Без границ

Мы куда-то едем, я не спрашиваю, куда. Брюс в хорошем настроении, а у меня внутри все спеклось – лихорадочное состояние. Мне начинает казаться, что я вообще сошла с ума. Где я свернула не туда? Какой же момент я упустила? Или все идет так, как надо? Как надо по сценарию Брюса или каким-то задним умом я все же контролирую ситуацию? Так бывает, вдруг начинаешь впадать в панику из-за малейшей ерунды, как под софитами, типа улыбка не та, неверное движение или забыла слова. Меня вдруг поражает мысль, что я начинаю мыслить как актриса. А если я начну думать как принцесса, может Брюсу придется изменить сценарий? Вообще-то, я не знаю, о чем должна думать принцесса, может, принцессы ни о чем не думают. А о чем им думать? Не о государственных же делах? На это есть принцы и короли, пусть они и думают. Режиссеры тоже пусть думают, я скептически поглядываю на Брюса. Он поворачивает голову и самодовольно подмигивает. И что я в нем нашла? Зачем он мне вообще приснился? Не каждому же человеку являются черти? Зеленые чертики являются алкоголикам, если мутить воду у моря тоже может явиться черт, если ты Балда, конечно. А то явится попадья и распугает всех чертей. Чем Фауст приманил черта? Я роюсь в памяти как в куче мусора, бессистемность чтения и абсолютное незнание вопроса – печальный факт. Пустится в путь без всякой информации – это было почти самоубийством. Я надеялась всего лишь на увлекательную прогулку. А кто хотел заглянуть в «черную дыру»? Я снова смотрю на Брюса, не спорю, затягивает, но я как-то не особо и сопротивляюсь. - Имей терпение, - произносит он, истолковав, по-своему, мой взгляд. - Что это значит? Что еще было написано в том письме? - В каком письме? – спрашивает он в полном недоумении. - Которое было в самом начале, – терпеливо, заметьте терпеливо, говорю я. - Я тебе что-то писал? А, ну да, ты была разочарована, я что-то там написал, чтобы поддержать тебя…, а потом мы решили снять этот фильм… - Этот? – мой голос звучит зловеще. – Когда это мы решили? Я не помню, чтобы мы о чем-то договаривались. Я подписывала контракт? - Разумеется, как иначе бы… - Кровью? В обмен на мою душу? Он уставился на меня как на идиотку. - Переигрываешь, детка. – Сказал Брюс с сарказмом. – Кому нужна твоя душа? Кино закончилось, очнись. Может, снять еще фильм, чтобы ты переключилась на что-то другое? Примерная жена, кофе в постель и все такое прочее? А может, какой-нибудь ужастик, клин клином, так сказать? Я молчу, может он прав, это никакой не сон, а я законченная истеричка? У меня нет доказательств, по крайней мере, я их не могу вспомнить. Что я должна доказать и кому? Брюс останавливает автомобиль на какой-то площади перед старинным зданием. Я оглядываюсь, подозрительное место, оно мне кажется знакомым. Разве в Голливуде есть такие места: средневековая площадь с кафедральным собором? - Мы где? – в моем голосе уже неподдельный испуг. Брюс поворачивается ко мне, на его лице плохо скрываемые признаки раздражения. - Шенди, - он говорит так, как будто собрался меня наказать, - я понимаю, перелет, смена времени, ты почти ничего не ела, только пила. Мы в Европе, это Бранденбург. - Бранденбургский концерт? – я поражена. - Бах. Иоганн Себастьян. Я лихорадочно прислушиваюсь к внутренней музыке, пытаюсь сообразить какой концерт пятый, четвертый или второй. Брюс посмотрел на меня, вздохнул и вышел из машины. - Подожди, не оставляй меня! Он даже не обернулся, исчез за массивной дверью. Я почти выпрыгиваю из машины и несусь следом. Как я могу остаться одна при таких провалах в памяти? Господи, неужели я сошла с ума? Тяжелая дверь неожиданно легко поддалась одному движению руки. На секунду мне показалось, что за дверью непроглядная тьма. Нет, это игра теней, когда с яркого дневного света попадаешь в сумрак. Наконец, глаза привыкают к полутьме, и я вижу, что Брюс идет далеко впереди меж рядами скамей, его шагов уже не слышно. В храме тихо, так тихо, что слышно собственное дыхание. Такая гнетущая тишина, вязкая и дремотная. Неяркий свет виден у самого алтаря, желтое марево свечного пламени и отблески его в алтарной позолоте. Я иду бесшумно, взгляд под ноги и я понимаю, почему не слышно цокота моих каблуков - меж рядов лежит красная ковровая дорожка. Странная церковь. Узкие окна едва пропускают свет, его косые лучи рассеиваются пылинками в пространстве под куполом, почти не доходя до пола. Я все иду, иду, кажется, что алтарь не приближается, а удаляется от меня. Останавливаюсь и понимаю, что боюсь оглянуться. «Не оглядывайся!» - предостережение явственно звучит в моих оглохших ушах. - «Имей терпенье!» «Брюс, где ты?» Суета сует, имя Господа даже не приходит мне на ум, я помню только имя моего черта, совершенно забыв свое собственное. Я замечаю, что впереди вовсе не алтарь, как мне показалось вначале. Это вход, прикрытый занавесом, очень похожим на живой огонь. «Странные декорации», - думаю я, замерев на мгновенье у входа. «Шенди, Шенди!» - как порыв ветра доносится оттуда. «Не оглядывайся!». Я закрыла глаза, и, пересилив страх, шагнула вперед. Идти с закрытыми глазами еще страшнее, чем с открытыми. Приоткрываю один глаз, чтобы разведать обстановку. Темно. Тепло. И тихо. Может, я уже умерла? Я ничего не чувствую, но тогда почему думаю? И где этот чертов Брюс? Мне показалось, что я слышу какой-то звук. Он раздавался с левой стороны. Скр-ши, скр-ши…, как будто что-то раскачивалось, похоже на скрип несмазанного железа. Открываю оба глаза и соображаю, что бы это могло быть. Ржавые качели, флюгер, железная калитка? Несколько осторожных шагов влево и внезапно передо мной из тумана, вырастают два вертикальных столба. Меж ними на перекладине что-то болтается, противно скрипя. До меня не сразу доходит, что это виселица. Я тупо смотрю на мертвеца, он словно спекшийся кусок мяса, к которому прилипли остатки одежды. На его плече сидит огромная ворона и долбит его правый глаз, ее равномерные удары и раскачивают висельника. Я пытаюсь разглядеть пейзаж за виселицей, не висельника же рассматривать? Все как в тумане или дыму, никакой четкости. К моим ногам падает камешек. Наклоняюсь, это глаз, серый мутный с белыми нитками нервов. Ужас! Крик застрял у меня внутри, я судорожно глотаю воздух и бегу мимо виселицы в туман. Все равно куда, лишь бы подальше от этого места! Я бегу в тумане, ничего не видя ни впереди, ни по сторонам. С размаху натыкаюсь на что-то мягкое и падаю, как будто на мокрую перину. Прелый запах мокрых перьев, мочи и старых тряпок. Пытаюсь ползти на четвереньках и как можно реже дышать, встать невозможно, все такое неустойчивое подо мной, хлюпает под ладонями. Наконец, руки упираются во что-то твердое, с трудом выбираюсь. Это как будто бы берег, поросший жесткой короткой травой. А через что же я ползла? Мама родная! Это болото из одних утопленников! И я прямо по ним…, брр! Что за черт! Где я вообще? Неужели сплю? А Брюс тогда где? А если не сплю…? Мне стало так жутко, сердце съежилось и мозги свернулись. Испарина на лбу и гусиная кожа, по которой ползут мурашки…. Мурашки почему-то только по ногам ползут. Ай! Самые настоящие мурашки, то есть муравьи, мелкие черные, но настоящие ползли по моим ногам. Я даже не стала выяснять, откуда они взялись, вскочила, стала топать ногами и стряхивать их руками, а потом побежала, куда глаза глядят. Глазам некуда было глядеть, кругом снова был туман. «Брюс! - прорычала я в пустоту. – Ну, мерзавец, пожалеешь, когда я доберусь до тебя!» Во мне появилась совсем неблагородная злость, это был праведный гнев взбунтовавшегося организма. «Я покажу тебе другой фильм! Я тебе такие декорации устрою! Ты вовек спать не будешь!» - я причитала налево и направо, бредя куда-то наугад. Стоп! Если это сон, то нечего паниковать и метаться, нужно остановиться и трезво оценить обстановку. Впрочем, даже если это не сон, нужно сделать то же самое. Останавливаюсь. Легко сказать: трезво оценить, как оценить, когда ничего толком не видно! В тюрьме хоть окно виднелось. А тут сплошные мертвецы попадаются. А мертвецы обычно попадаются на кладбище, но на кладбище они в могилах. А тут валяются и висят, где попало! Да неужто я туда и попала, куда собиралась? И это называется ад? Какой-то декоративный, как в плохом ужастике. Надо бы как-то его подправить, сделать поужасней что ли? Как там у Мильтона? Нет, у Мильтона - рай, это у Данте, кажется, ад? Семь кругов или восемь? Ни черта не помню! «Эй, кто-нибудь!» - крикнула я, надеясь, что никто не откликнется. «Эй!» - крикнуло мне эхо приглушенно. «Ты кто?» - ненастоящие мурашки снова побежали, но на этот раз, уже по спине. «А ты?» - ответило эхо. Мне стало так страшно, как бывает при присутствии другого человека. Никого не было и вдруг чьи-то следы. Робинзон бежал бы без оглядки на край острова, а мне, куда же бежать? «Мы где?» - тихо спросила я, снова надеясь, что подлое эхо не услышит. «Нигде», - прошептало оно. «Ты что, издеваешься?» - не выдержала я. «Издеваюсь», - неожиданно хихикнуло оно. «Брюс?» - мой язык едва ворочался. «Который?» - задумалось эхо. «А он не один тут такой?» - отважилась спросить я. «Не, нас тут много таких», - шмыгнуло носом эхо. «И все Брюсы?» - поразилась я. «Брюсы, мусы, пусы…», - снова хихикнуло эхо. «Черт, выходи!» - разозлилась я. «А чё выходить, я тут возле дерева лежу. Иди, иди, куда смотришь» - позвало эхо. И действительно в трех шагах под деревом, на котором висело всего одно яблоко, лежал кто-то в черном плаще с капюшоном. Туман клубился за его спиной, расходясь кругами, как на водной глади. Кругов было семь. Они были похожи на тайфун поставленный вертикально. Я так и стояла как вкопанная, отрыв рот и задрав голову, смотрела на сверхъестественную картину, представшую предо мной. Гигантская дымная спираль вращалась, у краев медленно, к центру быстрее. Непостижимо как стихия! Даже во сне. - Это с него Данте писал? – я забыла, зачем шла под дерево. - Дант? С него…, - протянул капюшон, зевая. – «Спасайся бегством – только не смотри!» - Не оглядывайся? – переспросила я. -Не оглядывайся, иди себе, да иди. – Снова зевнул капюшон. – Правило такое. - А ты кто? - При воротах я тут, стало быть – Привратник. А ты что-то потеряла? Или как Дант, любопытствуешь? - Брюса потеряла. – Созналась я и пожаловалась. – Подевался куда-то, мерзавец, бросил меня одну, завел непонятно куда… - Так он, наверное, на Совет торопился. Совет у Верховного сегодня или завтра. Или суд? - А Верховный кто? – у меня пересохло во рту. - Неграмотная что ли? Кто, кто…, конь в пальто! – заржал Привратник. – Неграмотные у нас только по сковородкам…. Ха-ха-ха! - Жарятся? – ужаснулась я. – На масле? - Без масла! Сковородки драят! Наказание такое: не знаешь грамоты - чисти сковородки! - Есть такие, которые читать не умеют? – предположила я. - Вот наивность! – поразился Привратник. – Ликбез! Читать все умеют, но не грамотные. Данта как звали? - Алигьери… - Ага…, а что писал? - Сонеты о любви, поэмы… «Экзаменатор чертов, привязался!» - подумала я. - А Мильтона? – рявкнул он. - Джон! – заорала я. – У меня высшее образование! - Знаем мы, какое высшее, а какое низшее. Отвечай, да помалкивай! - Как же я буду отвечать, молча? – возмутилась я. - Не умничай! – строго изрек Привратник. – Дома будешь умничать…, в кровати…, - он противно хихикнул, - а здесь все по закону. - Какой еще к черту закон? - Закон он – везде закон. - Ладно, спрашивай. – Махнула я рукой и выдала, не дожидаясь. – Сумма квадратов катетов ровна квадрату гипотенузы! - Теорема! – изумился привратник. - Теорема Пифагора! – передразнила я его, решив добить его окончательно, протараторила. - Для любого натурального числа n больше двух, уравнение: a в степени n плюс b в степени n равно c в степени n, не имеет натуральных решений a, b и c. Великая теорема Фермá! Пьера! «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» - Пушкин. Александр Сергеевич! Еще? «На голой ветке ворон сидит одиноко. Осенний вечер». – Я вздохнула и закончила. - Басё. - Остыньте, милейшая! Куда вы так торопитесь? – Привратник перешел на «вы». – Вам прямо по центру, ступайте, не оглядываясь. Он махнул рукавом, и вслед за его рукой к центру бури побежала лестница. Ступени висели в воздухе, ни на что не опираясь. Я шагнула на первую ступеньку, не то чтобы совсем без страха, но больше в каком-то изумленном состоянии. Как будто это все не со мной происходило.