Охота на лис

Интегра не знала всей биографии своего дворецкого, но отлично знала его характер. Она любила Уолтера, как любят близкого родственника, как, например, дедушку, которого она не знала, или как дядю (неуместное в её случае сравнение, но где подобрать лучшее?). Но в то же время она его побаивалась — так, наверное, побаивается родного отца ребенок, которого этот отец по пьяни то целует, то поколачивает. Он был неизменно добр к ней и беспощадно жесток к любым людям его окружавшим. Он замечал любые мелочи и промахи, был неизменно быстр на расправу с личным персоналом. Она знала, что он способен убить человека — и демонстрация в подвале лишь продемонстрировала ей точность и профессионализм, с которым он работал. Уолтер был тенью её отца и теперь прирос к её собственной фигуре. Он словно и не заметил смену в «командовании», ведь чья-то смерть вовсе не повод отменить пятичасовые чаепития. Он ловко подстроил меню под её интересы, выбрал тот букет чайных ароматов, который сильнее бодрил в тяжёлую ночную смену, неизменно справлялся о ее здоровье и состоянии её раны на плече. Он нанял ей преподавателя по стрельбе. Настаивал на том, что ей лучше сменить рабочую руку в фехтовании и переучиться на левую. Никто больше него не знал обо всех особенностях работы Организации, о ее связях, о людях, к которым следовало обращаться в самые критические моменты. Никто не мог поддержать её лучше в моменты, когда вал новой информации буквально погребал её, когда она начинала задыхаться, когда у неё темнело в глазах от панической мысли, что ей никак не справиться, не поднять этот груз, не уволочь его. Никто лучше него не мог сказать: «Мисс Хеллсинг…» — без всей ненужной словесной шелухи. Однажды ночью он просто поднял её из кресла, прижал к своей груди, и она долго-долго стояла, слушая, как в его нагрудном кармане тикают часы. Она не плакала, потому что после дядиной смерти у нее больше не получалось проронить ни слезинки, хотя иногда ее буквально разрывало от непролитых слов изнутри. Но — нет. Она закрыла глаза и слушала его часы. Слушала удары его сердца, бесстрастные и ровные. Слушала тепло его ладони на своей спине. Впитывала его спокойствие всем своим существом, успокаивалась, прижимаясь к нему, такому монолитному, нерушимому, всезнающему, готовому её поддержать. Именно в ту ночь сомнения, зародившиеся у нее еще в день папиной смерти, окончательно расставили все по своим местам. — Я выслушаю и приму любое твое объяснение. Даже ложь, — сказала Интегра, поднося сигарету к любезно подставленной зажигалке. Вот в этом, думала она, глядя на разложенные бумаги на столе, главное их с папой отличие. Как бы я ни хотела оправданий и героической душераздирающей истины, но Уолтер закодировал бы сейф с оружием датой моего рождения. Он смотрел вместе со мной, как мучительно агонизирует человек. Он не просто позволил мне закурить — он подносит огонь к моей сигарете. Так же, как подносил его к отцовской сигарете до самого последнего дня, пока рак легких не уложил его окончательно в постель. В этом попустительстве слабостям, в этой доканывающей заботе, было что-то настораживающее, что-то гнусное. Что-то, что Интегра очень хотела оправдать, но — не могла. На столе перед ним были разложены билеты на самолет в Берлин. Через сэра Уолша им удалось даже поднять кое-какие связи в Штази: например, поднять паспорт на имя Эйвондейла Непьера, по которому Уолтер пересекал границу — фотографии с таможенного контроля прилагаются. И другие фотографии. Десятки фотографий со встречи с неким непонятным господином по фамилии Хоссельхоф, который вскоре после неё был найден мертвым в каком-то техно-клубе, с удавкой на шее и членом в руке — типичная смерть «шныряльщика» между двумя Берлинами, количество алкоголя в крови достаточное, чтобы напоить всех посетителей в клубе, прилагается. Разумеется, у Уолтера были и другие билеты, прокомпостированные якобы для поездки в кентское отделение «Хеллсинга». И был контролер, вспомнивший, что этот вот долговязый господин сошёл буквально на следующей же остановке после вокзала Виктории. И были свидетели в Кенте, которым предстояло пройти свои очные ставки. И была причина уехать буквально на следующий день после смерти сэра Артура Хеллсинга, оставив «юную мисс» на попечении родного дяди. Но Интегра хотела услышать всё это из его уст, а не собирать разрозненные куски. Уолтер же смотрел на неё так же, как обычно — понимающе, но будто бы с какой-то лёгонькой издевкой. — Я могу сказать лишь, что моя поездка носила личный характер. — И ты не мог предполагать, что случится то, что случится, — отстраненно произнесла Интегра. Разумеется, ведь это не он рос рядом с братьями Хеллсингами. Не он наблюдал их буквально полвека подряд. Не он знал все сильные и слабые стороны характера Ричарда Хеллсинга. И куда уж ему было предполагать в нём зависть, властолюбие и беспринципность. К его чести, Уолтер не стал лгать. — Я надеялся, что всё закончится иначе. Я на это ставил. — Ты хотел, чтобы я открыла дверь, — ответила самой себе Интегра. Уолтер кивнул, и она закрыла глаза. Когда она снова их открыла, её раненное плечо пульсировало угнетающей, ослепляющей болью. Оно вопило о возмездии, но… Но ведь он мог подождать ещё минуту. И Интегру изрешетили бы пулями. И они агонизировали бы с дядей Ричардом вместе. И он восемнадцать минут стоял и смотрел бы на это. Но он не стал. — Ты скажешь мне, кому и какую передавал информацию? — Нет, — твердо, с какой-то даже иронией, ответил Уолтер. — Вы предполагали обратное? — Я надеялась, — ответила Интегра, на что Уолтер, оценив иронию, слегка ей поклонился. — Тебе есть, что сказать мне? — Нет, пожалуй, — произнес Уолтер задумчиво. — Я посоветовал бы вам поостеречься с тем, что хранится в подвале. — Я поняла это и без тебя, — раздраженно отмахнулась Интегра. Всё должно было решиться куда проще. Но он не стал ждать ту минуту. И Интегра решилась. — Решай сам. Уолтер слегка приподнял брови: — Прошу прощения? — Сам. Я не хочу нести за тебя ответственность. — И если я пожелаю, — произнес он с расстановкой, — продолжить свою службу в прежнем чине и со всеми привилегиями — вы примете это? — Да, — твердо ответила Интегра. — Я даже доверю тебе свой ежедневник. Календарь расписаний. Ключи от личного автомобиля. Код от двери в спальню — впрочем, ты его и так знаешь, верно? Уолтер знал. И он всё-таки отвел взгляд. — Я надеюсь, вы понимаете, что мне понадобится время на размышления? — спросил он тихо. После чего коротко поклонился и вышел. Интегра, которой пришлось очень долго уговаривать сэра Уолша от «решения вопроса внутренними методами», дала ему время до полуночи. Отец говорил ей, что гораздо чаще второй шанс губит того, кто дарит его, но иногда он стоит любых возможных жертв. Интегра готова была рискнуть. Она была уверена в Уолтере. Она ждала, что в полночь он вкатит в её кабинет привычный сервировочный столик с угощениями. Или что он просто исчезнет — со всеми своими поддельными паспортами на имя Эйвондейла Непьера, прокомпостированными билетами в один конец и с некоторым количеством наличности из сейфа Артура Хеллсинга — разумеется, не только Интегра знала комбинацию, которой он отпирался. Его тело нашли на рассвете там, где никто поначалу не подумал искать: у той самой подвальной двери, запечатанной магическим символом. Он принес кресло из своего кабинета, расположился в нём со всем удобством — в любимом халате и самой лучшей пижаме, с торчащим из нагрудного кармашка завещанием, где всё отписывал фонду «Хеллсингов» и всемирному фонду диких животных в равной доле, с бокалом крепкого бренди, где было растворено достаточно валиума, чтобы убить десяток куда более крепких джентльменов. Ни записки, ни объяснений — а было бы неплохо, саркастично и даже с некоторым раздражением констатировал Роберт Уолш, какая-нибудь острота в предсмертной записке, каламбур или шуточка — это было бы очень по-английски, очень в его духе. Стоя над его телом, Интегра оцепенело думала, что дверь в этот самый подвал, к тому самому оружию, из-за которого всё происходит, запечатана отныне куда крепче еще одной бессмысленной смертью.