Reversed

Виктор опускает руки, положив запястья на худые колени. Трость смиренно покоится рядом, с некой жалостью своего положения опираясь на тюремную койку. Свет из окон блеклый, холодный. Он пробирается сквозь решетки — полноценные, в корне отличимые от ажурных декораций, и плотной, вязкой массой растекается по полу. Серая, почти без примеси других цветов, ловушка из стен начинает отдавать холодом и отчаянным послевкусием вины. Виктор упирается локтем в бедро и опускает лоб на ладонь — от всего пережитого голова словно наливается сталью, и тяжёлой пластиной, что закрывает лицо от смеха над собственной неудачей, тянет разум вниз. Но это не то, что пугает его больше всего. Сейчас, пережив состояние аффекта, Виктор понимает, что не жалеет. Корит себя за халатность, за выбор комфортных, но небезопасных условий. Винит за внедрение в свои теории других, за риск не только своей, но и чужой жизнью. Даже, вернее, жизнями. Но не жалеет. За то, что попытался — нисколько. Замок на двери щёлкает, и в полной тишине, хранимой четырьмя стенами, этот звук, казалось, был способен оглушить. Виктор не сразу поднимает голову. Он знает, кто пришёл к нему с визитом. Хеймердингер покачивается в дверях и, обернувшись вокруг своей оси, с неподдельным интересом рассматривает принудительные покои. К тому моменту принуждённый к ним успевает выпрямить спину. Даже в таком положении Виктор не желает терять своего лица. — Заточение… прелюбопытный принцип! Профессор создаёт впечатление независимого оптимизма, выискивая что-то нейтрально-полемическое даже там, где хуже быть и не могло. — Физическое тело в темнице, но… — …разум всё ещё свободен, — тихо дополняет Виктор и поднимается, с какой-то особой тяжестью в теле опираясь на трость. Он немного наклоняется, выражая профессору своё уважение. Хеймердингер улыбается, складывая руки за спиной. — Я люблю хорошие головоломки, — и проходит внутрь, погружаясь в холод, генерируемый как самым помещением, так и всем, что его составляло. Он останавливается напротив первого окна, и вечерний свет обволакивает его с ног до самой макушки. Привычно синяя форма темнеет на глазах. — Помню те времена, когда ты впервые посетил стены академии. Ты пришёл с другим моим учеником — своим отцом, — Хеймердингер склоняет голову, глядя исподлобья на своего собеседника. И как бы Виктор не старался держаться уважительно — всё равно отводит взгляд. — Да будет спокойна его душа, — добавляет профессор и начинает мерить помещение шагами. — С первых дней ты показал свой потенциал, Виктор. И, признаюсь честно, мой мальчик, я увидел в тебе себя. Хеймердингер подошёл к столу, смерил взглядом поднос с нетронутой едой. — Конечно, достаточно скромный, но всё же учёный, что готов к экспериментам в неизвестной ранее области. И чем старше ты становился, тем больше твой потенциал был заметен. Он обернулся к своему когда-то ученику и, до недавнего времени, помощнику. Тот смотрел на него в полуобороте. На долю секунды Хеймердингер увидел в нём того первокурсника, которого помнил до каждого жеста: скромного, но амбициозного. Необработанный алмаз, к огранке которых было всегда приятно приложить руку. Вот только насколько возрастала их ценность — настолько возрастала и опасность их ценности. — Иногда мы заходим слишком далеко, Виктор. Наука не должна ставить жизнь под вопрос, — Хеймердингер вскинул вверх указательный палец, акцентируя на своих словах особое внимание. — Скажи мне честно, что за «независимый проект» ты исследовал? Он снова сложил руки за спиной, давая собеседнику слово. Словно они вернулись в те времена, когда один докладывал о полученных знаниях. — Я собирался провести эксперимент касаемо… — Виктор замялся, осознав всю скверность положения вещей. Но отступать было некуда. — …касаемо стабилизации кристаллов. Хеймердингер хмыкнул. — Хорошо. Но зачем тебе понадобилось их стабилизировать? За годы, нажитые в роли профессора, формировать правильные вопросы стало беспроигрышной тактикой. Виктор знал лучше, чем кто-либо другой, что даже при особой осторожности обойти их не представлялось возможным. — У меня есть теория, профессор, над которой я работал достаточно долгое время. Придерживаясь её, есть предположение, что при стабилизации кристаллы способны на… — он снова замешкался, пытаясь корректнее сформулировать предложение. — На?.. — Хеймердингер нахмурил брови, догадываясь, что ответ его не обрадует. Виктор вздохнул — корректнее не выйдет. — На магию. Синтетический её вариант, который, при должном подходе, будет возможно контролировать наукой. Профессор, не отвлекаясь, выслушал, и с досадой покачал головой. Это было именно то, чего он боялся и чего не надеялся услышать. Подтвердившиеся опасения заставили его ходить на месте: то назад, то вперёд, оттягивая ответственность этого разговора на все возможные минуты. И пока Виктор видел его озадаченность, он видел своё прошлое, что яркими вспышками пережитого подкидывало все необходимые слова. — Наука, мой мальчик, не способна контролировать неподвластную ей стихию, — он остановился к Виктору спиной, словно слова, сказанные в лицо, были способны ранить. — Пора давно принять то положение вещей, в котором прописано, что две кардинально разные среды не могут быть друг другу подвластны. Как нельзя понять искусство наукой, так и нельзя с её помощью управлять магией, — Хеймердингер сложил ладони вместе, тем самым показывая единственную оставшуюся опцию — смириться. Он развернулся к окну и неспешным шагом направился к медленно тающему, пусть и холодному, но свету. — За все свои годы я не раз сидел над тайнами науки, пытаясь их разгадать. И, со временем, открыл для себя, что некоторые из них так и должны оставаться тайнами. Эта истина, стоило только её осознать, никогда ещё меня не подводила, — Хеймердингер поднял взгляд на чистое небо, в котором только зажглись две первые звезды. Виктор не ответил. Сейчас он допускал свою главную ошибку — соглашался. Соглашался не из собственного — из вынужденного желания. — Что меня ждёт, профессор? За уставом полагается изгнание. Хеймердинегр повернулся к нему: сейчас его взгляд вновь выражал независимый от ситуации оптимизм. Он был рад, что его мнению вняли. Как и тому, что больше нет надобности предотвращать необратимое, разрушительное. Профессор не был готов наблюдать, как застенчивые и робкие люди превращаются в монстров. И никогда не будет. — Все совершают ошибки, Виктор. И я благодарен, что эта обошлась без летальных исходов, — он выпрямился, кивая в подтверждение хоть каких-то плюсов. — Я ценю твою изобретательность, как и ценю смелость. Но перед Советом прошу без вольностей: признай свои ошибки, то, что работа была опасной. Можешь даже добавить, что недооценил её опасность. Хеймердингер с бодростью размял плечи. — Но самое главное, — он вознёс палец вверх, убеждаясь, что располагает необходимым вниманием, — никакого упоминания магии. Ни единого слова, Виктор. Это понятно? В ответ профессор получил короткий понимающий кивок. — Я смогу за тебя поручиться. И тогда ситуация обойдётся только прожитыми переживаниями и лёгким испугом. Зная твою натуру, этого более, чем хватит. — Благодарю, профессор. Виктор чувствовал облегчение, которое пыталось подавить опустошение, возникшее после этого разговора. Если его теория звучала достоверно, то в чём же тогда заключалась правота профессора? Ему хотелось верить, опираясь на силу его опыта, как на профессиональный костыль. Но так быстро отказать своим идеям, прошедшим лёд и пламя, бессонные ночи и тонны выброшенных бумаг, было невозможно даже при всём смирении. Диссонанс, созданный противоречивостью мыслей, начинал вызывать мигрень. — Ах, да, Виктор, — окликнул Хеймердингер, остановившись перед самой дверью. Он развернулся в полуоборот, всем своим видом выражая вопрос. — Джейс Талис, который был там с тобой… какую роль он играл в твоём эксперименте? Виктор устало опустился на койку. Посмотрел на профессора. — Никакой. Я только лишь попросил его о физической помощи. Хеймердингер задумчиво потёр подбородок. Ответ был уклончивым и неточным: за ним было что-то скрыто. Профессор вознёс было палец, собираясь уточнить, как он обычно это умел. Но после подумал, что с обоих и без того хватит сложившегося. — Держи в уме мои слова, — вместо прощания напомнил Хеймердингер и постучал по двери изнутри.

***

Джейсу начинает казаться, что он ждёт целую вечность. Тело больше не ноет, но резкие движения так же резко отзываются тупой болью, напоминающей, что о себе иногда необходимо заботиться. Потирая бок под ребром, Талис хмурится, и почти что успевает упустить из виду появившегося в холле Хеймердингера, которого так долго ждал. — Профессор Хеймердингер! Профессор! От долгого молчания его голос осипший. Им так же тяжело управлять, как и брать под контроль привычную свободу движений. Джейс быстрым шагом настигает Хеймердингера, сцепив зубы на боль, которая отдаёт выстрелами в спину. — Да? Я слу… — профессор оборачивается и смеряет его удивлённым взглядом. — Джейс? Мой мальчик, что ты тут делаешь? Талис не хочет медлить — игнорирует вопрос, и приступает сразу к тому, ради чего он убил почти что весь свой день. — Я требую так же поставить меня перед Советом. Виктор не должен отвечать за всё один. Он сосредоточен, хоть и выглядит совершенно выбитым из толку, прерывисто вздыхая и, согнувшись, опираясь на колени, чтобы перевести дух. Джейс смотрит на профессора, а тот задумчиво вскидывает брови вверх. — Это весьма неожиданное условие. Весьма-весьма… И в качестве кого ты хочешь предстать? — Я участвовал в этом всём. Был при взрыве, — Джейсу кажется, что разделить наказание равно тому, чтобы его смягчить. Жертвенность партнёра он не ценит, списывая её на неадекватное благородство последнего. Хеймрдингер склоняет голову. — Верно. Но со слов организатора и свидетеля произошедшего — ты только лишь предоставил физическую помощь, мотивированную просьбой. — Но я… — Джейс, — мягко прерывает Хеймердингер, складывая руки за спиной. Он поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза юноши для лучшего донесения своих слов, — я высоко оцениваю твоё благородство и ответственность. Это очень, очень хорошая черта! Но когда всё окружение благоволит тебе обойти последствия — не стоит его дразнить. Я, конечно, глубоко сомневаюсь, что ты не участвовал в этом… Профессор наблюдает за тем, как Талис поджимает губы в невыраженном протесте. Он продолжает: — Но если и Виктор, и Кейтлин утверждают обратное, значит, это так. Других свидетелей у меня нет. Твоё откровенно неразумное благородство не сыграет на пользу, а только лишь против тебя. Потому лучше поезжай-ка домой, мой мальчик, и позаботься о своём благополучии. Ты явно требуешь отдыха. Хеймердингер считал, что звучит убедительно, и в довольствии прикрыл глаза, когда Джейс выпрямился, словно собравшись прислушаться к его словам. — Тогда я требую присутствовать при Совете. Вместе со всей толпой, что там соберётся. Профессор с некоторым раздражением нахмурил кустистые брови и снова посмотрел на юношу, который никак не хотел усмирить своё упрямство. В ответ его встретил точно такой же взгляд, но только вместо недовольства — требовательность. Он окинул Джейса с ног до головы, оценивая, насколько тот выделится даже среди толпы обычных пилтоверских жителей. Не то, что среди академии и всех, кто её составлял. Хеймердингер вздохнул. — Это исключено. — Что? Почему? — Потому что, на собрании пилтоверского Совета присутствуют только те, кто к нему относится, и только те, кто относится к Пилтоверу. Джейс прыснул. Словно у Зауна был собственный Совет. Он сложил руки на груди, заметно напрягшись. — Вы знали моего отца, — вдруг неожиданно выдаёт он, словно прежнюю тему диалога они закрыли. Хеймердингер отвлёкся от правки своего воротника, вопросительно подняв бровь. Он невидящим взглядом посмотрел куда-то перед собой, словно эти внезапные слова отправили его на десятилетия назад, чтобы пережить всё прошедшее по второму кругу. — Верно. Я его знал. Прекрасный был человек, ещё и лучший инженер Зауна. Было бы кощунством не познакомиться с таким. Джейс сдержанно кивнул. — И Вы знали меня, когда я ещё бегал под стол. Может, не лично, но на словах. Хеймердингер заморгал, вырванный из эпизодов своего прошлого. Он развернулся к Талису, упираясь кулаками в бока. — На что это Вы, молодой человек, пытаетесь меня вывести? — Да ни на что. Вы вышли со мной на связь, потому что, наконец, дошёл слушок, что сын «лучшего инженера Зауна» перенял наработки отца. Да ещё и пропыхтел над их улучшением, и теперь его семейное дело достойно участия в расширении Вашего грандиозного Пилтовера, — Джейс прыснул, взмахивая рукой на пышность интерьера вокруг. — После чего позвали меня предстать перед Вашим Советом, собрав там только пару своих людей для массовки… Джейс развёл руки в стороны, переполненный возмущением, и тут же пожалел, когда оно отозвалось новой болезненной вспышкой. Игнорируя боль, он снова обратил внимание на профессора, который, при всём своём недовольном виде, не спешил его перебивать. — …чтобы потом взять у меня на вооружение мои разработки и, откупившись, решить выпроводить меня обратно в Заун. Я больше, чем уверен, что все ваши пилтоверцы будут обживать новые апартаменты и даже не задумаются, что те стоят для них благодаря заунину. — Попридержи-ка свой пыл, юноша, — пригрозил Хеймердингер, оскорблённый такой прямотой слов и грубым тоном, которые, к тому же, высказывал кто-то значительно младше него. — Ты забываешься. — Забываетесь как раз Вы, когда считаете, что для услуг я «достаточно пилтоверец», но для банального присутствия среди толпищи людей оказываюсь «черезмерно заунин». И какая тут справедливость в Вашем «городе Прогресса»? Я не эксперт, но с такой-то заявкой терпимость должна быть ко всем. А не выборочно, как решит Совет. Хеймердингер, чью идеальную картинку мира пошатнула приземлённость и прямота Джейса, злостно сжал кулаки. В управляющем обществе поощрялось лукавство и лицемерие, но всех это более чем устраивало, ведь тогда никто не сталкивался с откровенно неприятной, даже горькой правдой. Профессор оправдал тон и слог Талиса окружением, в котором тот вырос, и медленно выдохнул, не желая опускать себя до уровня яростных восклицаний. Он бы мог махнуть рукой, а после потешить упрямство требуемым. Но Хеймердингер знал, что Джейс не промолчит и при Совете. — Твоё присутствие необязательно, потому что данное заседание — это формальность. Наглядный пример для людей того, что будет, если они нарушат устав. Виктор, раз он тебя так тревожит, отделается парой замечаний и незначительных ограничений. В духе «отдохнуть недельку-другую дома», поскольку от перенапряжения явно недооценивает серьёзность того, что делает. Джейсу показалось это относительно убедительным, даже если не отменяло ни его слов, ни протеста. — И откуда мне знать, что Вы сейчас говорите мне правду, а не пытаетесь отвязаться? Тут Хеймердингер вспылил, окончательно оскорблённый, что его ещё и заподозрили во лжи. — Я понятия не имею, чем тебя так волнует Виктор, но раз тебе принципиально важно — имеешь право спросить сам, когда Совет его отпустит. Заседание будет завтра в полдень, и на этом, молодой человек, я с Вами прощаюсь. Никаких обид. Развернувшись с чувством гордости, Хеймердингер поспешил прочь, не желая ничего больше слышать. Джейс смотрел ему вслед, с досадой осознавая, что даже когда жителей этого города напрямую тыкали носом в их недостатки — они всё равно предпочитали оставаться ослеплёнными своим эгоизмом.

***

Из зала заседания Совета Виктор выходит уже один. Никаких миротворцев. И больше никакого всеобщего интереса — его пятнадцать минут славы истекли. Он был не из тех, кто любил концентрацию внимания людей на себе, как и не из тех, кто мог спокойно пережить неудачи. В нём воспитали чёткое следование устоям и правилам, чувство уважения и такта. То, что было основой угодного члена общества. Он следовал. Терпеливо, из года в год, получая такое же выученное уважение в ответ. Но стоило только один раз отойти от ожиданий, чтобы даже не столько в угоду себе, сколько городу, в итоге расплатиться всем тем, что было в перечне его слабостей. От самого осознания этого факта у Виктора задрожали руки. Хоть всё уже закончилось, он словно только начал это проживать. — А теперь представь, мой мальчик, что могло бы быть, если бы ты меня не послушал, — тянет Хеймердингер, поравнявшись рядом с ним. Виктор с досадой поджимает губы. В один момент он остался ни с чем — сапожник без сапог. Сапожник, который уже не знал, решится ли он на что-то настолько же невероятное ещё когда-нибудь. — Чем мне заниматься всё то время, профессор, на которое меня отстранили от исследовательской деятельности? Это буквально то, что составляет основу моей жизни… Хеймердингер, опираясь на каблуки своей обуви, покачивается то вперёд, то назад, раздумывая. — Я бы посоветовал тебе отдохнуть да набраться сил. Это очень важно для твоего здоровья, — он косится на подрагивающую под рукой трость, примечая, как в ту же секунду это через силу пытаются скрыть. — А потом… ты можешь заняться повышением своей квалификации, и засесть за учебники. Вот тогда — уже с новыми мыслями, со светлым разумом, вернуться к занятости в академии. Поверь, юноша, бежать ей некуда. Профессор усмехается и собирается уже уходить, как останавливается на полушаге. Виктор знает, что за этим последует какое-то забытое уведомление. — Кстати говоря, о юношах. Мистер Талис вчера очень настойчиво проявлял благородство, касаемо твоей дальнейшей судьбы, — Хеймердингер хмыкнул, припоминая проявленное неуважение в свой адрес. — На личном примере объясни ему свою сохранность, а после, будь добр, проследи, чтобы он отправился в свой Заун. В последнее время от этого молодого человека чрезмерно много хлопот. — Конечно, профессор… Виктор говорит неосознанно и даже не замечает, что Хеймердингер уже ушёл. Ещё при самом происшествии, Джейс недоумевал его отверженностью и взваленной на одного себя ответственностью. Но верить, что после всего случившегося тот останется и будет ждать, было опрометчиво. Во всяком случае, Виктору так казалось. В городе Прогресса каждый заведомо знал, что если нет пользы, то нет больше никакого резона тратить своё время, которое измерялось в золоте. Виктор не замечает, что дрожь его покидает. Собравшись с духом и выдохнув на пережитое, он, с едва заметной спешкой, направляется к выходу. Джейс, уже уставший отвлекаться на каждого, кто выходил из здания, в этот раз не повернулся. Развалившись на мотоцикле, пестрящим от количества разных деталей, из которых тот был изначально собран, пересобран со временем и, время от времени, отремонтирован, Талис, опираясь одной ногой на брусчатку, что-то зарисовывал в своём рабочем блокноте. Виктор, спускаясь с каждой ступеньки сперва на здоровую ногу, а уже после подтягивая и больную с тростью, заметил некоторое замешательство в лице того. Словно то, что он намечал, было очень противоречивым, и Джейс ещё не мог понять своё к тому отношение. Его движения не были ровными и обрывистыми, как при черчении. Было похоже, что он что-то зарисовывал. — Не помешаю?.. Виктор предполагал, что звучит неожиданно. Но Джейс, вместо ожидаемого удивления, только лишь резко захлопнул блокнот. — Что тебе там сказали? Удивлён был Виктор, не ожидая такой прямоты, к которой, думал, уже успел привыкнуть. Он поправил галстук, отвлекаясь на это движение, чтобы дать себе время разобраться. — Достаточно легко избежать наказания, когда твою вину оправдывают особенностями твоего ума. Точнее, его дисфункцией, — заметив, что его терминология звучит абстрактно, что подтверждали замешательство и непонимание со стороны Талиса, Виктор поспешил пояснить: — Профессор за меня поручился, покрывая обстоятельства моим перетруждением. Джейс со злостной усмешкой покачал головой, пряча свои записи во внутренний карман жилета. — А ты им сказал что мы с тобой ожидали в результате получить? Про магию они знают? Судя по тому, как Виктор виновато склонил голову — нет. — Замечательно, — Джейс хлопнул себя по бёдрам и отвернулся, мысленно осуждая Хеймердингера, который явно рассчитывал на такой результат. — Что будет со всем тем, что миротворцы конфисковали? С твоими записями? Виктор, неосознанно желая получить поддержки, погладил правое плечо. — Боюсь, что в ближайшие дни их уничтожат. Как и боюсь, что это всё было… — он замялся, не желая признавать ту реальность, с которой требовалось смириться, — …напрасно. — А теперь-то что? — спросил Джейс, в свою очередь не желая предрешать фатальность того, к чему вёл Виктор. — Полагаю, тебе следует вернуться в Заун. Это был хороший, почти успешный опыт, но, вероятно, нам в самом деле не стоило в это вмешиваться. Я глубоко перед тобой виноват, Джейс. Талис импульсивно развернулся к нему обратно, руководимый чувством острой несправедливости, которая так же остро отозвалась болью в лопатках. Но он почти не подал виду, будучи куда сильнее отвлечённым на своё нежелание мириться с происходящим. — Ну уж нет, так дело не пойдёт. Это тебе старик Хеймердингер промыл мозги? Мы даже не закончили грёбаный эксперимент, а у тебя уже опускаются руки. Город Прогресса, говоришь? — он прыснул. — Я проторчал тут достаточно долго, чтобы потом просто забыть обо всём и продолжить возиться в Зауне. Наш хэкстек был революционным, и то, что мы делали его вместе, могло повлиять как на твой город, так и на мой. Магия мне жизнь когда-то спасла, я видел, как она работает. Джейс посмотрел на Виктора с той надеждой, которой его снова пытались лишить, не считаясь ни с его мыслями, ни с его чувствами. От внутреннего недовольства он сжал ладони в кулаки. — Ты знал, на какой риск идешь, но стоило только столкнуться с неудачей, как тут же решил всё бросить. Да как вы с таким подходом вообще что-либо построили в своём городе?! — он взмахнул руками, и Виктор отшатнулся назад, боясь попасть под горячий жест. Джейс с досадой покачал головой и прошёлся пальцами вдоль взлохмаченных волос — ему нужно было успокоиться. — Что они сделают с кристаллами? Виктор виновато пожал плечами. — Их оставят. На хранение в лаборатории Хеймердингера. Это было проблемой. Джейс запрокинул голову, глядя на стены академии. — Ты же его помощник, нет? — На ближайшее время — точно нет, — Виктор взмахнул рукой, словно показывая упущенную возможность. — У нас нет ни оборудования, ни кристаллов. Этот эксперимент, при любом к нему отношении, можно считать закрытым. Джейс посмотрел на него и в задумчивости нахмурил брови. Все мелкие шрамы на его лице от того, казалось, стали заметнее. — С Хеймердингером и его лабораторией разберёмся. А оборудование придётся собирать заново. Виктор усмехнулся, словно эти слова были мечтой ребёнка, который не брал во внимание тысячи сложностей, с которыми уже довелось столкнуться. — Джейс, нам больше негде этим заниматься. К тому же, Совет отстранил меня от научной деятельности. — Совет ручается только за Пилтовер? — потянул Джейс, поворачиваясь к рулю своего мотоцикла. Виктор был в замешательстве от очевидности спрашиваемого. — Ну конечно, Джейс, что за во… Закончить ему не дал неожиданный рёв мотора, который зазвучал диким зверем посреди тихого двора академии. Виктор широко распахнул глаза, теперь уже понимая природу вопроса, вместе с тем догадываясь, что будет после. Джейс покосился на него через плечо: — Значит, в Зауне нас не тронут.