Игра с ненулевой суммой

и если я раздам всё имение моё

и отдам тело моё на сожжение,

а любви не имею,

нет мне в том никакой пользы

______________________________

Эндрю смотрит на свои руки. Ему кажется, что даже сквозь чёрную ткань повязок он может рассмотреть белесые нити шрамов, прошивающих тонкую кожу. А ещё увидеть очертания маленьких сморщенных кружочков — ожогов от сигарет. Извращённая карта боли, путеводитель по его жизни. Он часто вспоминает, как резал себе руки в детстве. Острие ножа холодило кожу, а затем, следуя прямо за лезвием и отставая лишь на долю секунды, проявлялся тоненький порез. Потом ещё один. И ещё один. Он наблюдал как проступают идеально округлые капли крови и как некоторые, собравшись в нечто единое, не удерживаются и скользят вниз, полукругом обвивая его запястье. Вначале Эндрю просто пытался найти что-то в боли. Что-то отвлекающее на себя. Что-то живое в себе. Затем ему начало казаться, что у него под кожей живут чудовища. Он практически чувствовал, как они шевелятся там, внутри него, задевая тонкие вены, напряжённые нервы и хрупкие детские кости. Он резал всё глубже и глубже, пытаясь достать их из себя, вырвать с корнем то чудовищное зло, что сидело в нём. Он ненавидел белый. Он почти радовался, когда видел, как кровь пачкает белоснежные простыни и длинные рукава пижамной кофты. Но он всё равно виновато поджимал губы каждый раз, когда смотрел, как Касс устало засовывает испорченную белоснежность в стиральную машинку и выбирает самый длинный режим стирки. Касс долго старалась не обращать внимания. Она не спрашивала, но он знал, что она хочет спросить. Она просто пыталась дать ему личное пространство. Эндрю почти был благодарен за это. Но чудовища под кожей никуда не исчезали. Касс же и отвела его в клинику. Видимо, ей всё же надоело стирать простыни. И снова белый. Кругом белый, белый, белый… Белые стены, белые двери, белый потолок. У врача белый халат. Эндрю хочется зажмуриться и никогда больше не открывать глаза. Касс молчит. Эндрю тоже молчит, разглядывая свои онемевшие пальцы. Доктор что-то говорит. Он говорит, что у Эндрю нет чудовищ под кожей. Показывает ему какие-то рентгеновские снимки, думая, что это что-то докажет. Даже шутливо предлагает Эндрю полистать учебник анатомии, чтобы тот убедился, что его опасения физически невозможны. Эндрю не знает, что ответить. Он не поднимает взгляд, только молчаливо расчёсывает запястье через кофту. Он не останавливается даже когда на ткани проступают алые пятна. А затем он понимает, что не чувствует обычной заземляющей боли. Эндрю кричит, но не слышит собственного крика. Внезапно Касс кладёт ему руку на плечо и он отшатывается, чуть не падая со стула. Он пытается сфокусироваться. Белый. Красный. Белый. Красный. Белый. У него перед глазами разноцветные круги. Он слышит обрывки фраз. Параноидальные идеи… мания… острый психоз… курс лечения… Наверное, это объясняло чудовищ внутри него. На мгновение, Эндрю даже поверил в это. Он просто не знал, что настоящий монстр не в нём самом. Настоящий монстр ждёт его возвращения домой, сидя на его кровати и проводя рукой по ненавистным белым выстиранным простыням, на которых можно разглядеть выцветшие пятна крови. Если бы он знал, то полюбил бы любых чудовищ у себя под кожей. Собственные монстры не причиняли ему вреда.

___

Верёвки на запястьях обжигали сильнее, чем тлеющие сигареты. Не успевшие зажить порезы снова открывались и кровоточили. Эндрю больше не сопротивлялся. Он не сможет убежать. Ему некуда бежать. Он зажмуривается так сильно, что в уголках глаз собираются слёзы. Он прикусывает язык, чтобы не орать. Это всё равно бесполезно. Однажды он уже сорвал голос и неделю мог только хрипеть. Монстру, кажется, это понравилось. Монстру вообще нравился Эндрю. Монстр шепчет это ему на ухо, пока Эндрю задыхается и тонет в собственной беспомощности. Он чувствует чужие руки у себя в паху. Он чувствует как чужие пальцы крепко обхватывают его лодыжки. Он чувствует как чужие ладони скользят по его бёдрам и сжимают задницу, как ногти царапают поясницу. Он чувствует пощёчину. Чувствует вкус крови из разбитой губы. Рук так много, их явно больше положенного. Тошнота подбирается к горлу вместе с чужой удушающей хваткой на шее. Он не может вдохнуть, а детские легкие не смогут слишком долго задерживать дыхание. Монстр шепчет, что хочет излечить Эндрю от чудовищ — демонов — внутри него. Он говорит, что Эндрю может искупить свои грехи, если его плоть будет страдать. Эндрю думает, что страдает достаточно, дабы вознестись в Рай прямо сейчас, но Монстр продолжает свою проповедь. — Возлюби ближнего своего как самого себя… Эндрю ненавидит всё и всех. В том числе и себя. — Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Так прояви рвение и покайся! Эндрю задыхается, он не может вымолвить ни звука. — Всякий грех, совершаемый человеком, — вне тела его. Только блудник будет грешить против собственного тела! Чужие руки обхватывают его изрезанные запястья… Теперь Эндрю точно знает, что настоящие чудовища всегда снаружи. Он хватается за верёвки опухшими пальцами, чтобы держаться хоть за что-то. Раскалённое таблетками сознание плывет. Шёпот Монстра становится всё отдаленнее. Первые пару лет Эндрю всегда отключался ближе к концу. А просыпаясь вновь видел белый потолок. Он ненавидел просыпаться. Он ненавидел белый. Чьи-то пальцы щёлкают у него перед глазами. Он резко поднимает голову. — Эй, ты чего? Аарон. Тени прошлого исчезают. Наваждения из идеально воспроизведённых сотни раз воспоминаний рассеиваются. Один из старых шрамов вспыхивает покалыванием. Эндрю пялится на брата. Тот вопросительно склонил голову набок. Его волосы, обычно собранные в небольшой низкий хвост и спрятанные под больничную шапочку, сейчас растрёпанны. Аарон выглядит очевидно уставшим и слегка раздражённым. Конечно, сегодня у него была ночная смена и сейчас примерно половина седьмого утра. Эндрю понимающе усмехается. Он тоже никогда не спит в такие ночи. Просто не может заснуть. — Ничего. Было что-то интересное? — Эндрю поднимается, разминает ноги и достаёт из кармана куртки пачку сигарет. Последние три часа он, не двигаясь, просидел на деревянной скамье позволяя тьме просачиваться в его сознание. Мышцы в теле отозвались неприятной скованностью. Он поджигает кончик сигареты и затягивается. Иногда он пробирался на какую-нибудь крышу: курил там, сидя на парапете и свесив ноги в пустоту. Реже он оставался дома, подолгу смотря в неравномерно выкрашенный синим цветом потолок, и ждал, пока не услышит как в замке проворачивается ключ. Но чаще всего он срывался и приходил сюда, к городской больнице. — Не особо, — Аарон зевает, а затем хмурится, пытаясь что-то вспомнить. — Легочная гипертензия, эээ, два или три сердечных приступа… О! И у одного парня почки были похожи на скомканный бумажный пакет… — Ясно, — Эндрю кивнул и протянул свободную руку, чтобы пригладить слегка торчащие в разные стороны волосы брата. — Идём домой.