солнце продолжит светить

      «Незнание убивает» — Хёнджин вычитал эту фразу когда-то давно, в заумной книжке Сынмина, а теперь отчаянно как мантру повторял её, цепляясь за буквы как за последнюю надежду.       Незнание убивает — вот что понял Хван за те две с половиной недели, пока не было Феликса.       Он исчез — и, если бы не его вещи, Хёнджин вполне мог бы посчитать Ли плодом своей фантазии.              После той ночи в клубе, он проснулся один, в сырой, холодной постели, c раскалывающейся от дешёвого алкоголя головой и жутким амбре. Ли не было нигде. Не появился он и через день. Обзвонив общих знакомых, Хван пришёл к неутешительной мысли — Феликс действительно исчез, ничего никому не сказав.              Только спустя три дня Хёнджин получил сообщение с извинениями от его отца. «Мы были вынуждены уехать» — ни временного промежутка, ни причины. Хёнджин недоумевал. Казалось бы, с чего? Это естественно, что у Феликса есть своя жизнь, свои дела, свои проблемы, это нормально, что его нет рядом. Но нет. Не нормально. Хван как безумный пролистывал переписку с Ликсом — то недолгое время, когда они находились порознь, Феликс атаковал его целой ордой сообщений, стикеров, картинок, голосовых сообщений, а сейчас чат заполняли лишь сиротливые непрочитанные сообщения Хёнджина, которые вообще мало кто видел из его знакомых.              Он не знал, куда себя деть от скуки и тоски. Сейчас он ещё отчётливее осознал, что привязался к этому солнечному парню, и эта мысль не давала покоя. Хван ненавидел привязываться, ненавидел всё, что делает его зависимым, а сейчас он как последний дурак кутается в любимый плед Феликса, вдыхая запах ванили и какао. Глупо? Да. Он ничего не может с собой поделать.              Грузом ответственности стояли два мольберта в углу: один с абсолютно чистым холостом, не тронутый — для его курсовой работы, которую уже скоро нужно было сдавать; другой — почти законченный, с портретом Феликса. Пройдёт ещё пару дней и Хёнджин не выдержит — завесит его полотенцем, ибо невыносимая тоска накрывает каждый раз, когда он начинает задумываться — для чего вообще нужен семье Ли портрет Феликса? И почему Ликс выглядит настолько болезненно? Хвана мутило от этих мыслей. Или это из-за того, что он спит по два часа в день? После отъезда Ли он не мог уснуть нормально — забывался на час-два и снова вставал, тенью слоняясь по квартире, не в силах что-либо сделать. Да и эти часы были скорее мукой, чем отдыхом — нет, ему больше не снились осознанные кошмары, но ощущение тревоги и нависающей опасности становилось отчётливее и болезненнее.              Эту ночь он коротал так же, как и предыдущие десять — с бутылкой вина, напротив выключенного телевизора в душной квартире, освещаемой лишь серпом луны. Не было смысла закрывать шторы, включать свет и кондиционер — ему это было не нужно. Обычно Феликс просил делать всё это, а сейчас… Сейчас Феликса рядом не было.       Отставив бокал в сторону, Хёнджин устало запустил пальцы в отросшие волосы, массируя кожу головы. Он устал. До чёртиков устал. Устал ждать, думать, скучать. Как последняя собачонка сидит под дверью в ожидании, когда его хозяин вернётся. Когда Ли успел стать его хозяином?              Хёнджин вздрогнул от этой мысли.       Нет.       Он не мог позволить этому случиться.       Он принадлежит только себе и пусть он каждую минуту проверяет сообщения в телефоне, он не настолько зависит от Феликса, чтобы считать его своим хозяином.       Мысли были такие серьёзные, но выглядели настолько смешно, что Хван рассмеялся, подняв мутный взгляд и осмотрев комнату.       Бардак.              Он почти ничего не делал эти дни, но почему вокруг так много мусора? Спустя три дня, как пропал Ликс, Хван перестал делать уборку — не было смысла — колючая пыльца исчезла вместе с солнечным парнем. Лишь несколько раз Хёнджин натыкался взглядом на неё в сгибах дивана, но это были считанные песчинки.              Хёнджин медленно поднялся с дивана, подходя к противоположной стене.       Фотографии.       Много фотографий.       Единственное, что доказывает реальное существование Феликса, в чём Джинни уже начинал сомневаться.              Здесь Хёнджин учит его готовить суп от похмелья, а здесь уже Ли учит Хвана как готовить брауни. Здесь они смотрели фейерверки, а тут Феликс полез драться с белками.       Джинни потянулся пальцами к фотографии, но тут же отдёрнул руку.       Ликс не разрешал трогать снимки руками. Он вообще очень бережно относился к искусству фотографии. Хван никогда не забудет тот стыд, когда он просился к Крису, чтобы отмыть руки от быстросохнущей краски и принять душ и всё из-за того, что Феликс колдовал над снимками в ванной. Однажды он взял с собой Хвана на проявление фото, но тот быстро сдался, уснув на тёплом полу санузла, прислонившись спиной к двери.              Так он дошёл до стоящего в углу портрета Ликса. Почти законченного и прикрытого плотной махровой тканью. Хёнджину вдруг до смерти захотелось посмотреть в смеющиеся карамельные глаза, хотя, день назад, он с ненавистью накрывал портрет полотенцем.              Парень аккуратно, за уголок, стянул с мольберта ткань. Яркий зелёно-голубой холст, на котором светлым пятном, в окружении радужных пузырей, в пол-оборота искрился яркой улыбкой Ли, собирая в уголках глаз морщинки, таящие в себе звёздочки-веснушки. Оставалось проложить лишь некоторые тени на шее и скулах блондина — и портрет закончен, но работать без Феликса у Хвана не поднималась рука.       Боже, во что он превратился? Бесформенная жижа, неспособная на самостоятельные действия. Неужели он совсем не может ничего нарисовать? Парень провёл рукой по лицу, в надежде снять наваждение бездействия. Не помогло. Но кисть в руки он всё же взял. И даже нанёс на палитру краски. А дальше — пустота. В голове ни единой мысли. Совсем как месяц назад, до появления Феликса в его жизни. Со злостью Хван швырнул кисть в стену — та раскололась, совсем как жизнь Хёнджина. Не осознавая своих действий, парень провёл пальцами по краскам, смешивая их в единую бурую массу, которую, медленно, завораживаясь собственными действиями, начал наносить на холст. Безумность действий не пугала — Хёнджин научился с ней сосуществовать.       Когда кисть правой руки была полностью в багровой краске, а холст больше не пустовал, Хван выдавил на палитру белила.       Больше белил.       Ещё.       Когда медь тубы начала резать пальцы, только тогда он остановился. Белый — цвет чистоты, говорили они. Что там ещё будет чистоту означать? Лилии? Чудесно. Значит, он будет рисовать их. Как раз то, чего ему сейчас не хватает. Плотные бутоны возникают из-под его пальцев, кое-где окрашиваясь в бурый из-за невысохшего фона. Джин вздрагивает, видя, как покрываются кровавыми разводами чистые цветы. Это… Снова. Этот кошмар будет повторяться раз за разом, и Хван уже устал сопротивляться ему. Он рисует рёбра, заточающие в себе бутоны, словно в клетке. Кости нестерпимо жмут цветы, те неохотно раскрываются, выбрасывая сгустки золотистой пыльцы.       Хёнджин смеётся, проводя пальцами по лицу, пачкая кожу кровавой краской.       Кошмар продолжается. Только теперь рядом нет солнечного мальчика, который разбудит его. Он должен справляться сам.                    Когда Хёнджин привычным движением разблокировал дверь, входя спиной в квартиру, так как руки были заняты пакетами с продуктами, первое, о чём он подумал — он забыл выключить плиту, ибо на всю квартиру пахло чем-то подгоревшим. Немного подумав, он вспомнил, что плиту не включал последние дней пять, питаясь исключительно лапшой быстрого приготовления и то не всегда заваренной. А это значит…       Он резко разворачивается, роняя на пол пакеты и попутно пытаясь снять с ног кеды, чуть не падая, вбегает в комнату, посреди которой стоит огромная пушистая… ель? Но Хвану сейчас не до этого, он не лучше дерева застывает на месте, не веря своим глазам: рядом с плитой хозяйничал, что-то напевая, Феликс. Хёнджин потёр глаза — парень не пропал, лишь опрокинул на стол пакет с мукой, тихо чертыхнувшись. Ликс был в наушниках, поэтому не мог слышать темноволосого, и у того было немного времени, чтобы справиться с эмоциями. А нужно ли? Хван подумал, что не нужно. Легко огибая столешницу, он обхватывает руками за талию подпрыгнувшего от неожиданности Ли, крепко прижимая к себе.        — Хэй, ты чего-о, — протянул тот, улыбаясь, и поглаживая руки старшего, пачкая их мукой и уже такими привычными острыми частичками.              Тот лишь морщится, чтобы не заплакать, утыкаясь носом в светлые вихры и вдыхая уже такой необходимый запах.       Феликс вытащил один наушник, аккуратно вкладывая его в ухо Хвану.        — Вот послушай, это моя любимая песня, — тихо говорит он, продолжая замешивать тесто.              Хёнджин ничего не отвечает, мягкие звуки рождественской песни успокаивают, хотя, он больше склонен думать, что это заслуга блондина. Он не отпускает рук, и готов поклясться, что Феликс стал меньше за это время, что рёбра теперь неприятно давят на предплечья. Может ему просто кажется? Ведь он раньше никогда не обнимал так Ли.       Проходит немного времени, прежде чем Хёнджин собирает в кучку мысли и может спокойно воспринимать ситуацию. Феликс вернулся. И сейчас он готовит, судя по всему печенье, а в их студии стоит огромная ёлка.        — Ликс, ты ничего не хочешь сказать мне?              Тот едва заметно вздыхает, расцепляя руки Хвана и поворачиваясь к нему лицом.              «Он и вправду похудел», — отмечает темноволосый, скользя взглядом по осунувшемуся бледному лицу.        — Я хочу, чтобы сегодня мы встретили Рождество, — твёрдо говорит блондин, заставляя Хвана удивлённо вздёрнуть бровь.        — Сейчас июль, Феликс, — тихо начинает он, но осекается. То, что он раньше видел во взгляде Ли сейчас выросло, стало больше и заполнило собой почти всё. Страх. И Хван уже чётко знает, чего боится Феликс. И встретить Рождество в июле он тоже хочет далеко не просто так.        — Конечно, давай, — через силу улыбается парень. — Я могу чем-то помочь? Судя по всему, уже что-то сгорело?              Феликс заметно расслабился, заулыбался в ответ, натягивая кожу на скулах.        — Да-а, пока разговаривал с доставщиком, печенье сгорело, пришлось выбросить, — он чуть морщится, — но ничего, я сейчас всё сделаю. Я там принёс украшения для ели, можешь разобрать? Потом вместе нарядим…        — Есть, сэр, — шуточно отдаёт честь Хёнджин, разворачиваясь спиной к парню, уже не стараясь удерживать улыбку на лице.              Они разговаривают, как будто ничего не произошло. Как будто Феликс не пропадал на грёбаные две недели. Как будто у него, у Хвана, сейчас нет туевой тучи вопросов, которые он хочет задать Ли. Вместо этого он идёт и разбирает золотые шары и колокольчики, путается в гирлянде и подпевает заезженным песням из динамика телефона Ликса.              Ведь сейчас всё в порядке?              Сейчас же Феликс здесь?              Или…              Хван вдруг резко останавливается. В глазах становится нестерпимо сухо, а живот сводит резкой болью. Он нервно растягивает губы в улыбке, чувствуя, как подступает истерика.       Это сон. Это не может быть правдой. Задыхаясь в смехе, он падает на колени, стараясь отдышаться, даже не слыша, как Феликс спрашивает, что его так рассмешило.       Всё так нелогично и неправильно, сумбурно и тревожно, что не может, просто не может быть реальностью.       Хёнджин плачет, давясь кашлем, смехом и слезами. Прижатый к груди стеклянный шар лопается, обдавая фонтаном осколков незащищённую кожу.        — Хёнджин! — но парень боится повернуть голову на окрик. В прошлый раз он видел, как умирал Феликс именно после того, как отозвался. — Хёнджин, что происходит?! — кричит парень, по пути хватая аптечку и подлетая к Хвану. — Что с тобой, Джинни? Что происходит?              Хёнджин закрывает лицо руками, пачкая бледную кожу кровью, пытается зажать уши, уменьшиться до размера морской гальки, что угодно, лишь бы не видеть сейчас ужасающую своей красотой смерть, не видеть, как цветы разрывают Феликса, как пыльца уничтожает его. Что угодно, лишь бы Феликс не исчезал, не оставлял его одного, пусть и во сне, пусть в иллюзии, лишь бы был рядом.              Ли не понимает, искренне не понимает, что происходит. Всё, что остаётся — прижимать к себе трясущееся тело Хёнджина, ибо аптечкой здесь не поможешь. У Хвана истерика — Феликс чувствует это, чувствует и понимает, что это из-за него. Он виноват, что так надолго оставил его без предупреждения, что так долго игнорировал его сообщения, что вернулся так внезапно, повергнув в кошмар Хёнджина. Феликс размазывал кулаками по осунувшимся щекам слёзы, продолжая успокаивающе гладить широкую спину темноволосого, шепча извинения и какие-то нелепые слова поддержки.              Понемногу Хёнджин начал успокаиваться. Усталость и постоянное напряжение давало о себе знать. Плач становился всё тише, а слова всё отчётливее.        — Ты… Ты же мне снишься, Ликси, да? Ты ненастоящий, ты не можешь быть настоящим… — парень всё так же не отнимал рук от лица, боясь взглянуть блондину в глаза. — Я боюсь, что ты исчезнешь, как только я посмотрю на тебя, Ликси, я не хочу… Не хочу снова один… Мне страшно Фел, я боюсь видеть твою смерть, я не хочу снова это видеть…        — Тебе придётся, и ты знаешь это, — тихо ответил Феликс, прижимаясь лбом к плечу старшего. — Сейчас я не снюсь тебе, правда. Я вернулся. Прости, что заставил ждать тебя так долго.              Поднявшись, он аккуратно повернул к себе лицом Хёнджина, отнимая у него руки от лица. Тот жмурится, пока Феликс сжимает в ладошках большие ладони.        — Посмотри на меня, — твёрдо говорит он, сильнее сжимая руки темноволосого.              Тот отрицательно мотает головой. Он не готов. Не может.       Ликс вздыхает, повторяя свою просьбу громче. Он хорошо знает, если Хёнджин не справится с собой сейчас — дальше будет ещё сложнее.       Хван медленно открывает перепачканные высохшей кровью веки, нерешительно поднимая взгляд на блондина.        — Вот, молодец, — Феликс кивнул, не разрывая зрительного контакта, — видишь, со мной ничего не происходит, всё в порядке, Джинни. Всё хорошо, — тихо говорит он, хотя сам с трудом верит в эти слова. — Давай я выключу духовку и мы обработаем твои руки? — спросил он, стараясь высвободить руки, но Хёнджин упрямо удерживает в ладонях тонкие пальцы младшего.        — Хорошо, тогда поднимайся, и пойдём вместе.              Хван послушно поднимается на неустойчивые, кажущиеся сейчас такими нелепо длинными и неуклюжими ноги и плетётся за Ликсом, который, всё же, освободив одну руку, выключает духовку, снова возвращая Хёнджина в комнату и усаживая на диван. Светловолосый только сейчас видит, что старшего мелко трясёт.       Аккуратно вынув руки из ладоней Хвана, Феликс укрыл того пледом, присаживаясь перед тем на корточки. Тот лишь следил за ним взглядом, не в состоянии что-то сказать. Вытерев свои руки от крови Хёнджина, он бережно обработал его ладони, затем начал забинтовывать.        — Я всё расскажу тебе, Джинни, правда, расскажу, — тихо сказал он, заставив Хвана вздрогнуть от неожиданности. — Прости меня, я не должен был пропадать так внезапно. Я обязательно всё объясню, но потом. Давай проведём эти несколько дней счастливо?              Феликс перевёл взгляд на глотающего слёзы Хёнджина.              «Эти несколько дней» — слова резали хуже стеклянных осколков души обоих. И оба прекрасно это видели.              Хёнджин видел в янтарных глазах младшего своё отражение и чувствовал, как захлёбывается в его боли, ещё немного — и он утонет, утонет совсем — назад пути не будет.       И он снова бросается в этот омут, кивая Ли и позволяя себе закрыть глаза, тут же чувствуя на веках потрескавшиеся губы Ликса и следом холод ваты, стирающей засохшую кровь и несказанные слова благодарности.              Сегодня они будут счастливы. Всё остальное — неважно.              Хёнджин не понял, как уснул. Прикосновения Ли, да и само его присутствие дарило ощущение безопасности, покоя и полноты — тот незаконченный пазл, из-за которого он не мог спать всё это время, сложился.              Хван лениво открыл глаза. В глаза тут же бросилась всё ещё неукрашенная ель — он грустно усмехнулся.              — Ликс, — спросонья хрипло прозвал он, — Ликси, — позвал он уже громче, прочистив горло.              Ти       

Ши

      

На

      Хёнджин зажмурился, сам не зная отчего: то ли, чтобы не заплакать, то ли, чтобы не рассмеяться.       Конечно же, это всё был сон, бред его воспалённого сознания.       Но почему тогда так болезненно саднят руки?       Разлепив веки, он поднёс ладони к лицу — забинтованы, с милыми бантиками на тыльной стороне.       Значит, это не сон? Тогда где Феликс?       Хван резко встал — от этого закружилась голова, но он не обратил на это внимания. Огибая ель, он прошёл на кухню: на столе — пустой противень со следами от печенья, рядом — тарелка с одним надкусанным лакомством.              «Он решил отнести их Чану?» — вполне ожидаемо всплыла в голове темноволосого мысль. — «Но почему он не оставил их мне? Мы же хотели вместе встретить Рождество сегодня…».              Парень снова задумчиво глянул на одинокую печеньку, пока не заметил на краю блюдца клок блондинистых волос в крошках.       Хёнджин вовремя уцепился за столешницу и мельком поблагодарил судьбу, что он попросил Минхо покрепче прикрутить ту к полу. Он еле устоял на ногах от пугающей догадки и судорожно огляделся вокруг.              Звёздная пыльца.              Сейчас её было сложно назвать звёздной — она приобрела золотистый оттенок, горстями располагаясь по углам комнаты. Пыльцой была забрызгана вся столешница и по кухонному кафелю тянулась дорожка к мусорному бачку. Придерживаясь за столешницы, Хёнджин прошёл к нему и ожидаемо под крышкой увидел оставшееся печенье.       Он устало опёрся ладонями о стол, несколько раз выдохнув. На глаза снова наворачивались слёзы.       Он такой эгоист.       Всё время думал только о себе, только о своих страданиях.       Он совсем забыл.       Забыл, из-за чего вообще оказался здесь.       Ликс болен, и ему стало хуже — это видно невооружённым глазом.       Хван резко выпрямился, смахнул с ресниц солёные капли и прокашлялся.       Сейчас надо найти Феликса.       Пальцами вытаскивает из кармана джинс телефон, привычным движением открывая чат с жёлтенькими цыплятами на фоне — Ли сам выбирал оформление. Как только он начал печатать вопрос о местонахождении блондина — в чате сразу появилось новое сообщение.       

«Я в парке»

      Хёнджин тут же заблокировал телефон, быстрым шагом направляясь к двери — Ликс уже убрал пакеты, которые выронил темноволосый ранее. Схватив с вешалки джинсовку и быстро натянув разношенные кеды, Хёнджин спешно вышел из квартиры.       В своём сообщении Феликс мог иметь в виду только один парк — тот, что рядом с домом. Ли часто вытаскивал Джинни из студии, чтобы прогуляться там. Хотя, Хёнджин доходил до скрытой в тени деревьев беседки и устраивался там, на лавочке — долгие прогулки он не любил.       Только вот сейчас в беседке сидел Ли.       Прижав колени к груди, как и в тот день, когда они впервые познакомились, он из-под рваной чёлки смотрел, как к нему медленно, старясь отдышаться, бредёт Хёнджин.        — Ты напугал меня, Ёнбоки, — выдыхает он, накидывая на плечи блондину джинсовую куртку, и, опираясь на его плечо, садится рядом.        — Ты уже дважды должен мне курочку, — тихо отвечает Феликс, на что Хёнджин нервно улыбается.              У них с Феликсом был обоюдный договор, нарушитель которого покупает жареную курицу другому: Хёнджин не называет Феликса корейским именем, а Ли, в свою очередь, не зовёт Хвана хёном.        — Да-а, конечно, — тянет темноволосый. — Ты давно здесь сидишь? Я не слышал, как ты ушёл.        — Ты крепко спал. Вымотался. Я видел твои рисунки, — уклоняется от ответа Ли, по привычке протягивая руку, чтобы взъерошить волосы на затылке, но тут же отдёргивает её.        — Слушай, Ликс, помнишь, я говорил тебе, что хочу так же осветлить волосы, как и ты? — спустя минуту молчания спрашивает Хван, заставляя парня в недоумении поднять голову.        — Допустим, — непонимающе отвечает он, стараясь по лицу старшего угадать, что тот задумал.        — Давай займёмся этим сегодня, — твёрдо говорит он, беря светловолосого за руку и поднимаясь.              Тот всё ещё ничего не понимает, хлопая длинными ресницами, нерешительно цепляясь пальцами за большую ладонь.        — Займёмся чем? — Хёнджин невольно улыбается, когда Ликс, совсем как ребёнок, наклоняет голову к плечу, не сводя с него вопросительного взгляда.        — Я хочу, чтобы ты перекрасил мне волосы, Феликс Ли, — в шуточно-вежливой форме разъясняет он, покрепче перехватывая вспотевшую холодную ладошку. — Пойдём к Чан-хёну, у него наверняка есть всё необходимое для этого.              Феликс нерешительно растягивает губы в улыбке, всё ещё не понимая, к чему ведёт Хёнджин и что подразумевает под своим желанием перекраситься. Парень поднялся, но почти сразу ухватился за вовремя подставленный локоть, так как крупная дрожь в коленях не давала занимать устойчивое положение.        — Так не пойдёт, — покачал головой Хван, усаживая парня обратно на скамейку и присаживаясь на корточки, спиной к смущенному Ли. — Забирайся. До дома хёна не так уж и далеко, а ты довольно лёгкий.              Феликс беспрекословно опустился на широкую спину, обхватив руками шею Хёнджина, когда тот подхватил его под острые коленки, поднимаясь.        — Отлично, — пробормотал Хван, с непривычки чуть пошатнувшись, заставив Ли крепче сцепить руки и обхватить худыми ногами его талию. — Только не задуши меня, ладно?        — А ты не урони меня, — тихо ответил Феликс, чуть ослабляя хватку. — Вперёд, лама!              Хёнджин привык к грузу за спиной буквально спустя пару минут — Феликс действительно был лёгким и органично устроился на его спине, не доставляя дискомфорта.              Чан почти не удивился, когда на пороге своей квартиры увидел Хёнджина со спящим Ликсом за спиной. Кивнув в знак приветствия, он пропустил ребят в дом, тихо прикрывая дверь и сразу показывая Хвану, куда можно положить младшего. Только после того, как Феликс был устроен на огромной кровати Криса, укрыт одеялом, обложен мягкими игрушками и дышал спокойно и ровно, Джинни согласился выйти из Чановой спальни на кухню, и позволил напоить себя кофе.              Оба прихлёбывали крепкий напиток из чашек, не решаясь начать разговор. Молчание грозилось затянуться, да и Хван чувствовал, что поступил не совсем правильно, ввалившись без предупреждения в дом хёна, поэтому, прокашлявшись, он решил хотя бы обосновать причину их с Ликсом появления.        — Мы, вообще-то, пришли за осветлителем, — хрипло начал он, тут же осознавая тупость своего высказывания, но отступать было некуда. — Я хочу осветлить волосы, и мы подумали, что у тебя можно позаимствовать всё необходимое для этого. Ты не мог бы…        — Да, конечно, — прервал его Чан, зачёсывая рыжие вихры назад и кивая самому себе. — Я соберу всё, что вам нужно. Как ты, Джинни? — обеспокоенно спросил он, слишком быстро отставляя кружку в сторону.       Вопрос Криса застал Хёнджина врасплох. Ответить Чану правду и получить взамен тонны поддержки? Почему-то Хёнджин был абсолютно уверен в этом. Или же соврать и сказать, что всё в порядке? Судя по обеспокоенности, переполнявшей тёмные глаза парня напротив, Чан подозревал о чём-то — значит, врать не было смысла. Но и признавать в очередной раз свою слабость не хотелось… Как же он устал от этого всего…        — Я не знаю, хён, — ответил он, растерянно заглядывая тому в глаза. — Я не уверен, как я сейчас и… Боже, я не знаю, что сказать тебе, — пробормотал он, опуская голову и зарываясь пальцами в волосы. — Я очень устал, хён, просто хочу отдохнуть и не думать ни о чём, я так устал…              Чан сморгнул подступившие слёзы и было перегнулся через стол, чтобы потрепать Хвана по волосам, но на полпути остановился.        — Я… Я не могу сказать…        — Чем вы тут занимаетесь? — прервал его хриплый низкий голос — в кухню вплыл, иначе и не скажешь, замотанный в огромный чёрный плед, как в мантию, Феликс, грациозно усаживаясь на стул и заглядывая в чашки. — Фу, чёрный, вы же оба терпеть его не можете!              Оба парня быстро перекинулись многозначительными взглядами и рассмеялись. Слёзы на щеках Хёнджина высохли моментально, да и Чан выглядел спокойно, будто и не смахивал влагу с глаз пару секунд назад.        — Так о чём вы говорили, пока я спал? — повторил вопрос Феликс, уже поднявшись и рыская по холодильнику в поисках чего-нибудь, чем можно было бы подкрепиться. Впервые за несколько недель ему действительно захотелось есть.        — О том, чтобы вы не сожгли Джинни волосы, пока будете их осветлять, — Чан хлопнул по коленям, вставая с табуретки. — Я сейчас всё соберу, посидите пока здесь. Всё что найдёте — ваше, — крикнул он, скрываясь в другой комнате.              Феликс недоверчиво рассматривал брикет с молоком, в поисках срока годности, пока Хёнджин рассматривал его самого, возможно, тоже в надежде найти заветную дату? Он совсем не мог представить, что в один момент Ликс исчезнет, испарится вместе со своей яркой улыбкой и вызывающим табуны мурашек голосом, искрящимися глазами и холодными маленькими ладошками.        — Чего смотришь, — Ли всё-таки решил не рисковать и обойтись хлебцами, найденными в верхнем шкафчике. — Ты уже решил, в какой цвет хочешь потом перекраситься? Я красил в голубой, красные пряди делал, разноцветные тоже, — он задумался. — Тебе бы розовый здорово подошёл, что думаешь?              Хёнджин лишь кивнул — а Феликсу больше и не надо было.        — Чани-хён, кинь ещё розовую краску, гулять так гулять, — сорвавшись с места, он выбежал в коридор, чуть не врезавшись в вовремя перехватившего его Бана с коробкой в руках.        — Вот всё, что вам может пригодиться, — приобнимая одной рукой за плечи Ликса, другой он протянул Хвану коробку. — Вернёшь, если что-то останется.              Хван снова кивнул, слова почему-то не хотели выходить из глотки.              Лишь когда ребята благополучно порвали за ненадобностью коробочку из-под осветлителя, конечно же, уже нанеся его на голову Хвана и вдоволь насмеявшись над его космическим прикидом, парни осознали, что ни один из них точно не знает, сколько нужно держать волосы в фольге. Хёнджин не на шутку испугался облысения, а Феликс лишь ещё громче захохотал, представив старшего лысым. Но всё обошлось и когда Ли с грустью снимал фольгу с волос Джинни, тот отделался лишь обломанными концами, ну и приличным комком выпавших волос, тут же застрявших в смыве душевой. С розовой краской парни поладили тоже не с первого раза, но тут инструкция была перечитана вдоль и поперёк. Жаль только, что в ней не пишут, что вместе с нежно-розовыми волосами в подарок идёт такой же нежно-розовый поддон.              Феликс в очередной раз убедился в том, насколько Хёнджин красивый — светлые волосы шли ему не меньше тёмных, а розовый цвет придавал экстравагантности с одной стороны, а с другой — нежности и милоты. Хвану тоже понравилось, хоть он и счёл нужным прочесть плач над забитым водостоком.                    Когда Хёнджин накрыл сковородку крышкой и убавил газ, за шипением овощей в масле он смог различить звуки, которые плита не могла издавать. На всякий случай, он выключил конфорку — но звуки не прекратились. Это были… всхлипывания? Хван тяжело вздохнул и снял фартук, откинув его на столешницу. Звуки доносились из ванной, поэтому Хёнджин большими шагами направился туда.        — Ликси, что… — он замер в дверях, ровно, как и слова застряли в горле.              Спиной к нему и лицом к зеркалу, зажав в одной руке жужжащий триммер, а другой старательно зажимая рот, стоял Феликс. Увидев в отражении Хёнджина, он обессиленно опустил занесённую над головой руку, роняя в раковину прибор, уже не сдерживаясь и захлёбываясь в слезах.        — Я… я не могу… Джинни… Я не могу, Боже… Я не хочу… Мне… Мне страшно… — сквозь рыдания выдавливал он, размазывая рукавом чёрного свитшота по щекам слёзы. — Я… я не хочу умирать, Джинни, мне страшно!              Рвано выдохнув, Хван в один шаг преодолел расстояние между ними, поворачивая к себе лицом Ли и прижимая к груди дрожащее хрупкое тело, тут же опускаясь на пол, позволяя Феликсу устроиться между его ног и обхватить за талию руками.              Он видел лишь однажды, чтобы люди так сильно плакали. В день похорон его отца, которого он слабо помнил, в соседнем зале хоронили женщину — это он хорошо запомнил: всё было украшено белыми цветами и среди этих белых цветов — маленький мальчик в строгом костюме, тихо, но отчаянно оплакивающий ушедшую в мир иной.              Феликс плакал от безысходности, зарываясь лицом в складки Хванового кардигана, от желания остаться и страха, всепоглощающего страха приближающегося конца. Кричал, уже даже не словами, а просто ровным, надрывным звуком, отдающим эхом где-то в груди Хёнджина.              Хван же тихо глотал слёзы, крепко прижимая к себе Ли и упираясь подбородком в светлую макушку. Отчаяние, безысходность и боль сейчас гулом отзывались в лёгких, сердце и, кажется, такой пустой голове. Он ничего не мог сделать. Совсем ничего. Он знал, ведь изначально знал, что не будет счастливого конца. Что всё, что даже не началось, закончится трагично и ужасно — иначе и быть не могло. И сейчас, чувствуя, как маленькие пальцы цепляются за его одежду, цепляются за эту жизнь, он всё больше это осознавал. Он ничего не может изменить, но может сделать последние дни Феликса счастливыми — вот что ему сказал Чан, когда задержал его у входных дверей. Хёнджин сейчас понял это, и от этого хотелось выть.       Ну, не может Феликс уйти просто так! Не может исчезнуть, как будто его и не было! Такого просто не может быть… Это невозможно… Что тогда делать ему, Хвану, если Ликса рядом не будет? Зачем ему жить, зная, что в мире больше нет веснушчатого парня, освещающего своим присутствием всё вокруг? Феликс показал ему свет в пучине отчаяния, Феликс сам стал для него светом, заставив подняться с колен. Так кому нужно существование Хёнджина, если Ли больше не будет?!              Хван лишь сильнее стискивал хрупкое тело, до скрипа сжимая зубы.       Феликс сейчас чувствует куда большую боль, чем он, и ему, Ликсу, поддержка и помощь намного нужнее.              Когда всхлипывания начали затихать и тело Феликса перестала бить крупная дрожь, Хёнджин аккуратно отстранил младшего.        — Прости, — сипло проговорил Ли, кулаком вытирая с щёк влагу, не в силах поднять взгляд.        — Тебе не за что извиняться, Ликси, — Хван пальцами сдвинул в сторону слипшуюся в сосульки чёлку парня, открывая припухшие от слёз глаза. — Давай я это сделаю? — тихо спросил он, проводя рукой по жёстким светлым прядям.        — Мне нужно сделать самому, — зажмурившись, ответил Ли, — но я не могу, понимаешь, не мо-гу…        — Попробуем вместе?              Феликс нерешительно заглянул в тёмные глаза напротив, на что Хван лишь кивнул, поднимаясь и протягивая руку младшему. Тот вцепился в протянутую ладонь, позволяя подхватить себя под локоть и помочь встать.              Ли нерешительно взял в руки триммер, снова вставая лицом к зеркалу. Хёнджин встал позади него, обхватывая ладошку Ликса своей рукой, а второй придерживая того за плечи.        — Ты готов?              Феликс кивнул и передвинул рычажок — аппарат тихо зажужжал, вместе с тем Хёнджин уловил, как похолодели пальцы Ли.              Он решительно поднял их руки, направляя триммер к голове парня, грудью чувствуя, как бешено колотится сердце Феликса. Или же это его?              Неприятный звук соприкосновения лезвий с волосами — и на чёрную ткань падают светлые пряди.              Феликс жмурится, хватаясь второй рукой за раковину, чтобы не упасть, а второй сильнее сжимая машинку. Хван продолжает проводить ровные полосы, оставляя лишь несколько сантиметров тёмных, отросших волос.              Спустя двадцать минут он сам выключает машинку, ведь пальцы Ли уже давно безвольно покоятся под его. Сам парень еле держится на ногах, прерывисто дыша и еле сдерживая подступающий кашель.        — Можешь смотреть.              Феликс медленно открывает глаза, стряхивая с ресниц мелкие волоски. Из зеркала на него смотрит совсем незнакомый ему парень. Он точно не старше шестнадцати лет. Впалые щёки и огромные глаза, острые скулы и линия носа не добавляют возраста, ровно, как и щётка коротких тёмных волос. От него прежнего остались лишь веснушки — Ли нерешительно проводит по ним пальцами.        — Я… выгляжу странно? — тихо пробормотал он, чуть поворачивая голову в сторону.              Хёнджин молча обвивает его талию руками, упираясь лбом в острое плечо и чувствуя, как щекочут кожу и слизистую мелкие частички убийственной звёздной пыльцы.        — Ты есть, а всё остальное — неважно…