Ardiente esperanza

С первыми лучами майского солнца, Мирабель, наскоро собрав свои пожитки, которые за все годы её жизни на улице так и не смогли особо пополниться важными или дорогими сердцу вещами, решительно двинулась в путь. После последних часов, точно оседших у неё в голове неприятным осадком, ни секундой более задерживаться здесь девушка не хотела. И даже толком не успев обдумать дальнейшие действия, спешила как можно быстрее добраться до кромки раскинувшегося почти полукругом вокруг Эсперанто леса, не желая дожидаться пробуждения, всегда к ней дружелюбно настроенной, остальной части их, несомненно замечательного, города. По её расчётам где-то именно тут, на грани территории этого шумного места и царящей здесь тишины природы, должен был быть проход к горам, за которые, по гуляющим среди улиц слухам, давно ушли волшебники, стремясь скрыться от людской ненависти и зависти. Поговаривают даже, что в землях этих, окружённых всегда зелёным покровом, невозможно не заблудиться, если только само волшебство не проведёт тебя тропами в их поселение в самой глубине спрятанное. Она, конечно же, ни разу в это не верила, и на все рассказы, то и дело подслушиваемые по ночам возле многочисленных баров и таверн, расскиданных здесь как цветов на поле после многочасового дождя, отвечала усмешкой. Ещё от отца, будучи маленькой девочкой, она узнала, что если очень захотеть и иметь добрые помыслы, то деревья сами укажут тебе путь, стоит лишь очиститься разумом и душой, и прислушаться к стрекочущим на ветках птицах. Не то чтобы она собиралась это проверять, по своей-то воле точно, но её определённо не спрашивали, когда на днях горожане начинали слишком презрительно на неё косится и корчить обозленные лица. Может, это было связано с очередным, каким-либо уже по счету за все эти годы людской борьбы между и друг с другом, убийством теперь уже владельца борделя на крайней к ней улице. Может ещё с чем, но ей точно не было дела до того, кто, в чём, и на каких основаниях её опять подозревает. Да, может ей просто уже надоело за столько лет пытаться кому-то и что-то доказывать. Всё равно никто бы и ухом не повёл. Всегда ведь выгоднее обвинить во всех грехах смертных кого-то вроде неё, таких, что меняют районы и окружение по несколько раз за год, чем на самом деле разбираться за что же это могли убить владельца дома для утех, не так ли? С господином Эрнестом она была знакома заочно, и то едва ли не хуже, чем с крысами в своём временном пристанище, — который домом язык-то не повернётся назвать и даже если его обустроить драгоценной мебелью и окружить роскошью, — а потому и строить из себя великого детектива или ещё хуже, — убиваться горем из-за него, ни капли не собиралась, а уж тем более объяснять там кому бы то ни было свою не причастность. Горазде сильнее печалила как раз таки участь самого жилья, которое хоть и не было домом, но точно крышей, на эти последние полгода после очередного её перехода из одной части в другую. Его, неравнодушные к восстановлению справедливости горожане, грозились сжечь. Однако и здесь поделать ей нечего, нужно было вновь уходить, дабы не навлечь ещё больших неприятностей, чем те, что уже были. Надо бежать, подальше с глаз долой прятаться, и не попадаться хоть какое-то время на взгляды прохожих, чтобы вновь не нести ответственности на неё другими возложенную. Люди, на самом-то деле, такие самостоятельные и независимые от чужого мнения существа, — сами придумали, сами возложили. Гениальное так просто, не правда ли? От этого уже просто тошнило. В чем её только за всё время скитаний не обвиняли: и в краже мяса из лавок на рынке; и в грабеже булочной, все три раза за те шесть месяцев, пока она здесь жила стараясь не знакомиться ни с кем, и не светиться особо нигде, после перехода из прошлого района, в котором её успешно оклеветали ведьмой и хотели сжечь; и в травле местных пьяниц; и даже один особо отличившийся раз, заподозрили в сбыте ворованного золота, когда долгое время в округе стоял шум вокруг массового убийства какого-то графа и всего его семейства. В общем-то находиться в неприятном скрежетании зубов и гадких, брошенных в основном всегда в спину, и почти никогда в лицо обвинений, она точно привыкла. А вот привыкать сталкиваться с вооружённым мужчиной, досадное недознакомство с коим произошло на минувших днях, по возвращению домой после очередного не очень успешного выхода в город в попытках всё же найти себе работу и попытаться прокормиться и осесть в этом, западном районе, определённо не хотелось. Если уж быть до конца откровенной, Мирабель, может быть, где-то в самой глубине своей души и понимала, почему её везде, где бы только не появлялась, не любили, но ведь это не означало, что она должна была это принимать, верно? Да, хорошего в вечно тихой и отчужденной, всегда себе на уме и пребывающей зачастую в не самых лучших районах Эсперанто девчонке точно было мало, но кто сказал, что она стала такой по своей воле? Что она всегда мечтала так жить? Что она довольна тем, к чему в итоге её привела судьба? Кто им это сказал? Кто дал разрешение смотреть на неё такими испепеляющими глазами и так мерзко и откровенно усмехается ей в спину? Кто, в самом-то деле, позволил им судить, даже ни разу не побывав в её шкуре и не ощутив в полной мере всего того, что пережила ещё будучи пятнадцатилетней, или уже после, когда незримое количество дней искала хоть где-то в этом огромном мире место для себя? Почему остальные так любят открывать рот, даже не разобравшись в чей-то проблеме? Лезть в чужую жизнь и учить жить так, как кем-то там кому-то на ухо было прошепченно? Строить догадки, основываясь лишь на визуальной части её образа? Вероятно, она никогда этого не поймёт. И видя каждый день эту неизвестную ей ненависть и злобу, думает, что и не хочет. Не принесёт это ей радости, а остальных, не слишком и приятных эмоций, хватает за всю жизнь сполна. Так что, да, наверное единственное, что Мирабель Эсперанто, должно быть точно, давно, и прочно усвоила, так это то, что другим людям никогда не будет до неё дела. Вот только проще от этого ни разу не становилось. Почему же отец так свято верил в то, что волшебство захочет вернуться в такой прогнивший изнутри мир? Жил ли он хоть когда-то жизнью тех, кому удосужилось встретить свою кончину на мрачных улицах этого, или любого другого во всей этой огромной вселенной, города? Видел ли своими глазами страдания бедняков, не знающих а доживут ли они до завтра, найдут ли дом или признание своих талантов, просто спокойной жизни, без угрозы? Встречался ли с настолько до костей въедшейся под кожу фальшью многих людей, способных с улыбкой на лице засадить и несколько раз внутри, чтобы наверняка, прокрутить нож? Она не знает. Но всё же очень хочет. А потому и выбора не остаётся. Нужно идти дальше, уметь отпускать прошлое и стремиться жить в настоящем, не уповая на снисходительность судьбы или любых вышних сил. Идти и искать причину этой непосильной надежды и веры в перемены. А где, как не в её источнике, это можно осознать в полной мере? В конечном счёте, юница никогда не могла забыть то, какой теплотой внутри неё разливается воспоминание о папиной улыбке. А когда он говорил о магии, он всегда улыбался. Мог часами рассказывать о своих размышлениях, делится мечтами, разливать по душам на двоих поделенные тайны. Мирабель, будучи единственным, пускай и не родным ребёнком, – о чём узнала в свои неполные двенадцать, из подслушанного нечаянно разговора о ней, за закрытыми дверьми её спальни, приставленных к малышке для присмотра служанок, – всегда могла пользоваться привилегией любимицы. И всегда этим пользовалась. Да, может и не была родная. Но её никогда и ни сколько это не обижало, и не ущемляло. Родитель не тот, кто дал жизнь, а тот, кто смог вырастить. Хотя папе, конечно, так и не призналась, что всё узнала вот таким весьма и весьма глупым образом. Ничего бы это между ними и не изменило. Даже умирая, он улыбался, гордый тем, что смог её защитить. Так что не в родстве для семьи счастье. Если человек любим, то любим вне зависимости от причин, — так всегда говорил ей Фрид, если она прибегала к нему недовольная тем, что дети из разных высокопоставленных домов не хотели с ней дружить, только лишь потому, что она им казалось слишком не такой. Все во дворце крадущимся вне комнат их королевского величества шёпотом отмечали, что девчонкой принцесса росла крайне сознательной, как для своих юных лет. И правитель очень этим гордился. Он всегда целовал её в нос, — в летнее время особенно ярко украшенный, как никогда сильно заметными россыпями шоколадных веснушек, — когда будучи малышкой она капризничала, не желая влезать в обилием кружев расшитые бальные платья для приёмов, и следом ероша слишком непослушные и вьющиеся даже после многочисленно приложенных усилий придворных служанок, в попытке их уложить в красивые и замудрённые причёски, как того полагал внешний вид особы её статуса, тёмные кудри. И пускай выросла, и уже сколько времени и в половину не такая милая, — как могла быть, оставаясь бы всё прежним, — и даже если больше не носит платья, что положено ей по положению, или давным-давно обрезала некогда по талию ниспадающие волосы, она всё ещё чувствует себя папиной любимицей. И ничего не в силах этого изменить. Как, не в силах изменить и воспоминания, пускай и вызывающие иногда фантомную, чуть жгущую от того, что так больше никогда не будет, боль. Ещё с детства, с самых маленьких лет, сколько себя помнит, очень любила когда король проводил с ней время, увлекая разговорами и унося сказками и преданиями в другой, более лучший, добрый, и главное справедливый, мир. Разве она не может хоть так отвести душу, от мыслей об этом? Разве не достойно всё это того, чтобы узнать, а будет ли всё так, как того хотел Фрид Эсперанто? Разве будучи любимицей отца, может ли так небрежно отнестись ко всему тому, что ему когда-то было дорого, и дорого настолько, что ни минуты не колеблясь, мужчина за это жизнь отдал? Неужели, смогла бы Мирабель с верностью самой себе сказать, что тоже любит своего папу всем сердцем, если хотя бы не попытается приблизится к тому, чтобы заглянуть за завесу его мечты? В конце концов, даже после стольких лет, мысли об этом всё ещё не покинули её, так можно ли их было и дальше отвергать, внушая себе, что вера и надежда на лучшее ничего не стоят? Её здесь больше ничего не держит, так чего тогда стоит попытка претворить все их долгие дни размышлений в реальность? Может, она и не верит, но он верил в это. И всегда верил в неё. Терять ей теперь нечего. Всё, что могла, уже потеряла. Пришло время приобретать. И начинать стоило с самой себя.