не будет мешать новому знакомому.       Сразу же из сумки был выужен потрёпанный альбом для зарисовок и остро наточенный огрызок карандаша. Открыв чистый лист, Хван прикрыл глаза, вспоминая события сегодняшнего дня.

Феликс.

      Именно его имя было в узелочках, которые Хёнджин мысленно завязывал на нити суток.       Он делает несколько рваных движений карандашом, всё так же не открывая глаз.

Уверенный, чистый и беззаботный.

      Ещё движения, но уже более плавные спокойные.

Яркий. Ослепляющий. Отчаявшийся.

      Хёнджин резко открывает глаза. Последнее слово выбивалось из ряда предыдущих.       Он перевёл взгляд на бумагу: с листа на него смотрят беззаботно смеющиеся глаза Ли.       Хван вернулся в студию с Феликсом только из-за того, что на веснушчатых щеках блеснули мокрые дорожки. Так старался убедить себя Хёнджин.       Но фраза «Ты живой…» стала действительно решающей для него. Хван часто слышал слова о жизни в сторону своих картин. Он действительно старался, чтобы портреты выглядели живыми, стремясь передать чувства, эмоции персонажей своих работ. Джинни не любил рисовать с моделей. Они ему казались мёртвыми, прямо как он, а вот люди за работой и дети зачастую становились объектами его рисования. Им не было дела до чудаковатого парня, носящегося за ними с планшетом и карандашом — они были заняты своим делом — и это давало жизнь работам Хёнджина.       Он слышал о жизни своих работ. Но никто не называл его живым. Да и когда он сам последний раз чувствовал это? Внутри что-то пыталось вырваться на свободу, и непонятно даже, были это слезы или истерический смех. Что, если это все неправда, простая насмешка? Но стал бы Феликс так упрашивать Хёнджина, если бы врал? Голова начала побаливать от количества сомнений, но мысли о солнечном парне постепенно перекрыли все остальное.       Руки сами собой вырисовывали спящий профиль парня напротив. Мягкие движения и плавные линии — свет луны очень удачно очерчивал силуэт Феликса.       Хёнджин прищурился. Воздух вокруг блондина вновь неясно светился. Он потёр глаза и выключил торшер. Сияние не пропало, но вместо этого Ли сильно закашлялся, так и не просыпаясь.

Всплеск звёздной пыли в равнодушном сиянии луны.

      Хван подорвался к Феликсу, приподнял его за плечи, помогая сесть. Ли спросонья не понимает, что происходит, цепляется пальцами за рубашку Джина, стараясь выровнять дыхание, но вновь заходится приступом.       Хёнджин и сам не особо понимает, что происходит, лишь поглаживает по содрогающейся тёплой спине в надежде, что всё будет в порядке. Он видит лишь сияние звёздной пыли. Она неприятно жжёт слизистую, разъедая глаза, заставляя жмурится, чтобы сдерживать слёзы.       Феликс наконец успокаивается и обессиленно повисает на парне, всё так же сжимая пальцами ткань на его груди. Он что-то невнятно бормочет, Хван не может понять, что он говорит, лишь гладит по светлым волосам, на которых чувствует острые частички серебра. — Просто продолжай дышать, — шепчет он, прижимая к себя дрожащее тело, — Вдох. Выдох. Ты отлично справляешься.       Хван не уверен, насколько помогают эти слова Феликсу, ведь он продолжает покашливать, судорожно ловя воздух ртом, но хотя бы сам приходит в норму, заставляя себя хоть немного мыслить. — Всё в порядке, — Хёнджин понимает, что всё далеко не в порядке. Такой кашель не может означать ничего хорошего. И эти всплески звёздной пыли — тоже.       Он аккуратно подхватывает Феликса под колени одной рукой, второй всё так же придерживая его за плечи, бережно несёт на диван, лелея смутную надежду, что парень просто переохладился на полу.       Ли послушно позволяет подложить себе под голову подушку и укрыть одеялом, но, когда Хёнджин собирался уходить, хватает того за запястье, удерживая рядом и пачкая светлую кожу серебром звёздной пыли.       Феликс захлёбывается в страхе. Липкой субстанцией заполняет лёгкие, заставляя его каждую ночь заходиться кашлем.       Феликс боится остаться один, ведь тогда он может не справится. Ему просто нужно чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кто бы смог удержать его здесь хоть ненадолго. — Не уходи, — одними губами произносит он, сильнее сжимая в пальцах запястье художника, заставляя того опуститься рядом с ним.       Хёнджин может сделать так, чтобы он остался. Чтобы Феликс не исчез, не растворился в свете луны, который сейчас беспощадно заливал комнату, не оставляя шанса скрыться.       Феликса трясёт от страха. Он ловит глазами взгляд Хёнджина, пытается улыбнуться, но выбивающие чечётку зубы не дают это сделать. Он вздыхает, отводя взгляд.       Хван ничего не понимает. Не понимает, почему Феликс переплетает их пальцы, почему так крепко сжимает его руку, как будто бы… боится? Зрачки парня расширяются от догадки, почти сливаясь с радужкой.       Феликс боится — вот что он не заметил во время первой встречи. Это всегда было с ним, но Хван не смог разглядеть этого сразу. Сейчас, в беззащитных глазах он чётко читал страх. Но чего боится Феликс? Почему он так отчаянно цепляется за него, человека которого едва знает? — Феликс, почему… — решается он, но тот лишь сжимает его руку, призывая молчать и жмурится, а по бледной щеке тянется тонкая блестящая нить.       Хёнджин замолкает.       Он нужен Ли. Он чувствует это по тому, как сжимаются похолодевшие пальцы солнечного парня, чувствует во взгляде янтарных глаз. Он нужен. Хван ещё не знает зачем, но знает точно, что теперь он не уйдет.

И после смерти солнце продолжит светить, но в этом уже не будет смысла

      Раздирая до мяса нежную кожу, оставляя кровавые следы, он бежал что есть мочи. Ноги не слушались, казались ватными и неустойчивыми, он спотыкался, казалось, что за всё это время он продвинулся не дальше чем на десять метров. Пот, слёзы, копоть, пепел смешивались в липкую массу на коже, разъедая мелкие царапины, раздражая зудом и жжением.       Хёнджину надо бежать.       Позади нет опасности, но она ждёт его впереди.       Нет.       Не его.       Кому-то другому угрожает опасность и ему нужно спасти его.       Он бежит, как можно быстрее, лишь бы успеть, но вокруг него всё те же серые полуразвалившиеся коробки домов, зияют чёрными глазницами пустых окон, и пышущий жаром асфальт.       Там, куда он бежит, в конце этого серого коридора — огромное, зловещее кроваво-красное Солнце, закрывающее собой всё небо.       Оно взорвётся — Хван это точно знает. Ещё немного и оно разлетится на пылающие обломки, сжигающие Землю, так же, как и взрываются над его головой другие планеты, осыпая его пеплом.       Хёнджин бежит навстречу смерти, ведь он должен успеть.       Но ноги предательски становятся мягкими, как будто вместо костей — желе и он падает, грузно опускаясь всем корпусом на асфальт. Он поднимает голову и видит, видит, как из одного из уцелевших окон вылетают стёкла, а за ними взрыв золотистой пыли, осколки летят прямо на него, впиваясь в кожу, пылинки проникают в кровь и снова это ужасное чувство безысходности, отчаяния и захлёстывающая волнами боль в груди.       Он не успел. Опоздал. Не спас.       Его больше нет.

      Парень резко открыл глаза, дёрнувшись, чтобы подняться, но тут же об этом пожалел. Голова трещала нещадно, казалось, что вот-вот и она взорвётся.       «Взорвётся» — новой болевой молнией слово пронзило мозг Хёнджина. Он обернулся. На диване, свернувшись калачиком, мирно посапывал Феликс, так, будто ничего не произошло ночью, будто ему и не было плохо.       Хван выдохнул, вытирая с лица холодный пот вперемешку со слезами. Аккуратно высвободив свою руку из пальцев Феликса, он отсел немного дальше, чтобы видеть парня. Поджав колени к груди и сложив на них руки, он оперся подбородком, наблюдая за спящим. Теперь он видел все немного иначе. Феликс показался более бледным и слабым, но раньше Хёнджин и не особо обращал внимание на паренька. Не до таких деталей. Во сне блондин был так спокоен, но его дыхание чувствовалось сбитым и довольно тяжелым.       Прядки волос, спадающие Феликсу на лицо, не казались густыми и здоровыми. Откуда-то из глубины поднялось чувство нежности к этому выглядящему болезненно человечку. Теперь, несмотря на свою неуверенность, Хёнджин начал понимать, что не может оставить семью Ли без портрета их сына. Он пообещал. И если он нужен Феликсу, если выбрали именно его — он сделает все, что в его силах, чтобы закончить доверенную ему работу.       Скользя взглядом по свернувшейся в клубок фигуре, он вздрогнул, задержав взгляд на руках Ли.

Звёздная пыльца.

      Даже при свете дня она не исчезла.       Медленно, отвратительно медленно, Хёнджин перевёл взгляд на собственные руки.       Этого не может быть.       Он потёр пальцами мелкие частички — они неприятно щекотали кожу. Все кисти были перепачканы этой субстанцией. — Ты проснулся? — прервал его размышления хриплый низкий голос. — Я чувствую себя так же, как ты выглядишь, — продолжил парень, дождавшись кивка Хвана. — Не вста… — не успел Джинни что-то ответить, как раздался громкий стон, говоривший всё за себя — Феликс резко попытался встать и теперь ему стало гораздо хуже, чем было секунду назад. — Это возмездие, — улыбнулся Хван, медленно поднимаясь и подходя к схватившемуся за голову двумя руками Феликсу, присаживаясь на край дивана и закладывая ногу на ногу. — У меня голова сейчас развалится на части, — услышал он тихое бормотание, — я умираю? — Сейчас мы тебя реанимируем, — усмехнулся он, положив руку на тёплое плечо Ли, — только не делай резких движений, ладно? — Но… Сейчас… Кажется меня… — игнорируя предыдущие слова парня, Ликс спрыгнул с дивана, потащив за собой плед, споткнувшись об него, растянулся на скользком ламинате. — Боже, аккуратнее, — в один шаг, Хёнджин оказался рядом с ним, помогая подняться, пока тот старательно зажимал ладонью рот, силясь сдержать рвотные порывы.       Это не было чем-то необычным или некомфортным для Хвана. Он среагировал спокойно, потому что знал каково это – Хёнджин и сам бывал в подобном положении, так что теперь мог проявить свои навыки в борьбе с похмельем новоиспеченного друга. Друга. Действительно ли теперь их можно было так назвать? Совместная попойка не означает, что они теперь близки, но Хёнджину почему-то показалось, что было бы не так уж и плохо стать друзьями. Что-то проснулось в нем, что-то похожее на желание позаботиться, но не только ли потому, что Феликс выглядел таким слабым? Может быть, сон и… эти странные частички так повлияли на озабоченность состоянием Феликса. В этом как минимум предстояло разобраться, ведь если все это было лишь сном, почему тревога не отступает? С этими размышлениями Хёнджин дожидался, когда Феликсу станет лучше, хотя и был озадачен, чего Ли так стеснялся и зачем выгнал его из ванной.       Когда за дверью санузла стихли характерные звуки, Хван тихо стукнул по пластику согнутым пальцем. — Ты в порядке? Помощь нужна? — Нет! — последовал немедленный ответ, за которым сразу же раздался шум воды.       Хёнджин в очередной раз лишь пожал плечами и стал собираться. После нескольких таблеток обезболивающего, которые он всегда таскал с собой в сумке, он чувствовал себя вполне сносно. Хван носил их не потому, что изредка напивался до состояния, в котором находился сейчас Феликс. Все же, чаще он обходился малой кровью в виде легкой тошноты и чувства тяжести в черепной коробке, но с его недосыпом и нарастающей мигренью обезболивающее не могло не появиться в сумке.       Когда Феликс, достаточно задержавшись под таким спасительным охлаждающем душем, вышел из ванной комнаты, его встретила звенящая пустота.       «Ушёл…» — выдохнул парень, опираясь на стену спиной и скатываясь по ней на корточки. Тянущая боль в голове, отзывалась где-то под рёбрами, не давая вздохнуть полной грудью. Ли скользил взглядом по опустевшей комнате, пока не наткнулся на яркое пятно на кухонном столе. Приложив неслабое усилие, он поднялся, медленно подходя ближе.        На столе стоял стакан с водой, рядом на салфеточке покоились две таблетки, а на самом стакане красовался ярко-розовый стикер с неровными буквами.

      «Выпей это, когда выйдешь — станет легче. Я в магаз — скоро буду»

      Феликс облегчённо выдохнул, еле сдержавшись, чтобы не засмеяться. Легче ему точно не станет, но то, что Хёнджин ушёл не навсегда, радовало. Не надеясь на их помощь, Ликс всё же решил выпить оставленные таблетки.       Звук звонка в дверь отозвался новым всполохом боли в мозгах.       «Я же не сказал ему пароль», — выругавшись, Феликс поспешил открыть дверь. — Теперь ты выглядишь хуже, чем я себя чувствую, — съязвил Хван, разуваясь и вручая блондину бумажный пакет, из которого торчали перья лука. Тот лишь скривился. После душа его уже не так тошнило, но вид продуктов, принесенных художником, кажется заставил желудок бунтовать снова. — Ты умеешь готовить? — пока Хёнджин промывал овощи, Ли устроился за столом, подперев кулаками гудевшую голову. — Пришлось научиться, — усмехнулся тот через плечо, — я с пятнадцати лет живу отдельно… — Вот как… — протянул юноша. — Я всё время жил с родителями.       Промычав что-то неопределённое в ответ, Хёнджин сосредоточился на готовке: мясо, чеснок, кимчи, капуста, лук, обжарить всё и не обжечься, добавить соевый соус, воды, перец, проварить и не дать убежать, всыпать зелёный лук и… он спустил на это оставшиеся деньги… Но было в этом что-то, что Хван описать не мог: ему так хотелось помочь Феликсу, что он не чувствовал действительно сильного, разъедающего его мысли и душу разочарования или хотя бы сожаления. Почему-то забота именно об этом парнишке, практически материнская, давала силы на то, чтобы не терять настрой и не отвлекаться на жалость к самому себе. — Вау… — Джинни чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда ему на плечо опустился подбородок Феликса, который не смог сдержать восхищённого вздоха, — так здорово… Научишь меня потом? — так же, не отлипая от Хвана, Ликс поднял на него искрящийся взгляд. — Д-да, конечно, — покраснев, пробормотал Хван, чуть ведя рукой, заставляя Ли отстраниться, — ставь тарелки, давай есть. — Ага, — с решимостью кивнул тот, но тут же поморщился: от резкого движения в глазах заплясали разноцветные мошки, отмахнувшись от них, Ликс полез за тарелками. Домашняя атмосфера грела и отгоняла даже физические неприятные ощущения, и Ли соврал бы, если бы сказал, что он не рад тому, как Хван старается ради него. Доверие – вот что расцветало в душе солнечного мальчика, пока Джинни сосредоточенно занимался готовкой. Ликс не мог не поглядывать, несмотря на боль в глазах, на старшего, размышляя о том, что Чан был прав – Хёнджин хороший парень, на которого можно положиться. — Вкусно, — выдал Ёнбок, поднимая сияющий взгляд на Хёнджина.       Тот лишь кивнул, стараясь не смотреть парню напротив в глаза и снова наткнулся взглядом на его руки, всё так же измазанные пыльцой. Свои он успел уже отмыть, хотя это далось с трудом. — Твои руки, — тихо начал он, откладывая ложку в сторону, — что с ними? — Руки? — переспросил младший, — что с ними не так? — так же отложив ложку в сторону, он выставил вперёд ладони, покрутив кистями и вопросительно глянув на Хвана, ожидая дальнейших разъяснений.       «Неужели он не видит её? Что не так с этим парнем?», — подумав так, Хёнджин покачал головой. В этом ему ещё предстояло разобраться, потому что тревога неспроста снова стала заполнять его мысли. — Ничего, прости, показалось.       Тот лишь кивнул, улыбнувшись, на деле пытаясь скрыть, что смутился. Он знал, что выглядит несколько проблемно, но пока не был готов отвечать на вопросы. — Кстати, насчёт того, что было ночью, — снова заговорил портретист, — ты не хочешь ничего рассказать? — Я сделал что-то странное? — испуганно вытаращился на него Феликс, — в любом случае, мне очень жаль! Я плохо переношу алкоголь и сейчас даже не помню, что делал вчера вечером, — он виновато склонил голову, сложив руки на коленях и заставив Хвана улыбнуться. Ёнбок ругал себя за беспечность, понимая, что пить ему противопоказано из-за проблем с переносимостью, и на миг испугался, что натворил или наговорил что-то, что могло оттолкнуть Джинни. Но ведь тогда бы парень ушел? Но что, если он остаётся только из-за договора с его отцом? Смятение разлилось по венам свинцовой тяжестью, и атмосфера домашнего уюта чуть было не растворилась, пока Хван не продолжил: — Всё в порядке, ты не сделал ничего, за что тебе нужно было бы извиняться. Всё хорошо.       Увидев вновь засиявшую мордашку тонсена, он решил вернуться к этому разговору позже. Кажется, Феликсу и так достаточно последствий выпивки. Что-то ускользало от внимания Хвана, парень видел это, но понять не мог. Но он был рад тому, что наконец-то смог хотя бы ненадолго перестать думать обо всех своих проблемах, направив всё внимание на переживания о самочувствии Феликса. Хотя, конечно, тревога не могла отпустить его, и парню уже хотелось посмеяться над самим собой, ведь почему он так, по сути беспричинно, не может найти себе места в дружелюбной и комфортной обстановке?       Когда суп был съеден, и Хёнджин домывал тарелки, а Ликс, закутанный в плед, сидел на столешнице, Ли понял, что настало время задать главный вопрос. — Хёнджин-хён, — нерешительно начал он и, дождавшись, пока Хван выключит воду и посмотрит на него, продолжил, — так ты будешь рисовать меня?       Художник вздохнул, снимая с рук резиновые перчатки. — Неужели ты думаешь, что я стал бы покупать все эти продукты и готовить тебе суп, если бы не собирался остаться?