Мороженое

      Ты, я и фейерверк.       Зачем Син так сказал? Это же тупо, а, Син. Тебе не было необходимости говорить что-то такое. Они вполне могли провести вечер у чьего-нибудь костра. Посидеть с гитарой и пивом, если Сину так хотелось побывать на фестивале. Разве на фестивали ездят, чтобы провести время с тем, кого каждый день видят в школе? Чун Юнь был без понятия. Он никогда не ездил на фестивали, потому что было не с кем. Зачем Син сказал? Он мог ничего не обещать, ведь Чун Юнь ничего не ждал от него.       Пришёл вечер. За ним быстро, как будто солнце просто выключили, настала ночь. Чернильно-чёрный мрак затопил ущелье. Волна потусторонней мглы поднялась по горным склонам и накрыла лагерь непроницаемой пеленой. Крупные звёзды повисли в небе. В горном уединении средиземноморская ночь была густой и сытной, избавившись от назойливого городского освещения. Ни поздних машин, ни электрических игл-башен в далёкой темноте над морем. Остались костры. Они подсвечивали танцующие фигуры и бутылки в руках. Остались гирлянды между палаток. Они соединяли тенты друг с другом как точки в азиатской игре. Оранжевые блики падали на лица и трейлеры.       И поднимались бумажные фонари.       Вереница воздушных шаров, внутри которых горели свечи, тянулась в небо. Жёлтые, белые, синие, красные, разноцветные, крылатые. Крошечные огоньки взлетали из разных мест шумного лагеря, чтобы присоединиться к величавой реке, плывущей к звёздам. Проплывая над лагерем, фонарики-кунмин отражались в озере и водопаде, поэтому казалось, что горный склон переливается и играет разными цветами. Чёрное зеркало воды отражало уходящий в глубину хоровод. В кромешном мраке войско бумажных огней выглядело полуночной фантасмагорией. Чун Юнь воображал эльфийский бал, где духи и призраки пляшут вместе с молодыми людьми. Из лагеря внизу слышалась музыка. На разные лады бухал тяжёлый рок в стойбище байкеров, тянули ямайские напевы растаманы, звучал кей-поп из палатки с аниме, а где-то играла незатейливая эстрада.       Обхватив колени руками, Чун Юнь заворожённо смотрел в огненную реку. Что-то стеклянно звякнуло позади. Плеча коснулось прохладное донышко.       — Что это? — спросил Чун Юнь, не отрывая глаз от плывущих монгольфьеров.       — Яблочный сидр, — так же вполголоса ответил Син.       Оба почему-то говорили тихо. Словно были свидетелями священного обряда, который запрещено прерывать. Чун Юнь взял из рук одноклассника тёмную бутылку «Милитсы» и сделал большой глоток. Сидр был вкусным, как положено яблочному сидру, и бодрящим не хуже свежевыжатого сока. На этикетке было что-то написано, но буквы терялись в темноте.       — Сколько в нём градусов? — не сказать, что Чун Юня это интересовало.       — Пять, наверное. Я не знаю. Есть разница?       И то правда. Никакой разницы.       Чун Юнь покосился направо, когда Син уселся на расправленную перед входом в палатку «пенку». Совсем рядом с ним, почти плечом к плечу. Слишком близко, Син. Ты, я и фейерверк, м?       Син запрокинул голову, припадая к бутылке. Ночь скрадывала детали, как и на пивной этикетке. Син Цю остался чёрным пятном, вырезанным в технике силуэта. От этого его к его образу было легче приклеить фантазии. Как будто не настоящий Син Цю сидит рядом, а ещё один призрак эльфийского бала.       Голубые глаза Чун Юня вернулись к фонарикам.       — Я не знал, что ты пьёшь, — вскользь констатировал он.       — А я не знал, что ты.       — Справедливо.       Чун Юнь слабо улыбнулся и выставил бутылку вперёд, слегка наклонив её в сторону Син Цю. Пинг-Понг стукнул по ней горлышком своей бутылки. Он сделал ещё глоток, полный яблочной свежести. Фонари продолжали плыть. Далеко-далеко на горных склонах угасали искорки безвестных и безымянных деревень. На Кипре рано ложились спать. Играла музыка.       — Мороженого нет? — спросил Чун, чтобы не молчать.       — Ты реально всегда его ешь? Каждый день тебя с ним видел.       — Всегда, — вместо ожидаемой шутки Чун Юнь просто согласился и подтянул колени ближе к груди.       — Смешной ты.       — Наверное.       Син Цю пошевелился в темноте:       — Во Франции есть поговорка: chacun à son péché mignon.       — А чё это значит?       — «У всякого свой грешок», — перевёл с родного языка Син.       Чун Юнь сдавлено хихикнул.       Опять правда, пожалуй. У каждого свой грешок. Его грешками были хроническая депрессия и иррациональная мизантропия. Бог любит троицу, поэтому Чун добавил к списку мастурбацию на фотографии одноклассника.       Хлопок фейерверка разнёсся далеко окрест. Лагерь зашумел, загудел как единый организм. Басы между деревьев набрали силу, с гудением пробегая по листве. Среди плывущих фонарей расцвёл первый огненный бутон. За ним зажглась серебристо-ледяная россыпь ракеты, орошая озеро длинными шлейфами. Вспышка отразилась в бутылочных стенках и глазах двух школьников.       — Эх… — вздохнул Чун Юнь.       Син Цю ничего не спросил, но Чун Юнь и без того знал, что он слушает. Только сказать-то особо нечего. Хотелось сидеть так вечность. Никакого сраного Лимасола, никакой школы, никаких переездов. С треском взвились над водопадом огненные саламандры. Едва заметная сверху, на берег озера вышла девушка в красном топике, раскручивая над плечами палки, на обеих сторонах которых горели факелы.       — Не хочешь вниз? Фаер-шоу посмотреть, — для проформы предложил Чун Юнь.       — А ты?       — Хули мне сидеть, с тобой пойду.       — Я спрашиваю, ты сам хочешь вниз?       — Нет.       — Тогда и я нет, — после паузы сказал Син.       Чун Юнь снова фыркнул в темноте. Он не понимал интонацию Пинг-Понга. Она получалась слишком спокойной. Так говорят с домашними — привет, тёплые отношения в семье — а не с пацанами в классе.       — Ты какой-то покладистый сегодня, — сказал он. — Потому что пообещал посидеть со мной, да?       Договорив, Чун Юнь припал к бутылке и пил до тех пор, пока позволяла шипучая жидкость.       — А что, если да? — с той же неясной интонацией проговорил Син.       «Пизда», лениво подумал Чун Юнь. Ему не хотелось отвечать.       — Так что? — через какое-то время повторил Син.       Вместо ответа Чун Юнь вытянул из его ладони бутылку и сделал крупный глоток. Яблочный сидр Сина был таким же яблочным, сладким и кислым. На горлышке бутылки оставался потусторонний аромат его губ.       — Ты чего делаешь? — с оттенком любопытства спросил Син.       — Забираю у тебя бутылку с сидром, — сквозь треск травянисто-зелёного взрыва над ущельем сказал Чун Юнь. Его язык слегка заплетался. Совсем слегка. Чун думал, что оставался трезвым.       — Зачем?       — Не хочу отвечать.       Ёимия раскручивала вокруг себя две пламенных плети. Она танцевала среди огней, пока хлопали одна за другой заряженные пушки салюта. Река бумажных фонарей окрашивалась то в холодную лаванду, то в горячие оттенки кармина.       Син вслепую нашарил в темноте локоть Чун Юня. Чун Юнь дёрнулся, но не стал сбрасывать его руку. Пальцы Син Цю пробежали по его предплечью, добрались до кожаного браслета на запястье, перехватили бутылку и вернули её себе.       — Это моя, — предупредил Чун Юнь. — Ты не ту забрал.       — Да и ладно.       Интересно, что чувствовал Син Цю? Ощущал вкус его губ на ребристом стеклянном горлышке? Представлял в ненормально подробных деталях, как из этой бутылки только что пил школьник с крашеными волосами, сидящий рядом? Чун Юнь покачал головой от собственных мыслей.       — Граффити под мостом рассказали мне, что я рождён ненавидеть, — сказал он совсем невнятно.       — Что?       — Скажи, я псих?       Чтобы разбирать слова, Син Цю пришлось наклонить голову. Обрезанная в стиле техно чёлка упала на щёку.       — Продолжай, — попросил он.       Чун Юнь не отвечал, пока не сделал следующий глоток из его бутылки.       — Мне нужны демоны, — прошептал Чун Юнь совсем рядом с его ухом. — Мне нужен этот хейт.       — Я слушаю, — повторил Син.       — Я весь мир ненавижу. Предков. Школу. Вас всех. Себя. Тебя, богатого мажора, тоже ненавижу. Ты ведь сам знаешь.       Син молчал.       — Ты ведь знаешь, да? Скажи это.       Вопреки ожиданиям Чун Юня, в ответе Сина сквозило тепло:       — Спасибо, чувак. Да, я в курсе. И да, ты псих.       Чун Юнь запальчиво наклонился к нему и в порыве чувств зарылся носом в синие волосы. Слишком красивые, чтобы оставить их как есть. Слишком яркие, чтобы стереть из памяти.       — Я никогда не умру, — почти касаясь губами мочки уха одноклассника, Чун Юнь рассказал, что понял над бетонной рекой. — Понимаешь? Я всегда останусь молодым. Пока ненавижу. Вас всех.       Син Цю не понимал и понимал одновременно. Пылающее колесо с треском родилось над озером. Вода засияла, на мгновение вырвав из темноты каждую палатку и каждое лицо, обращённое к небу. Ёимия взмыла в прыжке, бросая оба факела ещё выше. Салют продолжал трещать в вышине. Из каждого разрыва рождались новые и новые сполохи. Красный, розовый, белый и фиолетовый на недолгие мгновения попеременно правили ночным небом. Син Цю увидел бледное лицо Чун Юня прямо перед собой. Мир плыл в яблочных созвездиях. А Чун Юнь всё шептал:       — Ненавижу. Ненавижу тебя.       Син Цю отложил пустую бутылку в траву. Салют затих, а лагерь разразился аплодисментами, свистом и криками. В последних отблесках угасающей рукотворной зари Син не столько услышал, сколько прочитал по обветренным губам мальчика с лазурными волосами:       — Ненавижу себя.       Син повернулся. Всем телом, не скрывая движения. Затем взял Чун Юня обеими ладонями за щёки и поцеловал, мешая договорить. Голубые глаза Чуна расширились. Невыносимо долгую секунду поцелуй оставался без ответа, и Син отчётливо запомнил этот момент. Под ладонями горели тёплые щёки. Губы неподвижно касались чужих губ. Кожа Чун Юня имела терпкий яблочный вкус. А потом язык Чун Юня неловко скользнул навстречу, и поцелуй превратился в затяжную ласку. Задыхаясь, но не шевелясь, Чун Юнь целовал Сина в ответ, ловил зубами губы Сина, жадно просовывал язык в его рот и водил им по нёбу, как будто решив задушить одноклассника. Син тихо стонал, прикрыв глаза. Озеро света за чёрными деревьями веселилось и рукоплескало фейерверку. Бумажные кунмин пропадали в небе, провожаемые затяжными аккордами Mechanical Animals Мэрилина Мэнсона.       Син не знал, когда и почему он захотел сделать то, что делал сейчас. Вчера? Раньше? Неделю назад, когда спросил о сексе в автобусе и увидел заливающий бесцветные щёки румянец? Когда увидел чёрный росчерк иероглифа над тёмным соском? Зашуршав пенкой, Син Цю перебрался к Чун Юню, поставив колени по бокам от его стоп, и продолжал целовать. Руки Чун Юня наконец разжались. Легли ему на спину. Пальцы забрались под синюю куртку и поло, найдя ремень, и потянули пряжку.       Каждый поцелуй нёс запах яблочного сидра.       Мэрилин Мэнсон расслабленно тянул низкие ноты. Полуспущенные штаны Сина открывали трусы от «Кельвин Кляйн» и упруго натянутую ткань.       — В палатку… в палатку пошли… — еле слышно прошептал Син Цю, отстранившись. Он не хотел выпускать лицо Чун Юня из ладоней, но тот сам увлёк его внутрь.       Чун заполз первым на потяжелевших коленях, на ходу избавляясь от толстовки. Син втиснулся вторым, наспех застегнув нейлоновый полог, и дёрнул Чуна к себе. Подростки свалились на коврик, задевая плечами стенки тесной палатки. Син больше не был ведущим. Внутри Чун Юнь как будто прекратил сдерживаться, и Син отдался на волю жёстких рук Чун Юня. Тот грубо задрал его поло и засунул ладонь сразу в трусы. Син протестующе вскрикнул. Он не хотел заходить так далеко, но, когда пальцы одноклассника нашарили его эрегированный член, новый фейерверк взорвался перед глазами Син Цю.       — Я… я не…       — Не хочешь? — полупьяно пробормотал Чун Юнь, резко отдёрнувшись.       Син протестующе замотал головой. Он не это имел в виду. Словно извиняясь, он потянулся к шее Чун Юня и лизнул её, пройдясь языком от кадыка к подбородку.       Рука Чун Юня двигалась в его трусах, вынуждая Сина против воли двигать тазом в ответ. Они быстро нашли синхронный темп, как будто занимались подобным уже давно. Чун Юнь обхватил член Сина кулаком и двигал им с размеренной быстротой. Син содрал рубашку через голову, и Чун Юнь тут же оставил на его ключице болезненный засос. Син Цю застонал. Его пальцы с силой впились в затылок под голубыми волосами. Он вжимал голову Чун Юня в себя, заставляя того снова и снова целовать свои ключицы и грудь, пока острые зубы не сомкнулись на его соске. Син Цю громко и резко выдохнул.       Мудила Син Цю. Что он натворил. Он что, не знал, с кем связывается?       Чун Юнем управлял уже не рассудок, а инстинкты. Он как будто знал, где нежное и хрупкое тело одноклассника отзовётся на его прикосновения. Знал, с какой скоростью должен дрочить ему. Знал, как целовать. Син оказался удивительно лёгким и худым. Практически как на фотографии, где он надевал гидрокостюм. Только теперь фотография была не нужна. Син лежал под ним с полуспущенными джинсами, растрёпанный, пьяный, издавая тихие стоны. При взгляде на его податливое и такое доступное тело возбуждение Чун Юня достигло максимума. Плоский живот. Тонкие руки. Худые бёдра. Косточки таза. Пятна засосов на шее и груди. Как он хотел сделать больно этой красоте!       Чун Юнь грубо содрал с себя джинсы, лишь бы скорее остаться голым рядом с таким же голым одноклассником. Потом перебрался по палатке так, чтобы его голова оказалась у колен Син Цю, а ноги легли в изголовье спального коврика.       — Ты чего де…       Син не договорил. Он понял. А когда понял, Чун Юнь с удовольствием заметил, как напрягся на грани оргазма его член. Чун Юнь встал на четвереньки, расставив колени так, чтобы голова Син Цю оказалась между его ног. Не давая себе времени задумываться, какой пиздец творит, он сам быстро склонился к члену Сина. Сначала Чун Юнь неуверенно прошёлся языком вдоль чётко ощущавшейся жилки. У Син Цю был красивый член. Аккуратный, не слишком длинный, с начисто выбритым лобком. Ещё бы, этот человек покупал поло и сумки от «Лакост». Чун Юнь аккуратно взял его головку в рот и надвинулся губами ниже. Ещё ниже. Ещё.       Син протяжно стонал и выгибался. Но окончательно сорвало крышу тогда, когда Чун Юнь почувствовал чужие губы на собственном члене. Пьяные школьники отсасывали друг другу как вокзальные шлюхи. Их руки и ноги сплелись в «шестьдесят девятой». Ладони Сина крепко держали поджарые ягодицы Чун Юня, не давая ему отстраниться даже если бы он захотел. В палатке остались только отвратительные и одновременно возбуждающие маслянисто-потные звуки. Влажные губы подростков двигались по членам. Чун Юнь неумело трахал рот лежащего на спине француза, ощущая пальцы Сина в тянущей близости от своего анального отверстия. Но Сину было не до тонких манипуляций. Он забился на коврике как рыба, пытаясь вырваться. Чун Юнь не позволил ему сделать это, накрыв ладонью его яйца — Син замер и кончил прямо так, как лежал. Он не смог даже вскрикнуть.       Вязкая жидкость наполнила рот Чун Юня. Дождавшись, пока одноклассник прекратит дёргаться в оргазме, он резко отстранился, вынув член у него изо рта.       — А… а ты… — заплетающимся голосом прошептал в пустоту Син Цю. Жёлтые глаза утратили фокусировку, рандомно пялясь куда-то в потолок палатки.       Чун Юнь мстительно улыбнулся. Он переполз к груди Син Цю и уселся на её, крепко взяв француза за волосы. Син испуганно и жадно смотрел снизу вверх на торс Чун Юня. Не позволяя мальчишке отвернуться, Чун поднёс член к самому лицу Син Цю и быстро начал дрочить — как в грязных фантазиях. Тех фантазиях, которые так легко стало спроецировать на чёрный силуэт в ночи.       Ладонь легко двигалась по измазанному слюнями члену. Син не сводил с него глаз, и, кажется, даже не дышал, молча дожидаясь развязки. Чун Юнь с дьявольским, садистским удовольствием выплеснулся на него. Его сперма густыми полосами легла на щёки и губы Син Цю, осталась на синих волосах, попала на язык.       Он кончил на лицо мальчика, которого ненавидел.       И которого, кажется, начинал любить.