1994

      Взяв из кухни хлеб и сгущенку, Антон повел Рому наверх, в свою комнату. Проголодавшийся Пятифан чуть ли не слюни пускал, глядя на заветную голубую жестяную банку. Вскоре Петров уже с нескрываемым удивлением наблюдал, как одноклассник с хищным аппетитом пожирает один кусок хлеба со сгущенкой за другим. В какой-то момент Рома опомнился, повернулся к Антону и с набитым ртом спросил:       — А ты че не ешь?       — Да что-то не хочется, — отозвался тот. — Доедай.       Услышав довольное “спасибо”, Антон полностью откинулся на кровать, на которой до этого сидел. Сейчас все его мысли крутились вокруг Ромы, который сегодня открылся ему совершенно с другой стороны. Парень совсем не был похож на предыдущих друзей Петрова, он оказался куда более искренним и честным, хотя при первой их встрече об этом было крайне тяжело догадаться. Именно поэтому Антону захотелось узнать Пятифана поближе и установить с ним более крепкий контакт.       — Слушай, — Рома вновь повернулся к нему. — А че ты тут вообще делаешь в свободное время? Соседей у тебя совсем нет, погулять особо не с кем.       — Ну, я иногда выходил гулять один, — словно оправдываясь, ответил Антон. — Сейчас уже не хожу. Стремно как-то. Дома с Олей в денди иногда играю, рисую… Да много чего, на самом деле.       — О, — Рома улыбнулся, — а нарисуешь меня? Тот фоторобот у тебя прям охуенно вышел.       — Ну давай, — согласился Антон, поднимаясь на ноги. — Освободи стол.       Парень отодвинул в сторону небольшой поднос, на котором осталась лишь опустошенная банка сгущенки, и занял место Петрова на кровати, усевшись в позу лотоса. Антон достал из ящика стола лист бумаги, несколько карандашей и ластик. Ему вдруг захотелось сделать этот портрет не бесчувственным фотороботом без какой-либо художественной ценности, а передать своим рисунком какую-то мысль, эмоцию. Он задумчиво поглядел на лицо Ромы, размышляя, как бы его поинтереснее изобразить. Тот, в свою очередь, изогнул бровь в немом вопросе, не понимая долгого изучающего взгляда на себе.       — Как будто впервые меня видишь, — неловко усмехнулся Пятифан и немного прикрыл глаза, смотря куда-то вниз.       Вот так.       Антон и сам не заметил, как его лицо растянулось в улыбке, а правая рука сама взялась за карандаш и начала делать на листе первые наброски. Петрову дико захотелось передать Роме эту его эмоцию, напоминающую смущение, радость и волнение одновременно. Словно показать Пятифану самого себя со стороны. Прорисовывая одну деталь за другой, Антон даже не думал о том, как его новоиспеченный друг отреагирует на результат его стараний. Парень понимал, что, возможно, Роме бы понравилась какая-нибудь мужественность, суровое выражение лица, но в порыве внезапного вдохновения Антону все это казалось дешевой фальшивкой, все равно, что человек, всегда говорящий другому только то, что он хочет слышать.       По прошествии какого-то времени, минут пятнадцати, а может, и часа — Антон давно потерял счет — было заметно, что Пятифан сидит без движения уже из последних сил, с нетерпением бросая взгляд то на Петрова, то на лист бумаги под его рукой.       — Еще немного, — обнадежил его Антон, дорабатывая последние детали и стараясь довести рисунок до совершенства. Он подметил, что таких реалистичных портретов у него еще никогда не получалось, а также ему удалось передать удачную игру света и тени на лице Ромы, что придавало его лицу на бумаге еще больше жизни. Петров слегка отодвинулся от листка, чтобы посмотреть на свое творение издалека, и удовлетворенно улыбнулся. — Готово.       Услышав долгожданное слово, Пятифан как по команде подбежал к столу и с открытым ртом уставился на свой портрет. Томительные секунды ожидания реакции Ромы словно вернули Антона в реальность, в которой от парня можно было ожидать чего угодно. Петров непроизвольно вжался в стул, уже во всех красках представив, как Пятифан в ярости рвет несчастный лист на мелкие кусочки и материт Антона на чем свет стоит. Тем временем, Рома медленно закрыл рот и наклонился, опираясь руками на стол по обе стороны от одноклассника, сердце которого уже успело отправиться в последний марафон.       — Охуеть, — едва слышно прошептал Рома. Может, Антон бы даже не услышал этого, если бы губы Пятифана не находились в непосредственной близости от его уха. — Пиздец…       Пиздец.       — Не, — с недоверием в голосе проговорил Рома. — Я тут какой-то слишком красивый.       Антон незаметно закатил глаза. Он что, ждет комплимента и убеждений в том, что на рисунке его внешность никак не приукрашена? А если не ждет? Если ему просто не нравится? Обзовет педиком и будет ржать всю оставшуюся жизнь?       — Так тебе нравится или нет? — быстро выпалил Петров, чувствуя, как с каждой секундой ему становится все жарче. Рома все еще стоял над ним, нагло нарушая его личное пространство.       — Нравится… — выдохнул Пятифан, обжигая дыханием шею Антона, заставляя того поджать губы и залиться краской. — Очень… Ты как будто меня сфоткал, но добавил что-то от себя. Вот, например, этих складок на щеках у меня нет.       Парень указал на ямочки, которые образовались у него при улыбке. Петров удивленно поднял брови.       — Вообще-то, есть, — тихо возразил он. — Ты когда-нибудь улыбался, когда смотрел в зеркало?       Рома пожал плечами и отстранился от Антона, ощупывая руками свое лицо.       — Хм, — задумчиво произнес он. — Может, и правда есть.       — Тебе идет, — неосознанно сказал Петров, но тут же спохватился. — Девчонки, вроде, любят такое.       Пятифан на какие-то доли секунды опешил, но потом сделал вид, что не слышал первой части фразы Антона, который, в свою очередь, был рад, что вышел сухим из воды.       — Можно я это себе заберу? — поинтересовался Рома, взяв свой портрет в руки. Он в очередной раз окинул его восторженным взглядом и посмотрел на Петрова.       — Мог бы и не спрашивать, — ответил тот. — Твой же портрет.       — Спасибо, — Пятифан просиял в очередной раз за сегодняшний вечер. Антон уже начал бояться, что одноклассник скоро лопнет от переизбытка эмоций. Ему, конечно, хотелось оставить этот рисунок себе, потому что он по праву являлся лучшим, что когда-либо рисовал Петров, но он понимал, что нарисует еще что-нибудь, может, даже и покрасивее, а для Ромы это, возможно, будет подарок, который он запомнит на всю жизнь.       — Оставь автограф, — попросил Пятифан, возвращая рисунок на стол. Антон послушно взял один из карандашей и вывел в самом углу первую букву своей фамилии, изящно переплетающуюся с первой буквой его имени, и совсем мелко подписал дату.       Вот ты и подписал свой смертный приговор.       Антон слегка вздрогнул от противной мысли, внезапно возникшей в голове, и передал рисунок Роме.       — Благодарю, — галантно протянул он. — В рамку поставлю у себя в комнате.       В дверь постучали. Оба обернулись на звук.       — Антон, — это была мать, — выпей таблетку.       Под внимательным взглядом Пятифана Петров открыл дверь и принял из рук Карины капсулу и стакан воды. Он привычным движением закинул таблетку в рот и сделал несколько глотков из стакана, передав его матери.       — Ложитесь уже спать, — сказала она. — Завтра в школу.       — А сколько времени? — Антон внезапно почувствовал желание спать.       — Одиннадцатый час, — мать уже было развернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась. — И отец просил передать, что вас отвезет утром.       — Хорошо, — зевая, ответил Петров.       Мать кивнула и без лишних слов вышла, закрыв за собой дверь. Антон прошел к своей кровати, уже даже забыв, что он в комнате не один, и плюхнулся на нее.       — Эй, не спи, — Ромка уселся рядом с лежащим другом и слегка толкнул его, чтобы привести в чувства.       — А? — Петров резко открыл глаза и привстал на локтях, удивленно таращась на Пятифана. — Я не сплю, нет.       — Оно и видно, — усмехнулся Рома. — Че это за таблетки?       — Витамины, — отозвался Антон сонным голосом.       — Выходит, мой кореш из райцентра тоже витаминами банчит.       Сказав это, Пятифан, видимо, понял по растерянному взгляду Петрова, что сейчас изъясняться с ним нужно как можно проще. Поэтому он наклонился к уху друга и прошептал:       — Нейролептики это. Импортные.       — Че? — Антон нахмурился.       — Че слышал, — раздраженно отозвался Рома. — А батя твой в курсе, чем тебя твоя маман пичкает?       — Не знаю, — Петров потер лицо руками, пытаясь справиться с желанием уснуть.       — Зачем тебе их дают? — не унимался одноклассник.       — Не знаю, — повторил Антон. — Но после них всегда спать хочется.       — А на следующий день у тебя не бывает приступов паники?       Антон широко распахнул глаза, смотря на Пятифана, который терпеливо ждал его ответа. Он точно не мог сказать, с чем связан весь тот страх, который он иногда испытывает. Петров, конечно, задумывался о том, что время от времени преувеличивает опасность некоторых ситуаций, но о том, что эта тревожность могла быть вызвана побочным эффектом таблеток, он никогда не думал. Услышав это предположение от Ромы, Антон резко стал сомневаться во всем, что он видел в этом поселке. Что, если среди побочных эффектов могут быть еще и галлюцинации?       — А откуда ты…       — Хавал я их как-то, — сразу же ответил Рома. — Чуть бледного не словил.       Петров вновь потер лицо и посмотрел на парня, сидящего напротив. Ему вдруг стало интересно, что еще успел “схавать” Рома.       — А че будет, если ты перестанешь их пить? — поинтересовался он.       — Не знаю, — в очередной раз буркнул Антон.       — Так узнай, блять, — без задней мысли выпалил Пятифан. — В следующий раз под язык положи и не глотай, а потом выплюнь незаметно.       Антон не был уверен в том, что ему стоит знать, что может быть, если он откажется от таблеток. Тем не менее, он не мог отрицать и то, что слова Ромы имели смысл.       — Я попробую, — без особого энтузиазма в голосе отозвался Петров.       Видимо, этого Роме было достаточно, поэтому он удовлетворенно кивнул и перевел тему:       — Давай спать тогда, раз уж такое дело.       — Точно, — вспомнил Антон, поднимаясь с кровати, — сейчас я тебе раскладушку достану.       Он только что понял, что еще даже не снял школьную форму, в которой так бы и заснул. Пятифан, оставшийся сидеть на кровати, проводил уходящего вниз Антона нечитаемым взглядом, но потом тоже встал и направился следом, видимо, желая проследить за тем, чтобы одноклассник ни во что не врезался.       Антон действительно пошатывался и по возможности держался за что-то рукой. Непослушными пальцами он открыл щеколду кладовки под лестницей и неловко стал пытаться выудить оттуда раскладушку, чтобы ничего не зацепить по пути. Рома стоял в стороне и молча наблюдал за этим, но Петрову казалось, что друг вот-вот взорвется смехом на весь дом. Когда он, наконец, достал злосчастную раскладушку и посмотрел на Рому, то увидел, что на его лице застыло что-то непонятное, но отдаленно напоминающее сочувствие. Парень без лишних слов забрал у него из рук тяжелую раскладушку и с завидной легкостью поднялся вверх по лестнице, оставив Антона наедине с тугим дверным шпингалетом, который ему еще предстояло закрыть.       Наконец, обустроив спальное место для Пятифана, Антон стащил с себя осточертевшую школьную форму и лег в кровать, боковым зрением наблюдая, как Рома медленно расстегивает и снимает свою застиранную олимпийку, аккуратно складывает ее и вешает на стул. Признаться, Петров не ожидал от него такого бережного отношения к одежде. Парень отвернулся к стене, чтобы не смотреть на то, что одноклассник делает дальше. Что-то ему подсказывало, что нормально поспать сегодня не получится.       Минут тридцать спустя Антон понял, что интуиция его не обманула — он ворочался с места на место, а сонливость, вызванную таблеткой, как рукой сняло. Он был уверен, что это было связано с их с Ромой последним разговором. Получается, если Пятифан прав, то мать зачем-то пичкает его этими таблетками, а отец… Знает ли он, что его сын пьет не витамины, а нейролептики? Антону очень хотелось выяснить, что происходит, но уже не сегодня. На этот день уже пришлось слишком много потрясений, от которых парень просто устал. Сон никак не шел, поэтому Петров прислушался к Роме, который, кажется, тоже не мог уснуть. Антон повернул голову в его сторону, но не смог понять, спит он или нет.       — Спишь? — едва слышно спросил он. В голове все еще крутилась мысль, которая не давала ему покоя.       — Нет, — ответил Пятифан, поворачиваясь лицом к Антону. — А че?       Петров прикусил язык, подбирая слова. Расслабленный таблеткой мозг отказывался думать и не давал размышлять над какими-либо последствиями.       — Я все хотел сказать, — начал он. — Мне Полина тоже нравится. И я ей, кажется, тоже.       Рома вдруг сел на своей раскладушке, свесив ноги на пол и наклонив голову. В темноте Антону показалось, что его глаза как-то недобро сверкнули.       — Че? — глухо выдавил он, все еще переваривая сказанное. — Вообще-то, я ей тоже нравлюсь. Ну, она так сказала.       Комната вновь погрузилась в молчание. Антону показалось, что лежа он более беззащитен, поэтому тоже медленно сел.       — А ты как узнал, что ей нравишься?       — Ну, — едва слышно произнес Петров. — Она мне анкету заполнить дала, просила проводить до дома… Да и вообще, относится ко мне как к кому-то большему, чем к другу.       — Че за пиздец… — голос Ромы подрагивал от напряжения.       Антон уже хотел привычно вжаться в стену и молча сгореть от стыда, но вдруг он понял, что это необязательно. У него в голове пронеслась мысль о том, что если бы Пятифан собирался применить к нему физическую силу, то уже бы это сделал, а не стал бы разбираться что к чему, стараясь при этом не разбудить семью Антона.       — Я ей даже цветы подарил, — Рома уронил голову на свои руки и закрыл ими лицо.       Петров в очередной раз не знал, что сказать. Он выжидающе молчал, пристально наблюдая за движениями друга в темноте. Из-за плохого зрения Антон мало что мог разобрать, но ему казалось, что острые плечи Пятифана задрожали.       Плачет?       Внезапно Рома довольно громко выдохнул и выпрямил спину, а Петров почувствовал на себе его взгляд.       — И че делать теперь? — немного успокоившись, спросил он.       — Пусть она сама выберет одного из нас, — пожал плечами Антон.       — Нет, — твердо отрезал Пятифан. — Пошла она нахуй со своими выборами. Кандидатов рассматривает, блять.       Последнюю фразу Рома выплюнул с особым ядом, желая максимально передать Петрову свое мнение о сложившейся ситуации.       — А ты-то че молчал все это время? — Пятифан встал и прошел к окну, слегка отодвигая штору. — Мы же друзья вроде, не?       Вдоволь порадоваться последней фразе Ромы Антон не успел, потому что понимал, что сейчас от него требовался максимально честный ответ:       — Да я боялся, что ты меня после такого пырнешь за школой, — сдавленно проговорил он.       Рома отвернулся от окна и резко подошел к кровати Петрова, оперевшись на нее руками и наклонившись прямо к лицу Антона.       — А сейчас что? Думаешь, не пырну? — с вызовом поинтересовался он. Петрову показалось, что он задел одноклассника своими словами.       — Нет, — безэмоционально отозвался Антон, собрав в себе все силы и посмотрев в горящие глаза напротив. — На это способно только животное, которое в тебе сидит.       Нахмуренные брови Пятифана слегка смягчились, но он все еще выглядел так, как будто не понимает Петрова.       — Оно выбирается на волю только тогда, когда ты испытываешь ярость, — пояснил Антон. — Но сейчас ты чувствуешь что-то другое.       Рома внезапно выпрямился, в смятении рассматривая друга. Петров едва слышно выдохнул, чувствуя, что основная опасность миновала.       — Иди нахуй, Антон, — слегка уязвленно прошептал парень, отходя к своей раскладушке и неловко на нее приземляясь.       Антону оставалось только снова принять лежачее положение и надеяться, что его не зарежут во сне. В метре от него ворочался Рома, громко дыша и пытаясь успокоиться.       — Я, кстати, напиздел в анкете, — вдруг сказал Пятифан, а затем повернулся на спину и уставился в потолок.       — Где именно? — поинтересовался Петров.       — Терпеть не могу Шуфутинского.       — А что ты тогда слушаешь?       — Наутилус мне нравится, — немного неохотно признался Рома. — Но я не хотел ей показаться… Романтиком каким-то.       Антон хмыкнул, пытаясь угадать, какая песня этой группы подходит Пятифану больше всего.       — Спокойной ночи, — прозвучало со стороны Ромы.       — Спокойной ночи, — отозвался Антон и закрыл глаза.