Разные игры

Сандроп — тёплый, а Мундроп — холодный.

Во всех смыслах… С этими мыслями белокурый (ну, как «бело», он буквально недавно все свои растрёпанные волосы, похожие на гнездо для птиц всех видов, выкрасил в яркий жёлто-рыжий цвет, и теперь был похож на настоящее Солнце только ещё больше) воспитатель чистил зубы ранним утром, стоя перед зеркалом, скаля для отражения свою широченную любвеобильную улыбку, которую было не лень подарить каждому, кто попадётся на глаза. Наверное, и даже скорее всего, он придерживался позиции «от улыбки станет всем светлей». Кстати по поводу того, что станет светлей — светать ещё только начало, а дневной воспитатель уже на ногах, полный сил, выспавшийся и как всегда довольный. Сейчас он позавтракает кашей и тогда будет готов вообще ко всему. Наверное, сделает манную. Её хотя бы с упрямым горем пополам ел и брезгливый к разного вида кашам лунный коллега, по совместительству являющийся соседом по комнате, и он же друг на века, а ещё главный злой ворчливый чёрт здесь. От энергии, разливающейся тягучим мёдом по телу, было даже не тепло, а жарко, горячо, и щёки дневного воспитателя как всегда горели здоровым, нежным румянцем, а рассыпанные по лицу веснушки как будто подтверждали дружелюбную теплоту Сандропа и показывали, что солнышко его действительно поцеловало, причём много-много раз. Поцеловать Сандропа хотелось, конечно, не только солнышку… Мундроп не собирался вставать, поэтому усердно вертелся в кровати, а когда всё же просыпался — просто переворачивался на другой бок и снова засыпал. Деля одну комнату на двоих, они спали, конечно, не на одной кровати, но всё же их постели были придвинуты друг к другу практически впритык, с расстоянием в какие-то десять сантиметров. Ничего слишком романтичного, наверное, — просто Солнцу иногда снились кошмары, а у Луны хорошо получалось его после них успокаивать. В каком-то смысле это было его работой, поэтому тоже ничего необычного, ведь мало ли детям приснятся кошмары? Спящий в пижамке, которая и так представляла собой комплект из длинных штанов и рубашки, и всё это со звёздочками, луномордочный всё равно закутывался в тёплое одеяло, да так, что видно было только его длинный нос. Вечно мерзнущий, несмотря на то, что держал себя в форме (трюкачил он), Мундроп не брезговал несколькими слоями одежды и носовыми платками, которые были распиханы по карманам всей навешанной на него одёжки на всякий случай, потому что каким-то образом, несмотря на все попытки сохранить тело в тепле, а тепло в теле, Луна умудрялся простывать, причём на постоянной основе, поэтому хрипота у него уже не проходила, едва ли не хронически засев в горле второго воспитателя. Мундроп, кстати, тоже часто улыбался (в свободное ото сна время), правда это скорее не улыбка, а просто поднятые уголки губ, обнажающие зубы, лишь бы Сандроп отстал со своими попытками развеселить. Короче, Луна просто вынужденно скалился, умудряясь при этом сохранять спокойное, полное безразличия и усталости лицо, которое, однако, ночью заметно оживлялось. Мундроп был сонным днём по самым понятным причинам — ночами, до самого утра, он не спал, а исключительно активничал, готовый хоть круги по детсаду нарезать с детьми в руках. Правда, если он не находил, чем себя занять, то опять ложился спать, и действительно засыпал. В общем, проблем со сном у Луны не было… — Мундроп… Мундроп! — дневной воспитатель несильно тормошит коллегу за плечо, пытаясь заглянуть в спрятанное одеялом лицо, которое Луна, почувствовав вторжение в его личное пространство, начал прятать ещё усерднее и глубже под одеяло. — Мундроп, вставай! — Зачем, разве уже вечер? — сонный, ленивый и возмущённый голос скривился в такую интонацию, что лунный воспитатель сам отвечал на то, что спрашивал, причём отрицательно. Он хмуро щурился из своего укрытия на Сандропа, будто тот светился и слепил его глаза. — Нет, но сейчас завтрак! Я же не могу оставить тебя голодного, ты ведь не поешь, спать будешь, — миролюбиво и трепетно Солнце смотрел в поблёскивающие алым глазки друга, надеясь увидеть в них согласие на завтрак, но блестящие красным глазки на него смотрели очень-очень недовольно, будто их обладатель вот-вот начнёт отчитывать коллегу, как ребёнка. Но Мундроп выдерживает паузу, выразительно сверкая своими глазками, думая, как ему лучше поступить и что сказать. На размышление время всегда было — милый Сандроп не торопил, терпеливо ждал ответа. Всё также молча, Луна вытянул из-под одеяла свою руку, перепачканную синими мелками, и протянул её первому воспитателю, очевидно предлагая дотронуться до неё. — Я отсюда не вылезу. — Да какой же ты холодны-ый! — пискнув от холода, обжёгшего горячую сандроповскую руку, словно луномордочный только что пришёл с зимней улицы, Сандроп обхватил обеими руками бледную кисть и прижался губами к тыльной стороне ладони, огорчённо заскулив. Солнышко трёт длинными пальцами чужую холодную руку, разминает её, зачем-то чмокает периодически, дышит на неё. Он надеется согреть одну его руку и тем самым растопить всего Мундропа? Непонятно, о чём он думает, но как всегда — намерения только искренние. От перепада температур некомфортно, но чувствуя, как медленно, дразняще согревается рука, обещая совсем потеплеть, Мундроп благодарно смотрит на коллегу, усмехаясь его попыткам сделать лучше, и всё же забирает свою руку, засовывая её обратно под одеяло, и намереваясь, наверное, скрыться там вместе с ней, но Сандроп бесцеремонно безразрешённо ныряет под чужое одеяло, устраиваясь над другом. Оба вскрикивают: Сандроп от холода, Мундроп от жара. — Ты чего делаешь?! — Луна от неожиданности скалит изумлённое лицо, вмиг потерявшее какой-либо намёк на сон, и тут же хватает воспитателя за руки. Из-за невозможности орудовать руками, Сандроп прижимается лбом к холодному лбу. — Да ты же такой холодный… — Солнце кривит жалобное лицо, будто сейчас заплачет. Он без подтекста искренне жмётся к телу Мундропа, вздрагивая сам и заставляя вздрогнуть того. Луна же, преодолевая ворчливость и вредность, отпускает чужие руки и раскрывает объятия для Сандропа, потому что возможность быть согретым хотя бы временно была слишком заманчивой и желанной. Когда препятствие в виде такого протеста Мундропа, как перехват рук, пропадает, Сандроп бросается обнимать и гладить замёрзшего воспитателя. Он обхватывает изящное, сильное и атлетичное тело руками, гладя, разгоняя кровь, пока Луна рассеянно держится за его спину, пытаясь исключительно согреться. Мундроп рассеянно дышит холодом в солнечные волосы коллеги, гладя его спину, разогревая свои руки. Он подлазит ими под рубашку Солнышка, и тот пищит от холодного нападения на тёплую кожу спины. Какой злодей! Они оба под одеялом, поэтому теплеть начинало довольно скоро — Сандроп заполнял всё поблизости жаром своего пылающего энергичного тела. Первый воспитатель прижимается горячими губами к щеке второго, а тот млеет — слишком приятно. От детского дружеского поцелуя начинает оттаивать всё тело, а Мундроп только активнее сгребает друга в охапку, прижимая к себе под его попискивания от холода. — Скажи, когда будет тепло, — Сандроп прижимается лбом ко лбу соседа, смотря прямо ему в глаза, и тому кажется, что у Солнца температура. Ох, или у него самого… Потому что от бесподтекстных ласк было слишком приятно. Мундропу хотелось проскрипеть о том, что из-за дневного воспитателя у него сводит руки, что подкашиваются ноги, что путаются мысли в голове, и возразить ему он не может — только соглашается на очередную игру. Конечно скажет, Сандроп. — Холодно, — не выдавая в себе всё вышеперечисленное признание, бесстрастно бросая вслух совершенно другое полумёртвым тоном, тем самым выкидывая это слово себе и товарищу под нос, приподняв брови, Мундроп безразлично тупит взгляд вниз, чтобы Солнце не увидел смущение в его чёрных, таких чёрных глазах, поблёскивающих красным, как густая-густая кровь. Венозная… Что-то ему это «скажи, когда тепло» напоминает… «Холодно-горячо»? Ну и что они ищут? Мундроп глухо и сыпчато ахает, когда Солнышко гладит руками его рёбра, забираясь под пижамку, невзначай на секунды подлезая пальцами под резинку штанов, пока гладит. Какой гаденький! Луна кривит ухмылку этой его двойственности. Гаденький, гаденький Сандроп, ведущий себя так мило, выглядящий так нежно, так хорошо выполняющий свою роль воспитателя, в конце концов, Сандроп, который невинный солнечный одуванчик — какого чёрта сейчас этот ангелочек сверкал своими светлыми небесными глазками, показывая коллеге пляшущие в них искры желания тактильности поглубже, сводя влюблённого луномордочного с ума окончательно?.. Санни, в твоих глазах это выглядит странно, убери ручки со штанов… — Теплее, — когда руки Солнца оказываются не мельком, а точно на штанах Мундропа, ночного воспитателя ведёт, будто уговаривая задохнуться от происходящего. Как же сильно ведёт! Аж кричать хотелось, но Луна невозмутим — звучит и выглядит абсолютно незаинтересованным дурачком, который не понял, чего от него хотят. Мундроп дышит холодом в макушку первого воспитателя, пока тот, упираясь мордочкой в его плечо, гладит его. Гладит живот, рёбра, гладит бёдра… А потом поднимает голову. Они совсем без слов жмутся друг к другу головами, как котята, трутся, отчего-то понимающие согласие друг друга, уверенные в нём, несмотря на то, что оба будто бы скрывали своё желание, или пытались скрыть. Часть очередной игры, наверное. Целуют друг друга по-детски, но так чувственно — никаких глубоких поцелуев. Только мимолётные чмоки в щёки, носы, веки, губы… Солнышко очень любит Мундропа: такого постоянно сонного и аккуратного с ним (потому что взаимодействовали они не во время бодрствования Луны). Спокойный и милый, он как котёнок, не препятствующий тисканью, а только мурлыкающий, будто так и просящий внимания и ласки. Тепла. …Конечно, да, да, с ним (с Луной) ему было мало даже этих объятий. Мундроп, не усмехайся так искоркам жажды тактильности в чужих глазах. Всех объятий было бы мало. Да даже самое близкое взаимодействие тел не даст нужного эффекта, не покажет ночному воспитателю, как же сильно его любят. Мало поцелуев, мало объятий, мало какого-то секса — да даже слились бы они воедино в прямом смысле, а всё мало, мало, мало. Сандроп смазанно целует Луну в щёку, а тот чмокает его в приподнятый аккуратной улыбкой уголок губ, который от этого поднимается ещё радостнее и сильнее. Мундроп неловко подлезает руками под брюки Солнца, а тот осторожно стягивает его пижамные штаны, и несмотря на то, что оголяет нижнюю часть тела, не даёт ей замёрзнуть, сразу гладя и прижимаясь, согревая. Тёмные и холодные глаза Мундропа блестят нежностью и любовью, и первый воспитатель не удивляется — его собственные точно так же блестят. Ещё не собирающийся переходить к основному действу (хотя что ещё здесь было основным! Скорее даже второстепенному), не наласкавшись, Сандроп устраивается меж ног второго воспитателя и, прижавшись к телу, обхватывает его руками в красноречивом объятии «я тебя никому не отдам», снова целуя. Он целует, целует, целует. Целует здесь, там — везде где дотянется. Ведёт мягкими тонкими губами по бледной коже. И снова целует. Совсем позабыв и про кашу, и про утреннюю смену Сандропа в детском саду (да ладно, успеет! Солнце рано встаёт), мальчики только нежатся друг с другом, не желая расставаться. — Готов? — Сандроп тяжело шепчет в лицо коллеги, смотря ему в глаза сквозь свои пушистые светлые ресницы. Мундроп кивает и даже расставляет ноги пошире, напуская на себя вид ещё более смущённый и милый. Растекаясь тающей после зимы рекой перед Солнцем, он кусает свои тонкие сухие губы, готовясь к такому контакту морально. Да, он не первый, поэтому Луна знает, что всё будет замечательно, что первый воспитатель аккуратный и нежный, а всё же непривычка к чужим прикосновениям давала о себе знать. На длинные пальцы с короткими ногтями (чтобы не дай Бог не травмировать детей!) Сандропа льётся смазка — кажется, с клубничным вкусом? (Разумеется, в тумбочке у кровати, как и у всех порядочных соседей по комнате, у них были принадлежности для особо близких любовных порывов) В ней забавно видны блёстки, Мундроп это знает и фыркает от веселья — даже интимная смазка у них с блёстками. Солнце не торопясь, осторожно погружает в ночного воспитателя сразу два пальца, а тот тут же ахнул, выгибаясь и жмурясь. — Теплее, теплее… — голос Мундропа немного поднимается, и уже не хрипит, а тонко скрипит из-за потери самообладания хозяина. Он хватается за простынь, сжимая в сильных руках. От происходящей близости кидает в жар, и пока внутри неспеша двигаются пальцы, Луна, неловко хмуря брови домиком, чувствительно стонет, осторожно изгибается, подставляясь словно показывая самые приятные изгибы тела, которые, несомненно, завораживают Сандропа. Какое теплее, Муни, ты уже горишь под этим Солнцем. Следя за всегда яркой реакцией Мундропа, Солнышку каждый раз кажется, что большего тот просто не выдержит. Но нет, Луна гораздо крепче, чем сейчас выглядит. Когда Сандроп добавляет третий палец к растяжке, ночной воспитатель громко ахает, кусая нижнюю губу, поскуливая, покорно выгибаясь навстречу движениям. Голова кругом от этого пламени. Как же жарко… Как жарко… Стоило только Солнцу вынуть все пальцы, надеть на свой член презерватив, смазать его всё той же смазкой с блёстками и прижаться меж чужих ног, как Мундроп обхватывает воспитателя в объятии вместо сжимания в руках постельного белья. У луноликого быстро сбивается дыхание, и он жмётся к другу, пылко обнимая его, чувствуя, как заходили под кожей Сандропа мышцы, чтобы позволить телу совершать желаемое в виде удержания себя над коллегой и толчков в его же тело. Солнышко тоже ахает, усердно двигаясь — размеренно, аккуратно, чтобы не навредить и принести максимум удовлетворения. Эти ощущения, физические, конечно, приятные, но слушать забывающегося в действе Мундропа, и смотреть на него же, видя его возбуждённо сверкающие глаза, было в тысячу раз приятнее. Не сдерживаясь, Сандроп снова покрывает поцелуями луноподобное лицо, а второй воспитатель даже не успевает отвечать ему на эти ласки, только, задыхаясь от удовольствия, оглаживает всю сильную спину первого. Щупает мышцы, напрягающиеся во время толчков, водит по ним, сильно сжимает чужое тело, чтобы ещё сильнее прижать к себе Солнце, слиться с ним, не замечать где он сам, а где дневной воспитатель. — Горячо… Санни, т-так жарко… — едва ли выдыхая со скрипом слова, Мундроп высоко и чувствительно ахает, пытаясь заглянуть в светлые глаза коллеги. И тот позволяет увидеть их, поднимая полный нежности взгляд на Луну. Ещё недавно мёрзнущий, как зимой в неотопляемой квартире, теперь Мундроп сгорал дотла благодаря усердию дневного воспитателя. Конечности больше не немели, тело не потряхивало дрожью, а челюсти не сжимались. Зато сознание туманилось, словно паром, появившимся из-за слишком быстрого согревания. Тело изгибается удобнее для верхнего партнёра, и Луна жмурится, чувствуя, как же горячо внутри. Сандроп такой огненный, словно пышущий пламенем, как настоящее Солнце, готовое сжигать и уничтожать все планеты поблизости, но оно выбрало согревать живых существ. Мундроп бессильно выпускает из объятий коллегу, когда тот, кончив, неторопливо отстраняется, продолжая зацеловывать бледное лицо, как будто чувствуя стыд от того, что оставляет Луну в кровати, а сам уходит на работу. — Тебе принести кашу? — Сандроп мурлычет прямо на ухо, совсем тихо, совсем мягко, заботливо. Ночной воспитатель лениво кивает и угукает, жмурясь и потягиваясь. Когда Солнышко приносит тарелку с манной кашей, Мундроп уже снова спит, закутавшись в прогретое одеяло. Теперь в тепле, с комфортом.