Преодолевая километры

Заключенные покидали барак рано, незадолго до восхода солнца. Я не спал, также не и спал англичанин. Он сидел на койке и рассматривал свою обувь на ногах. Пальцы у него были худыми и бледными, обтянутые тонкой кожей; зелёные глаза тусклые и усталые. Наши койки находились рядом, иногда я глядел, что он делает. Заключенные покидали барак рано, незадолго до восхода солнца. Я не спал, также не и спал англичанин. Он сидел на койке и рассматривал свою обувь на ногах. Пальцы у него были худыми и бледными, обтянутые тонкой кожей; зелёные глаза тусклые и усталые. Наши койки находились рядом, иногда я глядел, что он делает. По другую сторону кто-то меня окликнул: — Эй, пацанчик, есть что поесть? — Спросил парень примерно моего возраста. — Ты ж на кухне вроде работаешь. Этот парень работал на соляном складе, перемалывал соль и подвозил её на тележке к дальнему концу лагеря, где находился пункт отправки. Выглядел он неплохо для узника: более менее чистая роба, обувь тоже приличная, да и слишком худ он не был. — Ничего нет. — Твердо ответил я, давая ему понять, что я не хочу с ним говорить. Но он видимо не понимал намёков, поэтому продолжил. — Точно ничего? Вот прям ничегошеньки? — Ничего. — Черт. — Тихо произнес он. — А как тебя звать-то? — Саша. — О, Санёк, я Коля, приятно познакомиться. Парень протянул мне руку и я пожал её. Руки у этого парня были хорошие, тёплые, мускулистые. Странным было то, что на них не было ни мозолей, ни жёстких волосков, а кожа на ощупь была такая гладкая и шелковистая, словно её намазали какой-то масляной мазью. — Эй, пацанчик, есть что поесть? — Спросил парень примерно моего возраста. — Ты ж на кухне вроде работаешь. Этот парень работал на соляном складе, перемалывал соль и подвозил её на тележке к дальнему концу лагеря, где находился пункт отправки. Выглядел он неплохо для узника: более менее чистая роба, обувь тоже приличная, да и слишком худ он не был. — Ничего нет. — Твердо ответил я, давая ему понять, что я не хочу с ним говорить. Но он видимо не понимал намёков, поэтому продолжил. — Точно ничего? Вот прям ничегошеньки? — Ничего. — Черт. — Тихо произнес он. — А как тебя звать-то? — Саша. — О, Санёк, я Коля, приятно познакомиться. Парень протянул мне руку и я пожал её. Руки у этого парня были хорошие, тёплые, мускулистые. Странным было то, что на них не было ни мозолей, ни жёстких волосков, а кожа на ощупь была такая гладкая и шелковистая, словно её намазали какой-то масляной мазью. — Давно ты здесь? — На лице у Коли появилось какое-то подобие улыбки. — Приехал сегодня утром. — Ответил я. Он показался мне странноватым, потому что всё время улыбался. — Ты чего лыбишься? — Спросил я его. Он на секунду перестал улыбаться и задумался. — А чего бы мне не улыбаться? — Наконец сказал он, видимо подбирая слова. — Я живой, мамка с сестрёнкой далеко отсюда, война их не коснулась. Чего бы тогда не улыбаться, если я знаю, что они в безопасности. — Откуда будешь? — Спросил я осторожно. — Сталинград. — А давно ты здесь? — Знает ли он, что фашисты вошли в его город ещё в июле месяце? Стоит ли говорить ему об этом? — Не помню, месяца три — четыре, а может и больше. Я ж танкист — механик. Помню, как мы в Сенно наступали, когда немцы его заняли, то на следующий день и выбили их из города. Он затих на какое-то время. А потом вдруг лицо его стало хмурым. Видимо, вспомнил что-то плохое. — Но вскоре эта хворь вновь вернулась и разбила нашу дивизию. Мы попали в окружение. Пять раз мы пытались выйти из кольца, но погибали все, а тех кто выжил, отправили в лагеря, заниматься Сизифовым трудом. Коля вновь замолчал. Молчал и я. Нам было о чём подумать. Тут он заговорил вновь: — Ну а что на счет тебя? Какова твоя история? — Ничего особенного в моей жизни не было. С детства мечтал военным стать, разведчиком, поступить в военное училище и служить Родине. — Я старался говорить обтекаемо. — Однако судьба распорядилась по-другому. — Родные-то есть? — перебил Коля. — Нету, один я остался. — Произнёс я тихим голосом. — Один… У Коли от услышанного глаза стали чуть шире. Он некоторое время молчал, а затем глубоко вздохнул и положил руку мне на плечо: — Извини за то, что спросил. У нас ведь одна судьба, и в ней нет справедливости. И раз уж судьба так сложилась, значит, правильно она распорядиться тобой не могла. Я вот смирился с тем, что меня теперь ожидает. Хотя честно признаться — страшновато немного. Больше я ничего не ответил. Утром капо и немецкий офицер по имени Дин Зинкер собрали нас в линию у барака. Ночью кто-то прокрался на кухню и украл буханку хлеба, а сегодня за вором пришли каратели. Немец приказал выдать этого человека, но никто не осмелился. — Wenn Sie den Dieb nicht ausliefern, werden Sie alle getötet. — Сказал он, заводя руки за спину. — Если вы не выдадите вора, убьют нас всех. — Перевел капо. Но все продолжали стоять в молчании. Быстрым движением руки немец выхватил из кожаной кобуры маузер и застрелил одного из узников. Не было ни криков, ни слёз. Все стояли молча, как и прежде. — Ein. — Один. — Даже капо трясся от страха. Ещё выстрел. Ещё один человек упал на землю. — Zwei. — Два. — Ich gebe dir eine letzte Chance. — Даю вам последний шанс. Тут закричал человек, стоявший рядом со мной: — Ян! Это Ян украл хлеб! — Он указал пальцем на парня лет двадцати трёх. Тот был среднего роста и выглядел очень напуганным, его глаза заблестели от недоумения и злости на друга, который оказался предателем. — Слава…- прошептал он. Но его никто уже не слышал. Офицер дал очередь из маузера. Ян рухнул в грязь. Засунув пистолет обратно в кобуру, Зинкер приказал приступать к работе. Капо поправил пиджак, отряхнулся, потом показал пальцем на англичанина, Колю и меня и сказал: — Отнесите их в крематорий, живо! Я схватил мёртвого Яна за ноги и потащил по земле, то же сделал и Коля, а вот Томас никак не осмеливался. Я видел, что он испытывает отвращение к трупу. Его стошнило. Сделав глубокий вдох, он всё же взял труп под мышки и поволок его вперёд. Подойдя к крематорию, я оставил Яна у самой двери. Там было тепло, из трубы крематория валил чёрный, густой дым. — Sieh mal, Coy, sie haben mehr Feuerholz mitgebracht. (Смотри, Кой, принесли ещё дров) — Сказал один из надзирателей своему напарнику и они рассмеялись. — Komm rein, komm rein. (Входите, входите) Как только железная дверь распахнулась, наружу повалила невероятная вонь. Надзиратель закрыл нос ладонью и выругался. Меня так затошнило, будто я только что съел гниль. Внутри крематория тоже работали заключённые, они кидали в печь трупы. Мы оставили мертвецов и выбежали из зловонной комнаты смерти.