Dreamer's Wife

      Перебираю пальцами воздух и в каком-то жутком волнении мну мокрые ладошки. Пытаюсь восстановить дыхание, но всё нутро моё предательски дрожит и выдаёт меня с потрохами. Так очевидно я ещё не волновалась перед выходом на сцену. Хотя закулисье порой видало всякое. И нахлынувшие девичьи слёзы, и беззаботный хохот, и даже истерику отнюдь не детскую.        Так неуютно мне становится в этом немом мгновении. И платье жутко неудобное, корсет будто стянут сильнее положенного – давит буквально всё. Свет софита, хитро проникнувший со сцены за кулисы, слепит глаза. Но оттого ли я ни на чём не могу сфокусироваться – не знаю. Стою вполоборота, изредка кружась в такт музыке. Вернее, в такт его голоса, который, вероятно, и есть виновник всех моих переживаний.        Поглядываю на Диму прямо из-за кулис. Надо сказать, ракурс завораживает. С каждой минутой мне всё сложнее не поддаться искушению и не выпорхнуть к нему на сцену, чтобы обнять по-нашему – до хруста в позвонках (как он частенько любит шутить) и забрать у всех его в нескончаемый поцелуй.       Предаюсь этим фантазиям и отчего-то боюсь: вдруг кто ненароком решит прочесть мои мысли, как открытую книгу в неприметной обложке. У воображения моего осталась лишь тень той скромности, которая присуща Пелагее – белокурой сибирской девчонке-народнице со звонким голосом и доброй улыбкой. Образ пташечки – лишь часть моей истории. Хотя для многих обывателей понятие артист настолько нерушимо, что, следуя такой логике, я встаю в пять утра, надеваю кокошник, бреду к холодной реке за водицей, попутно напевая «Казака». Тут уж точно – тяжела и неказиста…       Дима прежде всего ценит мою женственность, чувствует душу, которую не смог понять ни один из моих бывших мужей. За размашистым голосом, глубоким декольте и обтянутой корсетом талией он видит меня настоящую. Всегда с удивительной точностью подмечает детали – россыпь веснушек под плотным слоем пудры, ямочки, обрамляющие напомаженную улыбку, загадочный прищур, когда я остаюсь без линз. И без ошибок отличает природный смущённый румянец от тех румян, которые обычно рисуют кистью.         Он нисколько не против искусственного вмешательства в природную естественность. Но в жизни для него ценнее всего моменты, когда я лишена этих красок. Когда нагая выхожу из душа, и он бережно полотенцем промакивает мою распаренную кожу, чтобы мягкая ткань впитала свежие капли с моего тела. Когда лёжа вместе в тёплой ванне я плотно прилегаю к нему спиной, а он ласкает каждую клеточку меня, смочив ладони маслом, интенсивно массирует грудь и спускается ниже.       Столько в нём трепета и нежности в эти моменты, что пошлости и разврату совсем не остаётся места. Тем не менее, с Димой я стала свободнее, во многом смелее, раскрепощённее.        Он научил меня вслух и без стыда говорить о своих желаниях. Даже самых спорных и откровенных. Теперь я умею направлять его к нашему общему наслаждению. Подсказывать – шёпотом, а порой даже криком или протяжным стоном, чтобы нам обоим было хорошо. Теперь Дима понимает меня с полузвука. Стоит мне лишь этого захотеть. Кажется, он и есть тот, кто читает мои мысли. Тот, кому я их доверяю без страха и сожаления.       Воспоминания вовсе вскружили голову, но тут же вернули меня на место. Осознание скорой встречи со зрителем отрезвляет не хуже холодного душа. Чтобы напрасно не искусать губы, тихонько подпеваю Диме, на секунду закрыв глаза. Представляю, что прямо сейчас мы едины – сплетаем голоса и души на сцене, в одной из самых нежных композиций, которая у всех на устах. Получается. Пою увереннее и чуть громче. Мои ребята из группы тут же подходят ближе, решают поддержать меня (а вместе со мной и Диму). От души подпеваем, синхронизируясь с первоисточником этой удивительной музыки. Вряд ли Дима слышит наш импровизированный хор, но почувствовать явно должен. Такие вещи мимо его чуткого нутра не проходят.       И всё же волнение не отступило в полной мере. Остался жгучий след какой-то душной тревоги и даже тоски. Мы виделись с Димой утром перед концертом, но он холодно прошёл мимо, оставив мнимую царапину на том месте, где должен быть приветственный поцелуй. Оттого щёки мои горят и неприятно пощипывают в молчаливой обиде.        Днём ранее я, сама того не желая, сильно задела чувства Димы, и то нечто хрупкое между нами снова пошатнулось от внезапного порыва ветра. Мы крайне редко впадаем в ссоры, но небрежно брошенная колкая фраза может неслабо ранить даже сильного мужчину, который, к тому же, последнее время очень уязвим.        Ему непросто даётся очередной период взросления. Этот год сорокалетия я буду помнить долго как глубокий след грубого башмака с рельефной подошвой, который чуть было не втоптал Диму в отчаяние, уныние, алкоголизм и прочие неприятности. Всё в нём сейчас нестабильно, кроме любви, которая связала нас много лет назад и соединила только спустя годы ошибок и испытаний.        Я невольно задела в нём самое уязвимое, в порыве эмоций сказав, что он ничего ещё не смыслит о семье, и ему это, увы, пока чуждо. Столкнувшись о стену непонимания в каком-то нелепом споре ляпнула что-то вроде этого: «Откуда тебе знать, как бывает в семье…» И в ту же секунду горько пожалела о своих словах. Извинилась и ушла прочь, поняв, что нам обоим нужно время, чтобы остыть.        Меньше всего на свете я хотела уколоть Диму таким очевидно обидным упрёком. Кому как не мне знать, каково ему жить со своими убеждениями, страхами и сомнениями насчёт семьи и её продолжения.        Он бесконечно любит детей, удивительно добр и уважителен с каждым маленьким-большим человеком (это его слова – так Дима говорит всякий раз про Тасю). Она обожает его всем сердцем. С ответным теплом тянется к нему, как к настоящему другу. Забывшись, вдвоём они могут играть часами или болтать о чём-то самом серьёзном. Даже кулинарят иногда или шуршат по хозяйству, пока меня нет дома. Мой осознанный ребёнок помогает взрослому познать ценность семьи. До сих пор с трепетом вспоминаю слова Димы о том, что именно Тася дарит ему ощущение семейственности, и что он любит её как дочь. Хотя, конечно, на место отца, по понятным причинам, не претендует (что действительно важно).        Я вижу и понимаю, как ему сложно. Перестать олицетворять одиночество и впустить в свою свободу тех, с кем можно создать семью. Аккуратно, но всё же осознанно Дима делает уверенные шаги ко мне навстречу. А я так неряшливо обронила эту глупую фразу, ставшую стеной между нами. В глазах снова стоят слёзы, дышу глубже, шумно выдыхаю, чтобы купировать нарастающую истерику и самобичевание.        Аплодисменты, которые свидетельствуют об окончании номера, приводят меня в чувства. Дима уходит за другую кулису. Мы обязательно поговорим с ним после моего номера. Всё. Я снова настроена. Снова певица, девочка-народница, пташечка… Снова Пелагея. В такие моменты лишь преданный зритель способен вернуть артисту радость жизни.        И у нас получается. Обменялись с залом улыбками, спели с таким задором и лёгкостью, что никому и в голову не придёт, какая драма порой происходит в жизни человека с микрофоном в руке. А им и не нужно знать. Всё правильно. Таков долг.        Мну подол платья, топчась у гримёрки Димы. Знаю, что он всё ещё там. Сидит один и снова о чём-то думает. Комкаю слова, которые собираюсь сказать, но все они отчего-то нелепы и неуместны. Просто захожу, постучав легонько для соблюдения формальностей.  — Можно к тебе? — Всегда было можно. Разве сегодня нет? — Ты не поздоровался утром.. — Я был занят, а когда заметил тебя, было уже поздно. Прости. — Нет, Дим. «Прости» должна была сказать я. Ещё вчера.  — Давай оставим эту тему. Ты просто сказала правду – мне не на что обижаться. — Это не правда! Я так не думаю.  — Мне не понять семейных ценностей и уклада. Я один. И так было всегда.  — А как же Тася?  — Этот светлый ребёнок дал мне надежду, что однажды я всё-таки смогу стать отцом.  — Отцом наших детей.  Дима опустил голову и замолчал. — Ну же, посмотри на меня! Ты моя семья. Наша семья, понимаешь? Я мечтаю, чтобы у нас было всё по-настоящему. Я верю, что ты станешь лучшим отцом, лучшим мужем. Однажды это случится. Поверь! Даже если не со мной… — Что ты несёшь? Что значит «даже если не со мной?» Никто и никогда не был дорог мне так, как ты! Как Тася. Ради вас я готов меняться.  — Пожалуйста, прости мне мои ужасные слова, сказанные вчера. Я правда так не думаю. Я очень тебя люблю! — слёзы крупными каплями покатились из глаз. — Я очень боюсь тебя потерять. — Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Только не плачь, пожалуйста, Поль. Дай нам время.        Дима укутал меня в своих тёплых медвежьих объятиях. Жмусь крепче щекой к его мокрой от моих слёз рубашке. Такой он родной. Такой любимый. Долго-долго стоим посреди гримёрки. Я то и дело тихонько всхлипываю, а он шепчет мне какие-то уютные слова, нежно целует в макушку и ненадолго отстраняется. Большими пальцами растирает на моих щеках горячие слёзы, заправляет белокурые пряди, бережно гладит и вновь убаюкивает, чуть покачивая нас.        Сколько любви в этом удивительном человеке. Сколько добра, света и мудрости. Его тепла точно хватит, чтобы согреть весь мир, а он так щедро делится им лишь со мной одной. Я безмерно благодарна Диме за это. И не знаю, смогу ли однажды отплатить тем же. Но твёрдо уверена: мы обязательно со всем справимся. У нас получится. А пока... — Спасибо тебе, родной… Спасибо.