Демонам всё прощается

* * * Сказать, что слова Эйхманиса вызвали переполох в тихой душе доктора, значит ничего не сказать. Они пробудили в нём нечто давно уснувшее, забытое. Это чувство трепыхалось внутри, словно птица в клетке и рвалось на свободу. Юра мысленно окрестил его, как "любопытство". Живаго казалось, что он уже давно отвык удивляться. Не то, чтобы его жизнь была настолько скучна... Нет. Но она была до отвратительности предсказуема. Даже Начлаг до этого момента не принимал в их отношениях особого участия. Он был в меру опасен, в меру жесток и в меру требователен - не более. И уж тем более он никогда не приглашал его в театр. Нет, разумеется, Юрий знал, что в их лагере таковой имеется и даже не раз посещал его с товарищами. Но он никогда не думал, что окажется приглашён туда своим возлюбленным. Это было по меньшей мере странно. По большей - отдавало опасностью. Но сердце подсказывало офицеру (но никак не бывшему, ибо бывших офицеров, как известно, не бывает), что в этот раз опасаться ему нечего. Фёдор был с ним искренен - мужчина почувствовал это сразу. Но, согласитесь, одно дело почувствовать и совсем другое - поверить. Так, разрываемый противоречиями Живаго заметил, что время уже близилось к вечеру, и если он не хотел опоздать, то следовало бы поторопиться. Судный выбор одежды, что состоял из старого, пережившего ни одну схватку с молью и временем, свитера и серой рубахи заключённого, не позволял Юрию подготовиться к встрече так, как ему хотелось, но это не значило, что он не попытается. В былые времена, Живаго никогда не позволил бы прийти на культурное мероприятие в таком фривольном одеянии, но в контрасте с робой, выбор был очевиден. Свитер, сапоги, галифе... Отогнав нахлынувшую слабость в ногах, Юрий внимательно оглядел двор, зашторил окно, зажёг тусклую лампадку и подошёл к кровати. Громко скрипнула пружина. Живаго приподнял матрас с койки и достал припрятанный там свёрток. В этом небольшом лоскутке ткани находились все его сокровища: горсть орехов; бинты, незаметно вынесенные им из госпиталя; моток ниток; недокуренная папироса, которую он выиграл у одного заключённого и осколок зеркала. Сложно было найти всем этим предметам иные предназначения, кроме уже существующих, но Юрий всё равно трепетно хранил их "до лучших времен". Он взял осколок, задумчиво повертел его в руке и наконец поймал в нём своё отражение. В тщетной попытке привести в порядок волосы, доктор провозился ещё 20 минут. Но оно того стоило. Прическа выглядела слегка небрежно, но не осталось и намека на спутанные после тяжёлого дня лохмы. Мужчина удовлетворенно хмыкнул. За время, проведённое на Соловках, Живаго научился подстраиваться под сложности жизни, при этом не теряя своих собственных принципов. Например, он никогда не позволял себе находиться в неопрятном виде. И никогда - никогда - ни на что не жаловался. Спина располосана? Не страшно. Наложить марлю, сменить повязку, поднять голову и спокойно идти в мед. корпус к пациентам. Вывихнули запястье? Бывало и хуже. А лекарства можно раздавать и одной рукой. Отобрали паек? Значит поголодаем денёк, ничего не поделаешь. Это был его принцип - один из нерушимых стержней: что бы не делал с ним накануне Эйхманис, надзиратели или даже другие заключенные, оно не должно было выходить дальше личных комнат. Возможно ли, что именно это качество привлекало в нём Фёдора? Юрий недовольно помотал головой. Почему все его мысли кружились вокруг этого человека? Он уже начинал напоминать себе влюбленную барышню. А меж тем, он был и оставался русский офицер! Дворянин, в конце концов! Но всё таки, Феде ведь может нравится его принципиальность, правда? * * * Ночь была холодная, тёмная. Пока он добрался до театра (а это всего 10 минут быстрой ходьбы), успел околеть насквозь. Но самое страшное было не это: Живаго безбожно опаздывал. Сегодня в Соловецком театре ставили пьесу Замятина¹. На сцене уже неспешно начинал развиваться сюжет. Эйхманис ждал его в зале: справа от начлага, как и всегда, расположилась, закинув ногу на ногу, Елизавета, а вот место слева зазывающе пустовало. Юрий, стараясь не отвлекать зрителей от погружения в искусство, поспешил занять его. Фёдор окинул его молчаливым взглядом. Как показалось доктору, в глазах собеседника промелькнуло восхищение. Юра со спокойной душой повернул голову к сцене и погрузился в сюжет. Но полностью сделать этого ему так и не дали. Пока один из заключённых со завидным упорством пытался воплотить на сцене образ страстной Блохи, соблазнительным, совершенно не женским голосом, склоняя героя Мезерницкого к блуду, Живаго буквально кожей ощущал на себе взгляд Начлага. На середине мужчина не выдержал и повернул голову, с чёткой целью узнать, что именно так заинтересовало Эйхманиса, но тут же оборвался на полуслове. Фёдор смотрел на него. Но как он смотрел. У Юрия вдруг неожиданно потемнело в глазах. Казалось, ещё мгновение и он бы позорно распластался бы на грязном дощатом полу прямо у ног ненавистной чекистки, но чья-то рука обхватила его за талию, и через несколько секунд в лёгкие пробился обжигающий свежий воздух. Его осторожно опустили на ступеньки. Пару минут доктор просто сидел и вдыхал ночную прохладу до тех пор, пока надоедливые мушки не исчезли с глаз. Живаго проморгался и поднял голову, недоверчиво считывая с лица Начлага неподдельное беспокойство. - Ты в порядке? Голова кружится? - Я... - Юрий попытался внятно ответить на вопрос, но, к сожалению, так и не понял, что именно он должен говорить. В голове образовалась блаженная пустота. Эйхманис пощелкал несколько раз перед его лицом, но так и не добился реакции. - Так. - задумчиво протянул Фёдор, - Что помимо головы? Тошнота? Слабость? Круги перед глазами? - А... Да... - Ты ел что-нибудь сегодня? - Ммм... Н... Не... Агхм... - Понятно. - мужчина нахмурился, - Идём ка со мной. Он помог офицеру подняться и, плотно закутав в свой тулуп, повёл прочь от театра. Накрапывал дождь. Не успели они преодолеть и десяти метров, как дождь превратился в ливень. Через силу перебирая ногами, весь промокший и замерзший, Юра шёл, уткнувшись в шею Эйхманиса и ощущая на талии обжигающую ладонь, что крепко прижимала к себе, не давая упасть. Он не мог поверить в реальность происходящего. Медленно, но верно они добрались до деревянного домика у пристани, где Начлаг предпочитал проводить ночь. Живаго слабо помнил, как они вошли, и как с него стянули насквозь промокшую одежду, он слабо водил осоловевшими глазами, когда его обтирали сухой простыней и после завернули в тёплое пуховое одеяло. Даже когда мужчина уже согрелся и почти самостоятельно принял из рук начлага чарку кагора, что обволакивал жаром горло и согревал все внутренности, он не мог точно сказать, что обеспокоенное лицо Эйхманиса ему не привиделось. Доктора разморило от тепла и вина, и он забылся тревожным сном. В себя пришёл, когда из-за горизонта с упорством медведя, бредущего через густые заросли, пробивались первые солнечные лучи. Живаго осторожно поднялся с постели и, сильнее кутаясь в плед, подошёл к окну. У него перехватило дыхание. Невидимый скальпель оставил на небе багровые полосы, из которых малиновым светом сочилась кровь. Сзади неслышно подошёл Эйхманис. - Тебе уже лучше? От неожиданности Живаго испуганно обернулся в его сторону, но, опомнившись, смущённо отвёл глаза. - Да... Да, спасибо. Мне уже намного лучше. - Это хорошо. - Фёдор кивнул, - Но впредь тебе лучше так не пренебрегать своим здоровьем. Когда ты в последний раз ел? - Хмм... - Юрий задумчиво поджал губы, припоминая, - В пятницу. Хотя, нет, в субботу. - Сегодня среда. - с нечитаемым выражением лица заметил Эйхманис. Доктор пожал плечами. В конце концов, это не он отобрал сам у себя паек с продовольствием. - Ладно. Я всё улажу. А теперь приведи себя в порядок. Твоя одежда уже высохла. Юрий не без удовольствия натянул нагретый жаром печи свитер и, захватив с собой плед, вышел на улицу. Живаго всегда любил рассвет, но в стенах Соловецкого лагеря он приобретал какой-то особый сакральный смысл. Земля, обагренная кровью, и кровавое небо смешались воедино, и это было просто безумно завораживающее зрелище. Наверное, если бы Юрий писал стихи, он обязательно бы посвятил этому несколько строк. Но лишь несколько, ибо все остальные его несуществующие произведения были целиком и полностью посвящены одному человеку. Эйхманис вышел за ним следом и молча протянул тарелку борща и небольшой ломоть свежего хлеба, которые Живаго умял за три секунды. Всё это время чекист сидел рядом на ступенях и курил. Белый тягучий дым кружил вокруг и настойчиво пробирался в нос, вызывая в сознании доктора гротескную ассоциацию с самим Начлагом. Тот тоже заполнил собой всё пространство вокруг него и намертво въелся в лёгкие. Юрию казалось, что даже если ему выпадет шанс обрести свободу, он просто не сможет жить, зная, что они с его Федей дышат разным воздухом. Живаго накинул на его плечи вторую половину пледа, чем заслужил ласковую усмешку и тонкие пальцы в своих волосах. От переизбытка чувств доктор, сам того не ожидая, чуть слышно выдохнул запретные слова. - Я люблю тебя А когда наконец понял, что именно он только что сказал, его пробила дрожь. Эйхманис всегда очень остро реагировал на проявление чувств. Живаго вжал голову в плечи, ожидая удара, но когда и через десять секунд того не последовало, а чужая рука не перестала нежно перебирать его волосы, доктор нашёл в себе силы объясниться. - Я... Прости, я не должен... Это было глупо... Пожалуйста, прости... Ты можешь ничего не отвечать, я ведь всё понимаю... - Я тоже. - перебил его Фёдор. - А? - Юра поднял голову. Ему показалось, что он ослышался. - Я сказал: я тоже. - повторил Начлаг и коснулся губами его виска. Доктор закрыл глаза и улыбнулся дрожащими губами, чувствуя как сердце на миг замерло, а потом забилось в сто крат быстрее. "Я тоже люблю тебя"