Мороженое

      О человеке по имени Син Цю можно было предполагать разное. На следующую неделю классы сняли с карантина только затем, чтобы объявить о новом закрытии в следующий понедельник. Тем не менее, всю учебную неделю Чун Юнь собирал сведения о нём. Коридорные разговоры, трёп во дворе, подслушано в столовке. Вау, да нездоровое любопытство получилось успешным драйвером социальной адаптации. Кто-то удивлялся внезапной общительности, кто-то не замечал якобы дремлющего Чун Юня за соседним столиком, кто-то с готовностью сплетничал о примечательном заместителе председателя студсовета.       Итак, набор фактов в здании.       Син Цю приехал из Льежа, это он сам рассказал. Девятого октября ему исполнилось шестнадцать. Он учился в параллельном классе на лицейской программе, говорил на трёх языках и неплохо объяснялся по-гречески. Факультативом взял литературу и историю искусств. У него были настолько кривые руки, что он не мог ровно поставить поднос в столовой. Про него говорили, что он живёт в одной из башен. Ну тех, которые возле моря. Если говорили правду, не вызывало сомнений, что у семьи Цю были яйца из золота, а в холодильнике, конечно, нашлись бы спагетти с чернилами осьминога. Кроме пинг-понга Син Цю увлекался танцами и ходил в какой-то кружок к старой греческой балерине — только подумайте, какой ёбаный хипстер. Син активно вёл «Инстаграм» (привет пустому аккаунта Чун Юня с фальшивым именем), где постил друзей, каких-то чуваков у костров, поездки за границу. И короткие глупые видео с собой, на которые накладывал графические фильтры. Чун Юнь не хуже клептомана рылся в этой информационной помойке в поисках фоток с одной и той же девушкой. Спроси его, за какой залупой он так делает, Чун Юнь вряд ли ответил бы сам. Возможно, в Лимасоле он слишком полюбил мусор, чтобы проходить мимо. Он не нашёл фоток. И ему, вот странная хуйня, стало легче.       Вот, в принципе, и всё.       Но никогда в своей долбанной жизни Чун Юнь не предположил бы, что парень типа гламурного Син Цю будет работать в магазине. И в замечательную осеннюю субботу взвесит ему четыре жёлтых груши. Такое происшествие лежало настолько далеко за горизонтом событий, что Чун Юнь даже не подумал присмотреться к продавцу. Бросил груши на металлический стол и стал тупо ждать, пока ему налепят этикетку на пакетик.       Пакетик не возвращали.       Время шло.       «Сколько можно копаться, давай быстрее тыкай кнопки».       — Эй! Эй! — донеслось сквозь ритм-гитару Weight Of The World. — Мог бы хоть поздороваться…       — А? — Чун Юнь поднял глаза и заорал: — ЧЕГО-О?!!       Из-под форменной шапки, которая прятала крашеные волосы, на него смотрели знакомые и смеющиеся жёлтые глаза. В аккуратном фартуке и рабочей футболке Син Цю выглядел непохоже на себя. Хотя… нет. Нет. На самом деле он всё ещё оставался собой. Тем самым мальчиком с пинг-понга, который ездил в автобусе за книжкой к долбославу, читал в одиночестве и чуть не споткнулся о Чун Юня в галерее школьного двора. Даже взвешивая груши во фруктовом отделе супермаркета Син Цю был Син Цю. В этом жил шарм, подкупавший всех, с кем он заговаривал.       — Тише ты! Кукухой полетел? — Син покрутил пальцем у виска. — Ты, блин, чего, слепой? Сам же жалуешься, что я вечно тебя не замечаю!       — Ты что тут забыл?! — вместо ответа заявил Чун Юнь. — Это же, блядь, магазин.       — Я в курсе, кстати. Я тут, если ты наконец заметил, подрабатываю на выходных.       — А за каким хером? Тебе-то зачем? — с нажимом на слове «тебе» допытывался Чун Юнь.       — Ну так мне тоже нужны деньги! Как всем смертным, кроме, видимо, вашей голубоглазой милости…       — Я питаюсь мороженым и сижу на шее родителей, — возразил Чун Юнь. — Это идеальная гармония инь и ян. Больше мне ничего не нужно.       — И грушами, как я могу судить. Шестьсот двадцать восемь грамм отборных кипрских груш, — Син с улыбкой посмотрел на весы.       — Этикетку наклей, арифмометр.       — Пожалуйста, сэр. Приходите к нам ещё. А, кстати, Чун!       Чун Юнь привык к окликам в спину. Они стали чем-то вроде фирменного стиля общения между ним и французом. В этот раз он повернулся, ещё не зная, что четыре груши изменили его жизнь одну минуту и одну песню назад.       — Завтра фестиваль Морских Фонарей, — сказал Син. — Ты придёшь?       — А куда приходить? — Чун Юнь поморщился, уже представив всю эту толпу в одинаковых белых намордниках. — Где-то у порта, да?       — Не-не-не. Вообще не в городе, в этом фишка. В горах. В маленькой деревеньке высоко в горах за Троодосом. Орги специально выбрали место, где никто не доебётся. Все едут с палатками на всю ночь и ещё на весь следующий день. Погнали?       «В горах…»       Чун Юнь вспомнил, что каждый день ходит через автомобильный мост над бетонной рекой. Каждый день смотрит на пыльный пустырь. На хижины и бельё на сушилках. На синие бока холмов на севере. Он ведь всегда мечтал отправиться в горы. В горы, где нет никакого шума. Где нет уродливых ржавых оград, нет башен на горизонте, нет серого городского бетона. И где небо станет невероятно близким.       — У меня нет палатки, — сказал он.       — Заночуем в моей, она всё равно двойная.       — И автобусы туда не ходят А у меня нет велика…       — Какого, блин, велика!       Подошёл другой покупатель, Син быстро нашлёпнул на помидоры и огурцы две этикетки и продолжил:       — Туда на велике будешь день ехать. Мы поедем с моими друзьями из G.H.A.       — Джи-эйч-а? Это чё такое?       — «Гухуа», — поправил Син, — никто всё равно не знает, как это читается. Это местные байкеры.       — Местные. Байкеры, — размеренно повторил Чун Юнь. — И давно ты у нас байкер?       — Лол, я-то скорее на корову сяду, чем на мотоцикл.       Син опять отвлёкся на покупателей, и Чун Юнь обратил внимание на две вещи: во-первых, форменные магазинные брюки в облипку сидели на худых ягодицах Син Цю («ебать, почему я об этом думаю?»); во-вторых, ему очень хочется поехать. Не ради байкеров или палатки, а потому что он не мог отказаться от гор. Он ведь сможет переночевать один раз в палатке с Пинг-Понгом — понадеявшись, что тот не пиздит хотя бы во сне.       — Тогда почему мы едем с байкерами? — продолжил Чун Юнь прерванный разговор.       — Потому что капитан Бейду меня любит и берёт с собой, — объяснил Син так, как будто его слова хоть что-то могли сделать понятным. — Там будут в основном хиппи, ну знаешь, последние жаркие дни и всякое вот это. Музыка, танцы, шашлыки.       — Не люблю жаркие дни, всякое вот это, людей, танцы и шашлыки, — последовательно опроверг Чун Юнь, довольно следя за тем, как всё грустнее становится Син. — …но я поеду.       — Правда?!       — Неправда, блядь. Во сколько и где?       Син обрадованно назвал место и время и долго махал вслед с видом совершенной невинности. Когда Чун Юнь вышел из магазина, то много и долго ругался. Пока они болтали, клоун с синими волосами подсунул вместо одной из груш зелёный перец. Зачем, блядь? Нахуя менять грушу на перец? Что им двигало?       Наука пасовала перед этой загадкой.       «Рофлер…»       Горы не шли из головы Чун Юня. Он долго гулял над водотрассой и рассматривал граффити. «Грядёт Апокалипсис». «Вакцина — смерть». «Умрите, фашисты». «Убивай богачей». Хаотичная ненависть, смешанная с признаниями в любви и незамутнённой творческой импровизацией, не просто была душой этого места. В ней заключалась суть молодости. Смысл существования. Живи моментом, и ты не умрёшь никогда.       Чун Юнь никогда не ловил эту мысль настолько полно. Вглядываясь в бетон и находя всё новые смыслы и откровения, будто стал псилоцибиновым пророком, школьник с надрывом понял, как же сильно ему не хочется взрослеть. Упиваясь ненавистью к миру, он черпал в ней новые дни, брал время взаймы как Абаддон в «Доте», чтобы ни на шаг не приближаться к семнадцати. Rise from the Ashes ревела в такт мысленно произносимым словам на полной громкости. Если бог с каменным сердцем когда-то и ходил среди людей, то, наверное, именно он оставил граффити под мостом.       Над бетонной рекой Чун Юнь открыл, что и он не умрёт никогда. Подросток развернулся на север, подставив лицо ветру и солнцу, и облокотился на бетонные перила. Синие холмы вставали друг за другом, усеянные тут и там пятнышками куцых пустынных деревьев или белыми деревенскими домиками. Перспектива завтрашнего фестиваля манила всё сильнее. Чун Юнь понимал, что не хочет к людям, но хочет с Син Цю. Не хочет сидеть у огня и жарить маршмэллоу на шампуре, но хочет смотреть в горы и позабыть о завтрашнем дне. В конце концов, хоть на одну сраную ночь, хоть на секунду, он хотел стать счастливым в этой всратой стране. Нравилось ему или нет, но именно Син подарил ему этот шанс. В граффити на бетонных скалах мальчик читал его имя. Чун Юнь выцарапал из кармана телефон и быстро набрал:       «спальника тоже нет»       «Я возьму)»       «я знаю»       «Я тебе не дворецкий, между прочим! ._.»       «я знаю»       После короткой паузы Син спросил:       «У тебя всё нормально?»       «подумал, что не хочу умирать»       «Реально? Я рад, мистер Чун Юнь)))»       «передумал. я гуль, я dead inside»       Чуть помедлив, Чун Юнь дописал:       «твой перец идёт на хуй. и ты тоже».       «))))))))»       Чун Юнь бродил по Лимасолу до самого вечера. Съел эскимо (сегодня — клубника и вишня). Некоторое время разглядывал афиши кинотеатра, но передумал и здесь. С полчаса наблюдал, как на частном корте две подтянутых женщины играют в теннис. Мимо прошёл парень во фланелевой рубашке, уткнувшись в телефон. На его кармане был приколот значок с Ято из «Бездомного бога». Под Savior Of The Week Чун Юнь подтягивался на турниках возле полузаброшенной детской площадки и ел груши. Чесал рандомного кота. Качался на качелях вместе с Days of Jupiter и их хитами пятилетней давности. Солнце ползло к горизонту. Зловещий оранжевый свет заливал сумеречный город, и настала пора возвращаться домой.       Родительский арендованный «Лексус» выпуска середины нулевых уже стоял перед дверями, поэтому Чун Юнь тихо прокрался наверх. В этом состоянии он не хотел видеть предков, да и вообще с кем-то говорить. Он хотел совершенно другого. Граффити светились в его голове как обещанные морские фонари. Завтра, завтра. Завтра они поедут на какой-то дебильный фестиваль. И Син позвал его с собой. Позвал, несмотря на то, что Чун Юнь слова доброго ему не сказал. Да, допустим. Но знал ли Син, что делает, приглашая с собой человека без друзей, фантазирующего о том, как упасть с автомобильного моста? Вряд ли. Наивный дурачок. Не связывайся с психами, это старое правило.       Проблема не в том, что психи, собственно, психи. Проблема в том, что они непременно встроят тебя в свой воображаемый мир.       Щёлкнул замок на дверях комнаты. Погас свет. Кеды одна за другой свалились у дверей.       Ещё были шансы передумать.       Иначе прочесть граффити над бетонной рекой.       Не поехать на фестиваль.       Забить на Сина с его идеями спать в одной палатке.       Были все шансы…       Но Чун Юнь устал прятать от себя желание, родившееся ещё в автобусе.       Подросток как в трансе расстегнул ширинку. Взялся большими пальцами за шершавую джинсовую ткань, спуская штаны до колен. В голове ещё не оформилось понимание, что он собирается сделать это на полном серьёзе, а жаркая, мутная, тугая мысль уже передавалась по телу. Член напрягся, быстро наливаясь кровью. Эластичные боксеры натянулись.       «Я такой конченный. Я просто полностью конченный уёбок…»       Тоскливое осознание собственной ущербности слилось с раньше неизвестным Чун Юню желанием. Он повернул смартфон так, чтобы лучше видеть аватар в «Инстаграме» Син Цю. На нём мальчишка с синими волосами смеялся, весело скаля белые и острые как у хорька зубки. Чун Юнь потянул футболку через голову и не глядя бросил её на матрас. Мышцы на животе напряглись. С тихим стоном, который наполняло презрение к себе и нетерпение, школьник оттянул трусы и быстро стянул их на бёдра. Он был почти голым теперь. Чёрный иероглиф «лёд» впился в кожу груди. В кожу, под которой жёстко билось ненормальное сердце.       «Я ненормальный, Син. Полный псих. Ты мог бы догадаться».       Член стоял колом. Свободной рукой Чун Юнь взял телефон, перелистывая истории. Вот Син Цю держит на отлёте банку лимонада, смешно облившись им. Вот он красиво стоит в какой-то торжественной мраморной приёмной в выглаженном смокинге — не парашном пиджачке, а именно смокинге с манишкой и бабочкой. Вот он лежит на шезлонге рядом с Беннетом и Рейзором из их школы. Картинно закинул руки за голову, в чёрных очках блестят понты.       Ладонь Чун Юня двигалась вверх и вниз. При открытии каждой фотографии он оттягивал кожу на головке так, чтобы обнажить её всю, почти до боли. Потом с силой вёл кулаком обратно, выгибаясь от наслаждения, но не отрывая глаз от Сина на фотографиях.       Вот Син Цю сделал селфи на улице, салютуя в камеру стаканчиком из «Старбакс». Вот он в лимасольском зоопарке гладит чёрную свинью. Вот он в торговом молле в столице, вдаль убегает панорама магазинов и эскалаторов, а на полусогнутой худой руке Син держит квадратные пакеты из «Пулл энд Беар».       Чун Юнь продолжал дрочить. Палец со всё большим трудом перелистывал фотографии, регулярно соскальзывая. Наверное, парочке Чун Юнь поставил нечаянный лайк — похуй. Член пульсировал. В ноги приходила знакомая слабость. Низ живота охватывало знакомое и скорое предвкушение. Несколько раз школьник замедлял руку, чтобы не дать себе кончить, пока не нашёл, что искал.       Син Цю натягивал гидрокостюм на пляже, готовясь к какой-то хуйне типа вейксёрфинга. Тугая неопреновая ткань обтянула гибкое как молодая яблоня тело, но Син ещё не успел застегнуть молнию и поэтому грудь и часть плеча были отчётливо видны на фотке. Из-за худобы мышцы Сина находились в обманчивом тонусе, хотя это было просто зрительной иллюзией. Чун Юнь давно жил среди иллюзий. Мираж с синими волосами занял достойное место среди них.       Син на фотографии продолжал надевать гидрокостюм. А на втором этаже крохотного дома, ничем не отличающегося от соседних, полуголый одноклассник с трусами у колен с лихорадочной быстротой дрочил на его фотку, вставляя в собственный кулак до основания. Когда держаться стало невыносимо, Чун Юнь поднёс телефон к самым глазам. Он высунул язык и щедро провёл им по экрану, покрывая фигуру Сина своими слюнями. Он больше не мог!       «Я — днина, правда?»       Закусив нижнюю губу, Чун Юнь весь выгнулся, поднялся на цыпочки, запрокинул голову.       Больше не мог сдерживаться!       Голые плечи, голый живот, голые бёдра, голые ягодицы. В последний момент он остро и сладко ощутил собственную наготу.       «Больше не могу-у-у-у-у!»       Лазурные волосы слиплись на вспотевшем лбу. Дыхание рвалось с полуоткрытых губ.       «Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! БЛЯДЬ!»       Сперма туго брызнула в пространство перед ним. Чун мысленно заорал. Тянулись секунды, а он продолжал изливаться. Белые брызги сыпались на одеяло. Фонтан спермы дотянулся до стены напротив, оставив белёсый след возле розетки с адаптером. Член сводило уже от боли, но полоумная нервная система транслировала это в новые приливы восторга.       Лишь через десять секунд школьник прекратил кончать. Он с трудом разжал кулак. Тягучая ниточка повисла на головке члена, и Чун Юнь провёл по ней покрытыми спермой пальцами, а потом вложил их в рот. Слизывая собственное тёплое семя, он в последний раз посмотрел в жёлтые глаза Син Цю и кинул телефон на подушку. Потом облизал ладонь и проглотил всё, что перемешалось со слюной.       Он не пошёл в душ и не стал вытирать одеяло и стену. Просто лёг на свою же сперму, сумбурными движениями ног стряхнул джинсы с трусами — и уставился в потолок. В его системе приоритетов чистоплотность давно утратила пьедестал.       «До завтра, Син.       Нас ждёт фестиваль, да?»       Чун Юнь неслышно засмеялся и уснул.